Класс: путеводитель по статусной системе Америки

Весь разыгранный в тексте спектакль, несмотря на приземленную прозу последнего предложения, напоминает афишу, зазывающую в театр «Друри-Лейн» в истории про Гекльберри Финна. Герцог тогда, намалевав в конце строчку «Женщины и дети не допускаются», пояснил: «Если уж этой строчкой их не заманишь, тогда я не знаю Арканзаса!». Ресторан «Mon Rêve» – явно подобного мнимо-элегантного толка: гостям не дозволяется наливать вино самостоятельно – вместо них мучается официант, который время от времени, но всегда некстати, зависает у столика с торжественной миной и наполняет бокалы по самую кромку. В юго-западных краях, ближе к мексиканской границе, в таком ресторане будут предлагать Filet (или иногда Fillet) Mińon80. Иногда, желая внести какое-то разнообразие и противясь привлекательности таких ресторанов, средний класс зачастит на «театрализованные ужины» – вариант, железно гарантирующий любительское и посредственное качество как еды, так и искусства, что означает отсутствие острых углов и потому – желанность.

Пролетарский ресторан, напротив, будет как минимум без лишних претензий. Никаких тебе блюд flambé, никаких проходимцев с французским акцентом и скандальными опечатками в меню во французских названиях. Персонал в таких местах – обычные люди, такие же, как вы, и вы ведете с ним долгие дружеские беседы. «Как ишиас вашей матушки, дорогуша?» Обе стороны одинаково хотят нравиться, жаждут принятия, а не восхищения, и боятся показаться высокомерными. Как и с домашней едой, выход пролетария в ресторан происходит не поздно и стремительно. В маленьких городках на Среднем Западе бизнесмен из высшего слоя пролетариата обедает обычно задолго до 1: 30. После этого в ресторанах никого, персонал начинает накрывать столы к ужину, который редко начинается позже 6:00. Придя в ресторан, пролетарии никогда не рискуют и не заказывают ничего незнакомого – и потому обычно выбирают блюда, похожие на то, что они ели в армейской кают-компании или в столовой в колледже, – мясной пирог, печень и лук (иногда «с копченой грудинкой»), «швейцарский» стейк, рыбу по пятницам, а также пирожное макарони и сыр. Вся еда вид имеет довольно вялый, поскольку какое-то время дожидалась клиентов на подручном столе с паровым подогревом. В пролетарском ресторане высокого класса приборы из нержавеющей стали будут литыми, а не штампованными; будет салат-бар, предлагающий кочанный салат и несколько разновидностей порезанных овощей, жестких и на вкус одинаковых. Кофе в таких заведениях жиденький, даже в полной чашке вы увидите дно; подают его вместе с основным блюдом.

Телевизионная реклама весьма выразительно отражает пищевые пристрастия пролетариев. Причем реклама не столько самой еды, сколько реклама того, что за едой следует – всякие «нейтрализующие кислотность» средства вроде шипучих таблеток «Алка-Зельтцер», «Ролайд», «Дигель» и прочие аналоги активированного угля. Выдающаяся популярность таких средств видится мне сугубо американской – во всяком случае, я никогда не замечал ничего подобного в Великобритании, Франции, Италии или Германии. Похоже, только у нас выросла целая многомиллионная промышленность, поддерживающая пролетарскую привычку питаться мусором (вспомните хотя бы хот-дог с перцем чили) и заедать мусором же (как правило, мелом) неприятные последствия. Так что теперь, увидев рекламу пончиков (к вопросу о средствах для улучшения пищеварения), в которой мать семейства покупает коробку с надписью «Ваш домашний завтрак», вы без труда поймете, почему пролетарии так любят завтракать не дома. Причина, видимо, в том, что безвкусная сосиска в тесте, съеденная где-то на улице, лучше довольно сносной сосиски, которую вы сами можете поджарить дома. Объяснение, думаю, можно поискать у Веблена, который анализирует показные расходы на публике. Различие в том, что тут, скорее, не высшие, а низшие слои, ведомые мечтами, отправляются демонстрировать свою покупательную способность, пусть в утренние часы аудитория и невелика да и состоит в основном из других пролетариев, откликнувшихся на то же рекламное объявление.

Прежде чем отойти от темы еды и питья в рекламных образах, стоит сделать паузу и задуматься о классовом значении одного традиционного социального события, происходящего в январе. Речь о вечеринке «Супербоул» по случаю финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги. Средний класс весьма благоволит к этой вечеринке, но все же по-настоящему она раскрывается в пролетарских слоях – но не в самых низах (ибо те никогда не «развлекаются» и не приглашают домой гостей, помимо родственников). Вечеринка «Супербоул» частенько оказывается мероприятием в стиле «принеси выпивку сам», а иногда это обильное дорогое возлияние, полностью за счет хозяина дома, решившего продемонстрировать, сколь он щедр и востребован. Супруга его обеспечит разнообразные закуски, а сам он выставит вдоволь пива, а порой и бурбон или имбирный эль; часто – вдобавок возьмет напрокат кинопроектор с огромным экраном, чтобы все могли следить за матчем. В некоторых пролетарских сообществах это «супер-воскресенье»81 считается крупнейшим событием года, тот, кто вздумает насмехаться над ним, рискует получить тумаков. Говорят, в Нью-Йорке и подобных ему исполненных скептицизма, неамериканских местечках иные осмеливаются на сатирические вечеринки «анти-Супербоул». Скепсис свой они выражают так: телевизор безжизненно мерцает темным экраном весь матч, гости хлещут водку и беседуют о чем угодно, только не о спорте.

Так что ваши пристрастия в сфере еды и питья вполне определенно сообщают, какова ваша классовая позиция. То же касается и практик, связанных с тем, как вы проводите выходные, лето, как путешествуете; и предпочтений в спорте – и в качестве непосредственного участника, и в качестве зрителя. Понятие «уикенд» за последнее столетие пережило печальное классовое падение и подверглось пролетаризации. Само понятие появилось в 1878 году – в период, который можно считать зарождением высокой буржуазной культуры. Тогда «уикендом» обозначали отдых с ночевкой в роскошных домах в сельской местности. И отправлявшемуся погостить таким образом очень пригождался совет, который и сегодня можно найти в британском «Debrett’s. Справочник в области этикета и современных манер» (1981): «Если вы планируете остановиться в величественном особняке, с полным штатом прислуги, то при упаковке чемодана помните: распаковывать его, быть может, будет кто-то другой». (Иными словами, воздержитесь от компрометирующих сексуальных аксессуаров.) От такого рода великолепия, которое некогда переняли лишь высший и высше-средний классы, понятие «уикенд» подхватил средний класс и высший слой пролетариата, и теперь оно означает мимолетный глоток свободы, который, повинуясь обычаю и закону, работодатель дарует своим наемным рабам. То, что уикенд сегодня воспринимается главным образом как пролетарское развлечение, ясно из вульгарных колонок в газетах типа «The New York Times» и «San Francisco Chronicle», пестрящих рекламными объявлениями для, видимо, безмозглых потребителей, с указаниями, чем им себя занять. В прежние времена отправлявшиеся на уикенд, судя по всему, сами знали, как провести время, и не нуждались в назойливых советах торговцев и журналистов. Ну, а когда в 1950-х годах во Франции появилась дешевая марка сигарет под названием «Weekend», стало ясно, что с точки зрения стиля идея уикенда себя изжила. И едва ли есть нужда пояснять, что для высшего класса, не имеющего работодателей и не занимающегося регулярным трудом, уикенд – не слишком осмысленное понятие, если не считать, что оно означает дни, когда банки закрыты.

Если понятие «уикенд» ближе пролетариям как наемным работникам, то понятие «летний отдых» ближе тем, кто принадлежит к высше-среднему классу и выше. Как отмечают Лиза Бирнбах и ее наблюдательные коллеги: «Лето – кульминация всего преппи-года.., относительно нее выстраивают всю свою жизнь. Вы выбираете одежду, автомобиль, друзей, домашних питомцев исходя из того, где и как вы проводите лето. Вы выбираете джип, потому что летом вы путешествуете по бездорожью. Выбираете морские мотивы, потому что летом вы ходите на яхте». Нет, дело не в том, что пролетарии летом не отдыхают, – отнюдь, у них тоже есть лето, просто они редко проводят лето каждый год в одном месте, а если и проводят, то это место не только не будет им принадлежать, но и вообще вряд ли будет в собственности одной семьи на протяжении нескольких поколений. Пролетарское «лето» никогда не длится три месяца – обычно это две недели, максимум четыре. И летом они отправляются на аттракционы, построенные специально для них, – в парки развлечений вроде диснеевского: можно сказать, пролетарии «берут их напрокат» и, попользовавшись, возвращают. Принцип пролетарского отдыха – отправляться туда, куда отправились остальные, а добравшись, желательно от души постоять в очередях.

Как я уже говорил, в наши дни «путешествия» настолько редуцировались до «туризма», что прежнее архаичное и благородное слово употребляют разве что иронически. Поэтому я буду называть это занятие туризмом. Жертвой его пали все классы, но пролетарии – в наименьшей степени, и не только потому, что не могут себе этого позволить, но и потому, что страшатся нового опыта, который может им открыться. Они хотят полной предсказуемости и никаких неожиданностей, и, как ни смешно, то, что предлагает сегодня туристическая индустрия, – как раз полностью предсказуемо. Но пролетарии все равно по-прежнему слегка опасаются даже туризма. Артур Б. Шостак, описывая пролетариев в книге «Жизнь синего воротничка»82, говорит: для своего досуга они склонны выбирать занятия, которые «скорее способны подтвердить уже накопленную мудрость, нежели вбросить что-либо ее опровергающее, новое и, вполне возможно, утомительное». Все незнакомое часто кажется пролетариям весьма угрожающим, и туризм, полагают они, таит в себе просто бесчисленные опасности: «Надо как-то общаться с посторонними, проворно примерять на себя новые роли и ловко их тасовать, умело расправляться с совершенно неожиданными обстоятельствами… Страх “влипнуть” …переплетается …с провинциальным невежеством относительно того, куда стоит сходить, и при этом самодовольной убежденностью в том, что вряд ли есть такое место, куда так уж стоит стремиться, всему они предпочитают привычный домашний вариант мироздания». Эти страхи ограничивают поездки пролетариев визитами к родственникам или посещением родственных же похорон. Когда же им в самом деле случается куда-то отправиться, после они говорят о поездке годами, любовно перебирают все подробности – чем кормили, сколько миль проехали, сколько денег потратили, какие удобства были в мотеле («Они даже кладут полоску бумаги на сиденье для унитаза!»).

Туристы – это в основном средний класс, тот самый, который, как сердито выразился Роджер Прайс, превратил Гавайи в «загаженную Вальхаллу». Средний класс – это тот самый класс, который делает круизы по морю прибыльным делом, ибо надеется, что тут-то высше-средний и смешается с их рядами, но не подозревает, что высше-средний класс в это время разглядывает минареты в Стамбуле, или скрывается в долине в Непале, или сидит дома в Оулд-Лайме, штат Коннектикут, играя в триктрак и листая еженедельник «Город и деревня». Туризм столь популярен в среднем классе, поскольку позволяет ему, как пишет Чарльз Райт Миллс, «купить, пусть и ненадолго, иллюзию принадлежности к более высокому слою». И как он уточняет, во время круиза (или на курорте) обслуживающий персонал и клиенты слаженно разыгрывают шарады, делая вид, что в спектакле участвует высше-средний (а то и высший) класс: блюда без устали «подают», скатерти белоснежны, «вино мерцает», тема красной и черной икры не обойдена. Если вы обратите внимание, как часто в туристических рекламных объявлениях встречается слово «роскошный» (равно как и слово «гурман»), вы поймете, о чем я. Ибо чему средний класс больше всего завидует, наблюдая за жизнью высших слоев, – это их заграничные поездки, а вовсе не дома, автомобили и прочие предметы показного потребления местного масштаба. Как отмечают в своей книге Ричард Коулман и Ли Рейнуотер83, эта зависть коренится не только в экономическом – она «культурна». «Культурное превосходство» высших классов символически предстает в их опыте знакомства с дальними странами, а их привычка к путешествиям «сообщает, что путешественнику комфортно в подобном окружении – уже сейчас или скоро станет».

Высший класс обычно путешествует самостоятельно, не присоединяясь ни к каким группам – и это вполне естественно, ведь в любой группе наверняка будут люди, которым неинтересно что-то узнавать. Единственное допустимое исключение – «искусствоведческий тур» с сертифицированной ровней, такие туры организуют обычно университеты (где учился наш представитель высшего класса), в них нет экскурсоводов, но есть «лекторы» и «историки искусств». Конечно, участие в подобном туре подчеркнет ваше невежество, интеллектуальную леность и нехватку любопытства так же верно, как и попытка присоединиться к обычному вульгарному «экскурсионному туру», однако классовая поправка все же имеет место: предметом внимания в данном случае является искусство, и одновременно вы заимствуете некую долю престижности учебного заведения, организовавшего тур.

Рис. 13. Спальня молодого представителя высше-среднего класса зимой

Классовые «баллы» начисляются, конечно, и за занятие спортом или хотя бы просто интерес к нему. Но не любым спортом, а только тщательно отобранными его видами. Пролетарий, мечтающий перебраться социальной ступенькой повыше, без труда выяснит, какие именно виды спорта считаются правильными, если заглянет в ближайший хороший магазин мужского платья – то есть магазин для высше-среднего класса – и пристально изучит галстуки, в которые Джон Моллой рекомендует инвестировать. Галстуки расскажут ему о «правильности» того или иного вида спорта ничуть не меньше, чем собственно занятия. Он обратит внимание, пишет Моллой, на «маленькую рыбку с мухой во рту, теннисную ракетку, яхту, мяч или клюшку для гольфа, лошадь или клюшку для конного поло, и т.д.». Но и тут таятся классовые подвохи. Следует усвоить, что рыбалка в пресной воде имеет статус более высокий, чем морская рыбалка, и что лосось и форель – улов достойный, а вот сома надо избегать под любым предлогом. Ловить лосося считается более статусным, конечно, потому, что он ассоциируется с Шотландией. По этой же причине статусным считается и керлинг. (А вот итальянская бочче, родом из Средиземноморья и посылающая легкие мафиозные намеки, считается пролетарской.) Теннис – с распространением бесплатных муниципальных кортов – несколько сдал свои классовые позиции, но в лучших своих вариациях все же по-прежнему требует нарядного и дорогого костюма, оборудования и «уроков» и потому считается занятием как минимум для высше-среднего класса. Умение управлять яхтой является настолько неотъемлемой составляющей статуса высше-среднего класса, что почти может считаться самостоятельным классовым индикатором. Ну и, разумеется, гонки на яхте имеют статус более высокий, нежели просто возня с оснасткой. Гольф сегодня немного теряет свой высокий статус: вы даже можете услышать, как игру обсуждают в высшем слое пролетариев. Но все же в целом он отвечает требованиям, сформулированным Элисон Лури:

Вид спорта имеет высокий статус, если он требует дорогого инвентаря, дорогой обстановки или того и другого; в идеале эти предметы и услуги должны быстро приходить в негодность. Гольф, например, требует, чтобы многие акры ценной земли оказались выведены из сельскохозяйственного и коммерческого пользования, а также жилой застройки; получившееся таким образом поле необходимо постоянно пропалывать, удобрять, орошать, подстригать дорогостоящими машинами.

Трудно не согласиться. Прекрасный пример «высокого» спорта, удовлетворяющий требованиям Лури и стремительно поглощающий инвентарь и услуги, – стрельба по тарелочкам: успешность раунда измеряется как раз количеством глиняных тарелочек, отправленных в мир иной. Горные лыжи сегодня, хотя и провалились до ступени среднего класса и ниже, начинались тоже как спорт высокого класса, поскольку заниматься ими было дорого, неудобно и возможно только в очень отдаленных местах. Еще и опасно – и, следовательно, занятие им могло привести (как сегодня приводят снегоходы и снего-скутеры) к появлению у вас белого почетного знака – в зимние месяцы гипсовая повязка на лодыжке или щиколотке украшала многих представителей трех высших классов. Белый почетный знак можно заполучить и при неудачном падении с лошади. Верховая езда имеет высокий статус не только потому, что – как и парусный спорт – стоит дорого, но и потому, что она архаична. А еще она позволяет глядеть на людей сверху вниз. Лиза Бирнбах вывела довольно разумную формулу для оценки классового статуса игр в школе и колледже: в «высокий» спорт играют обычно более маленькими мячиками, чем в простецких играх. Этим-то и объясняется высокий статус гольфа, тенниса и сквоша – в отличие от футбола, баскетбола, волейбола и бейсбола. И разумеется, боулинга.

Яхта, требующая наибольших финансовых вложений, является наилучшей театральной площадкой для демонстрации высокого статуса и по этому параметру превосходит все прочие варианты досуга. Однако необходимо соблюдать определенные непоколебимые принципы. Парус по-прежнему с большим отрывом опережает двигатель, отчасти потому, что с парусом вы не можете вот так шутя повернуть ключ зажигания и руль – нет, вам нужно обладать некими, предположительно, врожденными качествами. (Пожалуй, самый вульгарный вариант плавучей посудины, какую вы можете приобрести, – прогулочный катер «Крис-Крафт», так сказать, аналог «мерседеса» среди яхт.) Яхта должна быть довольно длинной, по меньшей мере тридцати пяти футов, и, покупая новую, вы непременно должны торговаться и поднимать цену, но ни в коем случае не сбивать ее. По словам одного торговца яхтами, статус судна поднимается за каждые пять дополнительных футов. Клиенты, говорит он, «несколько раз подпрыгивают футов на пять, пока яхта не достигает шестидесяти или семидесяти футов». Ход яхты должен быть, насколько возможно, стремительным и порывистым – неудобным, а не безвольным и расслабленным, как домашние тапочки, иначе люди могут подумать, что вы постоянно живете на яхте, а это уже наводит на мысли о лишениях. По этой причине плавучие дома, как и трейлеры, болтаются у нижней кромки классовой иерархии, проигрывая прочим вариантам как минимум по трем параметрам: если они движутся, то благодаря двигателю, а не парусу; на них удобно, места предостаточно; на них живут. На более миниатюрных гоночных яхтах классом выше важнее всего два принципа: держись архаичного и международного. Классические гоночные модели «The Star» («Звезда») и «6-Metre» («6 метров») – и старые84, и не привязаны к какой-то конкретной локации, и потому статус их столь высок.

Рис. 14. Мячи высокого класса и мячи низкого класса

Что касается материала корпуса яхты, можно выделить два главных принципа, выдающих класс объекта: органика и архаичность, и, как правило, они переплетаются. Яхты из дерева выше классом, чем яхты из более дешевого и практичного стеклопластика: материал, из которого они сделаны, когда-то был живым, и эти лодки в виртуальной плоскости обретают статус античного сокровища, как восточные ковры. И когда требуется замена детали или починка, она обходится дороже. Для яхтсменов, снобистски ценящих деревянный корпус, даже выходит специальный журнал «Деревянная лодка» ; он выпускается в Бруклине, штат Мэн, и не дает читателям забыть, в чем же таится причина их превосходства.

Среди домашних игр высокий статус имеют бридж и, конечно, триктрак (нарды). Средний класс играет в скрэббл и канасту. Шахматы редко поднимаются выше высше-среднего класса – слишком они трудны. Бильярд не теряет статуса, если только под него отведена отдельная комната, довольно большая. Бильярдный стол, покрытый скатертью и превращенный в обеденный, – признак высшего слоя пролетариата. То же касается и бильярдных столов размером меньше, чем максимально возможный.

Если у верхушки – яхты, то что остается пролетариям? Боулинг. Если вы хотите слыть человеком из высших слоев, никогда – слышите, никогда! – не ходите в боулинг. Лишь покажитесь там – и вы мигом потеряете статус человека из высше-среднего класса. Боулинг так популярен в пролетарской среде в силу целого ряда причин. Во-первых, одновременно с собственно боулингом вы можете пить и курить. Во-вторых, вы сразу попадаете в свою команду, получаете модную форменную футболку, у которой над кармашком машинной строчкой вышито ваше имя. В-третьих, этот вид спорта не требует изнурительных тренировок, оставляющих от человека одни мышцы да жилы: вы можете играть вполне прилично и при этом не растерять свой уютный пролетарский жирок. В последние годы предпринимаются попытки приподнять социальный статус боулинга разнообразными эвфемизмами и прочими изяществами: то, что называлось проходом, теперь стало дорожкой, а канавки превратились в желобки. Не помогло. Боулинг остается классическим пролетарским спортом, и много его для пролетария не бывает: сначала в местной лавке религиозных товаров он покупает дощечку с молитвой игрока, а в субботу днем, заполнив холодильник до отказа банками пива Miller, устраивается поудобней перед телевизором и неотрывно следит за каждым движением команды «Боулинг за доллары».

Сказанное подводит нас к вопросу о классовой подоплеке таких явлений, как спортивный болельщик и зритель. Ввиду скудости в этой стране возможностей наблюдать за такими англофильскими экзерсисами, как крикет и поло, высшие слои прикипают более всего, пожалуй, к теннису, даже если турниры проходят на свеже-опролетаренных – иными словами, обновленных – кортах в нью-йоркском Форрест-Хиллз. Смотреть гольф – тоже вполне прилично, равно как и парусную регату на кубок Америки в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Лучше, конечно, смотреть их вживую, а не по телевизору, – ведь поездка позволит продемонстрировать затраты на то, чтобы добраться до места событий. Если же говорить о телевидении, то после гольфа идет бейсбол, а потом футбол. Потом хоккей на льду. Потом бокс, гонки на легковых автомобилях, боулинг. Наконец, на самом дне – дерби на роликах. Это представление было некогда очень популярно среди рекламодателей – пока они не обнаружили: увлеченные им зрители принадлежат к настолько низким, если не сказать нищим, слоям, что являют собой аудиторию, совершенно бесперспективную для рекламы, которая попросту не сможет купить ничего – ни моющих средств, ни средств от изжоги, ни пива. Так что в рекламной отрасли зрительская аудитория дерби на роликах получила прозвище «негодные отбросы», и само действо, привлекавшее эту аудиторию, вскоре исчезло с телевидения.

Можно выделить два мотива, которые толкают средний класс и пролетариат к одержимости спортом. Первый – они проигравшие и потому рвутся идентифицировать себя с победителями, их одолевает потребность плясать и орать «Мы первые, мы впереди!», гордо вскидывая при этом палец в непристойном жесте. Один хоккеист описал это так: «Весь смысл игры профи – в том, чтобы выигрывать. Это то, что мы продаем. Мы продаем это уйме людей, которые в своей обычной жизни вообще ничего не выигрывают. И тут они ощущают связь со своей командой, с командой победителей». Помимо этой тяги к восполнению недостатка в успешности, средний класс и пролетариат ценят спорт за то, что он позволяет предаваться педантизму, догматизму, ведению учета, овладевать тайным знанием и псевдопремудростью, которая обычно ассоциируется с классами, чье положение позволяет им «принимать решения», «влиять на мнения» и «распоряжаться». Ежегодный чемпионат США по бейсболу и «Супербоул» дают каждому мужчине возможность вести себя, как ученый зануда, изображать заглянувшего в бар представительного педанта, на короткое время подражать высшим классам – которые славятся своей привычкой небрежно обронить веское словцо или убедительно высказать точку зрения. Иными словами, чемпионат по бейсболу и «Супербоул» даруют две безвредные возможности – приходящиеся, по странной случайности, словно об этом позаботилась сама Природа, на дни зимнего и летнего солнцестояния,– простому человеку немного пополнить запасы самоуважения. И потому они совершенно необходимы – так же как священные демократические праздники и ритуальные поводы. Даже если пролетарий не знает, почему команда «Юнион Карбайд» идет в выигрыш или проигрыш, все равно, будучи специалистом по «трудным вопросам игры», он может притвориться, будто здорово разбирается в том, почему «Чарджеры» или «Доджеры» выиграют на этот раз, – и это срабатывает, удовлетворяя мощную потребность. И дебаты в баре или гостиной по поводу этих событий служат симметричным отражением в пролетарской среде тех дебатов, которые высшие классы ведут в законодательных собраниях и судах, а проницательная оценка, тщательное взвешивание доказательств и глубокомысленный анализ умозаключений замечательно копируют материалы ученых конференций и семинаров. Вдобавок сатира и нападки на тех, кто придерживается противоположной точки зрения, особенно если дело происходит в баре, – есть пролетарский аналог дерзко разливаемой театральной и книжной критики, тоже подчас весьма оскорбительной.

Демонстрация весомости своих суждений в некоторой изученной области экспертизы (вот как в спорте) – это один из способов заявить о своем достоинстве. Другой способ – совершать покупки, особенно заказывая вещи через почтовый каталог. Такие каталоги гулко шлепаются в почтовый ящик круглый год и особенно активно, сущим градом, в три месяца перед национальными праздниками, предполагающими «поднесение подарков». Несмотря на периодические жалобы по поводу рекламного мусора в почтовом ящике, их адресат в глубине души любит получать эти каталоги, ибо они позволяют уверовать: кто-то там, вдалеке, предполагает, что у вас есть деньги, и уважает ваше право на выбор.

Рис. 15. Фантазии, порожденные каталогом

Средний класс и пролетарии любят эти каталоги еще и потому, что, заказывая что-либо по почте, а не в магазине, вы не рискуете быть униженным каким-нибудь чванливым продавцом, и никто, даже почтальон, не знает, что именно вы покупаете. Совершение покупок через каталог – идеальный вариант для неуверенных в себе, гиперчувствительных и социально неустойчивых индивидов, желающих подпитать свое «я» путем накопления товаров. Покупают вовсе не обязательно что-то важное – точнее, почти все, что предлагают почтовые каталоги, относится к категории нарочито избыточного и выполняющего функцию поддержания чьего-то эго. Король Лир, разразившийся тирадой «Нельзя судить, что нужно…»85, видимо, понял бы, что тут к чему, – как, видимо, понял бы это и Де Токвиль, после долгих и мрачных наблюдений за американской действительностью написавший в 1845 году следующие строки: «В демократических обществах …больше думают об удовлетворении малейших своих потребностей, чем о поиске необычайных удовольствий; …удовлетворяются исполнением множества своих скромных желаний, не отдаваясь никакой сильной, необузданной страсти». Он имеет в виду, конечно же, цели, однако его слова так же подходят и для мелочей вроде покрытых хромом щипцов для льда, фарфоровых статуэток Hummel или «серебряных» закладок для книг с гравировкой «Книга принадлежит Дэну Беррису».

Главный адресат почтовых каталогов – средний класс; заказывая все эти вещицы, он утверждает свое достоинство и подпитывает устремления. Крышечка музыкальной шкатулки поднимается, и звуки «Невозможной мечты» услаждают ваш слух, внушая: стоит лишь пожелать, и, если будешь хорошим мальчиком, получишь приглашение провести лето на острове Макино с высше-средним классом или будешь зачислен на факультет права в Йель. Реклама иных товаров заставляет поверить, что их покупатель вот-вот достигнет статуса высше-среднего класса, объединяющего «персон разборчивых» и «натур утонченных». Так и возникают приглашения вложить деньги в «шесть уникальных, ручной работы хрустальных бокалов для ваших изысканных напитков». Хорошим спросом пользуется «золото» – столовые приборы, посуда, предметы сервировки, – оно никого не обманет, конечно, но впечатление производит. Король Лир вряд ли оценил бы привлекательность позолоченных игральных костей «в мешочке из искусственной замши». Вы можете блеснуть своей принадлежностью к структурам высшего класса, заказав канву для вышивки с «гербом вашей alma mater». Очень трогательно, что на рисунке при этом будет герб Гарварда, а вовсе не Делавэрского университета.

Для тянущегося ввысь среднего класса первейшим классовым тотемом является «старая добрая Англия», как описывает ее один каталог («Представляем вам несколько галстуков в классическую полоску, и вы почувствуете наши корни – нашу старую добрую Англию»). Многие каталоги переходят к англофильской теме без обиняков, прямо с порога, помещая на обложку британский «Юнион Джек». Один из них так и пишет: «Мы гордые англофилы», а далее развивает ассоциации между Британией и сугубо органическими материалами – чистая шерсть, натуральная кожа. Посредством этого каталога вы можете купить кавалерийскую саблю и «в пару к ней» книгу Черчилля «Мои ранние годы» (17,50 доллара). Другой каталог продает англофильские серебряные закладки для книг, украшенные портретами трех великих британцев – Шекспира, Черчилля и Шерлока Холмса. Наверное, нет предмета чересчур уродливого или нелепого, который, облагороженный псевдобританским именем, не сошел бы за вещь достойную, – как отлитый в меди прибор, совмещающий подсвечник и гасильник для свечи. Будь он назван «Хакенсак, штат Нью-Джерси, прибор для свечей», никто бы не клюнул. А он называется «Кенсингтонский гасильник для свечей» и описывается как «каминный (sic!) аксессуар, который добавит вашему дому изысканный оттенок английского очарования». Аналогичным образом реклама хлебницы «под серебро» заявляет, что она прямиком «со двора короля Георга». Прекрасно, но которого именно? I, II, III, IV, V или VI? Неважно: тут главное слово – король. (И возможно, никого не удивит, что один из самых снобистских магазинов почтовой торговли, поставляющих британские товары, расположен в Темпле, штат Аризона.)

Каталоги, целящие свои стрелы в средний класс, похоже, исходят из того, что на «геральдическую» продукцию клюнут только клиенты, воображающие себя «британцами» («Ваше [англосаксонское] имя уже здесь? Ваш фамильный герб – восхитительное тиснение на пергаментной бумаге»). И никакое жульничество на эту тему не покажется среднему классу чересчур грубым – очень уж сильна его потребность в достойном (то есть британском) семейном происхождении. Вот один каталог предлагает набор из двадцати четырех стаканов «с геральдическими росписями» (я цитирую): «ваше фамильное имя и герб». И ниже меленько уточняет:

Сансоновский институт геральдики подберет в своих архивах и справочных изданиях герб, когда-либо использовавшийся персоной с такой же или близкой по звучанию фамилией. Выбор герба не предполагает никаких указаний на генеалогические связи между вашей семьей и лицами, использовавшими его первоначально.

Целевая аудитория этой надувательской авантюры, к сожалению, со всей очевидностью просматривается из информации о порядке оплаты данной услуги: вы можете получить описанные стаканы и сопроводительную документацию, оплатив покупку «в рассрочку на 10 месяцев, внося в месяц всего лишь по 5,99 доллара, не считая сопряженных финансовых расходов». Подобным образом взывают и к шотландцам, которые при переезде в Новый Свет страдают из-за падения статуса: каталоги предлагают им товары, чутко поглаживая архаичные струнки самооценки – дощечки с именем «клана» и всевозможную продукцию из клетчатой «шотландки», включая и не существующие на родине «галстуки из шотландки». А еще эти маленькие шотландские мужские беретики, в которых любой человек южнее реки Твид выглядит сущим болваном. Все эти «геральдические» и «клановые» причиндалы отражают глубину и трагизм ощущения собственной незначительности, которое так изводит средний класс. «Они чувствуют, что живут в эпоху крупных решений, – пишет Чарльз Райт Миллс, – но знают, что сами они их не принимают». И на этой-то почве возникает в США организация «Американцы королевского происхождения»: описанные Марком Твеном герцог с королем, как мы понимаем, имеют происхождение сугубо американское.

Каталоги прибегают еще к одной уловке, апеллирующей к той же потребности среднего класса простереть свои корни если не в древность, то вглубь – и предлагают способы накопления ценных «коллекций», которые можно передавать в качества наследства из поколения в поколение. Сама идея подразумевает, что каждый сам себе Хантингтон, Фрик или Морган86, и начать, может быть, несколько поздновато, это не так важно, главное все-таки начать собирать коллекцию, которая станет одновременно инвестицией и фамильной драгоценностью. Призыв к жадности здесь на поверхности: «Викторианская подставка для гренков встречается сегодня все реже, это хорошая инвестиция для коллекционеров». Вообще, навязчивое втирание «коллекционных предметов» средним и низшим слоям проникло сегодня и в сферу искусств. Посмотрите на тарелочку Нормана Роквелла – продается за 20 долларов, с предупреждением, что будет расти в цене (!), что выпустили ее «ограниченным тиражом», который разойдется всего лишь за «сто дней специальных продаж» ; да уж, за это-то время можно миллиарды этих жутких тарелочек намалевать. Все представленные в каталоге «коллекционные предметы» отличает одна особенность: они одновременно уродливы, имеют сомнительную ценность и при этом дорогие – фигурку, изображающую персонажа историй Беатрис Поттер, предлагают за 15,5 доллара; фарфоровые статуэтки Hummel – по 42 доллара; англофильские коврики по 52,5 доллара; и венец и квинтэссенция англомании – фигурки английского фарфора Royal Doulton («наша цена – 122,5 доллара»). Нет такой вещи, которая оказалась бы слишком уродливой или нестоящей, чтобы каталоги не осмелились предложить ее «в коллекцию», – главное достаточно взвинтить цену. В одном каталоге для среднего класса предлагается набор из шести «коллекционных винных бокалов», поистине выдающейся непримечательности: ножками им служат крошечные фарфоровые фигурки мужчины, женщины, священника и еще каких-то персонажей, поставленные одна на другую, кромка же собственно бокала покрыта позолотой. Они абсолютно безобразны, при этом шесть штук обходятся доверчивым «инвесторам» в 125 долларов.

А теперь представьте, что вы – гость из высше-среднего класса, вас пригласили в дом среднего класса и показывают обстановку. Все выглядит очень мило, очень чисто, аккуратно, и т.д. Озадачивает лишь одно: у стены высится узкий шкаф-витрина, облицованный грецким орехом, ряды полок защищены от мира прозрачным акриловым «стеклом». Вы никогда не видели ничего подобного, а когда подходите поближе разглядеть экспозицию, озадаченность возрастает: от края до края полки заполнены сотнями «необычных наперстков».

– Что это? – спрашиваете вы.

– Это моя коллекция наперстков.

– Ваша… что?

– Моя коллекция наперстков.

– Хм. Где же вы их – эээ – берете?

– Из каталогов.

– Где?

– Заказываю по почте через специальные каталоги.

Вам хватает великодушия не ляпнуть «но зачем?», ибо тут есть что изучить: вот этот «некогда принадлежал судье», при помощи этого шили наряды к королевской свадьбе, а это «наперсток-митра – крошечная копия митры, которую папа Иоанн Павел Второй надевал во время праздничной службы в США в 1979 году» ; есть наперстки фарфоровые с пасторальными сценками и поучительными сентенциями, есть наперсток с позолоченной аппликацией в форме настоящего листочка «из Венского леса». И вы ошарашенно понимаете, что эта страна наверняка просто кишит коллекционерами «необычных наперстков». А милая дама, демонстрирующая вам свою коллекцию, полагает, что та не просто интересна – нет, она убеждена, что коллекция представляет ценность, и в этом-то весь ужас.

Мне от души жаль эту женщину. Ее присутствием дышит каждая страница каталогов для среднего класса, особенно когда они предлагают вещицы, имеющие отношение к делам кухонным. Например, дощечку, которая, по замыслу авторов, может повесить у себя на кухне хозяйка, серьезно сомневающаяся в своих кулинарных талантах. Предлагая миру такие строчки, она сможет поднять себе настроение и заодно привлечь сочувственное – если не восхищенное – внимание окружающих:

О, мой укромный уголок, где я творю еду,Даруй мне помощь и покой, едва сюда войду.Твой аромат среди кастрюль ласкает ноздри мне,Здесь смех звенит, метла шуршит, суп преет на огне.Благослови семью, родных, пошли всем долгих лет,Да снизойдет любовь на нас,Богатства больше – нет!87

(Лично я, кстати, усматриваю сентиментальную грусть в третьей и четвертой строчках, в которых, пусть и любовно, перечисляются орудия, порабощающие несчастную хозяйку.) Такой дощечке, которая по замыслу превращает недостаток в достоинство, вторит холщовая «ирландская хозяйственная сумка» из другого каталога. На холсте ее зелеными буквами, обрамленными, конечно же, клевером, провозглашается: «Быть ирландцем – милость Божия». Риторический прием тут – назовем его неубедительным призывом unlikely insistence) – по сути своей близок к тому, что мы видим в рекламном слогане «Я люблю Нью-Йорк».

Некоторые предметы в каталогах для среднего класса довольно неуклюже играют на сентиментальных струнах покупателей – как, скажем, четырехдюймовые цимбалы на деревянной подставке с дюймовыми буквами ЦИМБАЛ СТАТУСА. Или подушка (за 25 долларов) с надписью

ЛУЧШЕ НУВОРИШ ЧЕМ СОВСЕМ НЕ РИШ

В сущности, все, что вам следует знать о психологических настройках среднего класса, молчаливо выражает пробка для шампанского из магазина Hammacher Schlemmer. Каталог магазина сообщает: «Этот необычный ограничитель сохраняет игристость пузырьков после церемонии откупоривания. Гальванизирован золотом». Вот, видите: одновременно и тяга к великолепию, и потребность в благоразумии – эти два противоречащих друг другу мотива постоянно раздирают сердца тех, кого прибило к социальной серединке.

Сердца же высших классов, судя по всему, избавлены от подобной внутренней борьбы – по крайней мере на это указывают адресованные им каталоги. Высше-средний класс, составляющий аудиторию каталогов «Talbotsand L.L. Bean» и «The Horchow Collection» (Даллас), хорошо понимает, чего именно ему хочется в качестве безделушек; это дорогие пустячки, которые преподносят людям, у которых есть все. Через такой каталог вы можете заказать серебряный стаканчик для мороженого, серебряные гасильники для свечей, мудреные штопоры, золотые или серебряные пластинки в воротник (исключительно в знак почтения, ибо для получателя дара они совершенно бесполезны, поскольку тот носит только рубашку «оксфорд» с пуговицами на воротнике), наборы отлитых в меди миниатюрных ковбойских сапог для придавливания окурков в пепельнице, приспособления из медных трубочек и маленьких спиртовок нагревать бокалы для бренди. У покупателей тут не встает вопрос о том, чтобы поддержать чье-то эго или подыграть амбициям – эго уже в надежном месте, а амбиции неизвестны.

Как же определить, что каталог адресован людям высше-среднего или высшего класса? Во-первых, корзины и подогреватели для хлеба на всех без исключения фотографиях будут наполнены не какими-то кругленькими булочками, маффинами и прочими плебейскими хлебобулочными изделиями, а круассанами. Во-вторых, в этих каталогах непропорционально изобилуют китайские артефакты (вроде «вазы для имбиря» – в таких сосудах в древние времена перевозили специи), указывая на тесные связи с восточной «стариной» – той самой, архаичной, куда американцы отправляли миссионеров и которую колонизировали, опекали, образовывали и обдирали. Вы также можете не сомневаться, что каталог адресован высшему классу, если встретите в нем предложение прибрести рыцарские доспехи в человеческий рост, полностью укомплектованные, в том числе мечом, за 2450 долларов: «Все сочленения, включая забрало, подвижны». Вы сможете либо выставить доспехи как украшение, либо же – хотя ансамбль и весит добрых семьдесят пять фунтов – отправиться в нем на вечеринку и потягивать напитки сквозь забрало в шлеме.

Однако главным индикатором ориентации каталога на клиентов высшего класса является то, что он продает одежду. Что-то не подойдет или не понравится – для богатых это не имеет значения, просто отдайте кому-то – Армии спасения или прислуге. Пролетарии не могут себе позволить таких потребительских рисков. Даже если они все-таки покупают одежду через свои пролетарские каталоги, риск минимален, поскольку чаще всего можно выбрать вариант «one ize» («без размера») – например, «Ее или Его комплект для отдыха»: хлопчатобумажная футболка с камуфляжным с чего вдруг? откуда вообще такая идея?) рисунком или аналогичная ночная сорочка (красная или в красно-белую полоску) с надписью на кармашке «Бррр, мне холодно».

Если средний класс совершает покупки для укрепления морального духа, а высший класс – для смеха, то пролетарии падают жертвой благоговения перед технологиями и искусством. Они, безусловно, оценят электронные часы, напичканные космическими достижениями науки (с музыкальным будильником), а также фото- и видеокамеры (чем сложнее, тем лучше), стереосистемы, цветные телевизоры и т.д. Нет такого карманного компьютера, который пролетарии сочли бы слишком претенциозным, чтобы отправлять его почтой. В этом же ряду и предметы искусства: фарфоровое яйцо, понизу украшенное изображением рождественского вертепа; «музыкальная гондола.., великолепно отделанная искуснейшей медной чеканкой. Гондола поворачивается вокруг своей оси под нежную мелодию “О, соле мио”. Прикрепленная к борту коробочка для сокровищ отделана изнутри элегантным красным бархатом». Или солнечные очки с линзами в форме сердечек; акриловое панно размером с доброе одеяло, изображающее несущегося на вас жеребца; фотообои, изображающие дверь (ее можно прикрепить и на стену), открытую в благородную конюшню, из стойла к вам свешивает голову лошадь; «изображение вашего питомца на канве для вышивания – пришлите нам хорошую цветную фотографию» ; рамки для фотографий с надписями «Счастье – это быть бабушкой/дедушкой». Или обеденная тарелка с цветной фотографией вашей собаки («вы будете беречь ее многие годы… За дополнительные 4,50 доллара можно добавить любую надпись до 25 символов»). Иные предметы, выбираемые пролетариями, к искусству отношения не имеют, зато полезны и экономят силы – например, классические щипчики для удаления волосков из носа. А иные – сентиментальны и «традиционны» – как, например, рулончик туалетной бумаги, старинным готическим шрифтом желающий вам «Счастливого Рождества» на каждом листочке («Сделайте маленький милый подарок»). Примечательно, что в современных версиях каталогов для пролетариев практически исчезли копилки – те самые, в чью узкую щелочку вы любили (до того как инфляция превратила привычку «копить» в жестокую шутку) бросать монетки, откладывая на образование или удивительное путешествие.

Один из выдающихся признаков каталога, адресованного пролетариям, – христианская тематика. Один каталог так и называется «Христианский семейный каталог». Он предлагает читателю бесчисленные таблички с самодовольными девизами или маленькие иронические таблички вроде таких: «Господи, помоги мне всегда помнить, что со мной не случится сегодня ничего такого, с чем мы с тобой на пару не справимся», «Когда помогаешь ближнему карабкаться по крутому склону, то и сам приближаешься к вершине» или «Ты коснулся меня. Я вырос». Если задача таблички для домохозяйки из среднего класса – напомнить, что нудная работа по дому тоже имеет ценность, то пролетарские таблички напоминают о том, что Господь любит трудяг, безусловно любит, хотя и нет нужды об этом постоянно говорить.

Важной особенностью пролетарских каталогов является частота фигурирования в них единорогов. Мы встретим тут единорогов плюшевых, оловянных и медных, «фарфоровых вращающихся музыкальных единорогов» – словом, всех мыслимых представителей единорожьего племени. Как сообщает один каталог, «единороги сегодня – самое модное повальное увлечение». Я полгода пытался разобраться, почему именно, но в конце концов сдался. Быть может, причина – в чрезвычайно избирательном и низкопробном англофильском снобизме, выделившем единорога из британского королевского герба, по какой-то причине не захватив заодно и льва, который, в общем, производит впечатление куда более стильного зверя. Возможно, популярность Толкина (но ведь не в пролетарской среде, верно?) подогрела интерес к «мифическим животным», всем вместе и каждому в отдельности. А может, дело в экзотичности (и, следовательно, редкости, а значит, и ценности) единорога, перед которой пролетарская фантазия не в силах устоять. И еще одно, возможно, важное наблюдение: в отличие от мифического же дракона, единорог – существо чрезвычайно кроткое и этим схоже с реально существующими созданиями, почитаемыми в пролетарской среде за святых, – китами, дельфинами, пандами и коалами. А для образованных пролетариев единорог может смутно ассоциироваться с эротическими мотивами – туманные намеки на девственниц, фаллизм рога и т.д. Чем бы ни объяснялась популярность единорога среди пролетариев, эта тема служит примером того, что литературные критики обычно называют «псевдореференцией»: некий предмет удивительным образом отсылает к чему-то более специфичному, чем кажется поначалу. Передо мной лежит претенциозный пролетарский рисунок, нагруженный глубоким смыслом. Мы видим полностью сформированного единорога, появляющегося из яйца (!) на фоне радуги и звездного неба с неявными «зодиакальными» мотивами. Животное и само (сам? сама?) испещрено звездочками. Каков скрытый смысл? Да, в общем, никакого, но кажется, будто он тут есть, и в этом и заключается пролетарская достаточность образа, насыщающая сразу две потребности – поразить и напустить туману.

Рис. 16. Уголок пролетарской гостиной, претерпевшей серьезные инвестиции в популярную тематику своего времени

Пролетарии, как средний класс, тоже испытывают удовольствие от созерцания своего имени – иными словами, от возможности убедиться, что они не анонимные, запросто заменяемые винтики, как это им пытается внушить общество всеми доступными ему форматами. Так появляются в каталогах обоих классов популярные предложения «персонализировать» покупки. Эта потребность сродни потребности маленьких детишек, обретающих уверенность в себе от созерцания материального воплощения своей идентичности: «Это мой собственный мешок для обуви», «Это моя собственная чашка и тарелка», и т.д. И потому в каталоге для среднего класса вы можете заказать парные наручные часы для Него и для Нее с именами на циферблате: Джон – на одном и Мэри – на другом. Эта милая деталь будет радовать бессчетное число раз, стоит лишь бросить взгляд на часы и обнаружить там свое драгоценное имя: какой бальзам на душу – к конце концов, вы не пустое место. А базовый мотив – тот же, что движет нищими хулиганами, расписывающими вагоны метро граффити, непременно оставляя автограф и указывая обратный адрес отправителя. Та же психическая закавыка смущает и потребителей грубо состряпанных товаров массового производства – и пролетарии, и средний класс заказывают через свои каталоги маленькие насмешливые наклейки на панель автомобиля. На наклейке написано:

«Изготовлено вручную специально для (подставить имя)»

Полный смысл этой крошечной наклеечки ясно увидел бы Уолт Уитмен, отчетливо сознававший, какую угрозу таит в себе американский акцент на обращении en masse.

Едва ли в каталоге есть что-то такое, что нельзя было бы персонализировать. Вы можете заказать оргалитовое кольцо для салфеток, помеченное вашими инициалами; холщовую сумку-переноску дров для камина с вашей «монограммой» («Только у нас, ваши яркие инициалы, темно-синего морского оттенка»); металлическую коробочку «под золото» для упаковки жвачки с выгравированными инициалами и словами: «Жевать веселей, если жвачка живет в золотистой коробочке с гравировкой». Один каталог продает накидки для передних сидений автомобиля – так на них не только вышито ваше имя трехдюймовыми буквами, но имя еще и заключено в кавычки, как любят пролетарии. Или как насчет синего (морского оттенка) огнеупорного коврика с вашим именем (готическими буквами), под ним семь золотых звезд, сверху золотой орел – словом, стиль «федерал»? Определенно, всякому вошедшему в эту гостиную придется изрядно поломать голову, куда же он попал.

Мне не хотелось бы преувеличивать драматизм, связанный с постоянным утверждением эго, но, несомненно, есть что-то трогательное в этой потребности ставить свою визитную карточку, выдутую или отлитую в меди, бронзе или стекле, у часов в гостиной или ставить на письменный стол причудливую табличку со своим именем. Именные таблички для стола по определению убоги, к ним тянутся те, кто сомневается в своем праве на собственный стол, – продавцы, офицеры и прочие не уверенные в своем статусе. Или взять потребность использовать «именную печать для книг», которая «отпечатывает ваше имя и инициалы на всех ваших книгах». Чтобы не было вопросов, чья это книга. Будет четко сказано «Из библиотеки такого-то». Что и говорить, сам факт владения «библиотекой» уже восполняет собой огромную пустоту – это все равно что иметь «винный погреб» или намекать на то, что имеешь его. Так на вашем столе появляется графин из почтового каталога с «французской» этикеткой «Vin Maison», на которой предусмотрено место, чтобы вписать имя вашей семьи; или же винный набор «на двоих», в котором к именному графину добавляются два бокала с именами пары. А поскольку время от времени вам тихонько напоминают, что не слишком-то это стильно – выкрикивать свое имя на каждом шагу, вы можете избрать чуть более тонкий путь: подобно тому, как высше-средний класс помечает своими инициалами дверь принадлежащего ему фургончика, выкладывая имя яхтенными сигнальными флажками, так же вы можете заказать старинный свиток в серебряной оправе эпохи Тутанхамона с вашим именем в «иероглифическом» начертании. Носить его следует на цепочке на шее: «Пусть украшает он тебя, как украшал бы правителя Египта». Домохозяйка, прикрепившая у себя на кухне дощечку с ободряющим стишком, заодно может вложиться и в противень для пирогов с надписью «Пирожки от Карен» (имя можно подставить любое). Впору разрыдаться.

А кстати: если вас интересует, какие имена средний класс считает стильными, то многое можно почерпнуть из надписей на детских карандашах. Как правило, они под завязку нагружены британскими «романтическими» полутонами: Стейси и Кимберли – для девочек; Брайан, Джейсон и Мэтью – для мальчиков. Вообще «Официальный справочник по стилю преппи» очень редко советует совсем уж ерунду, но в одном случае все же явно промахнулся – рекомендуя инициалы и монограммы как стильный жест (может, конечно, тут подразумевалась сатира, но я в этом сомневаюсь). Какой бы класс ни хвастался монограммой, так или иначе она выдает некоторую неуверенность ее обладателя, какую-то потребность произвести впечатление на аудиторию. В сущности, если вы принадлежите к высше-среднему классу и твердо уверены в этом, ваше имя должно появляться только на чеках и печататься на документах под вашей (неразборчивой) подписью – и больше нигде.

Если американцы еще могут как-то удержаться от персонализации предметов, то покупкам через почтовые каталоги они противостоять не в силах – и не потому, что им так уж нужны все эти вещи, а потому, что им необходимо тешить себя иллюзией совершения свободного выбора, и почтовые покупки дают им такую возможность. Покупки через каталог создают иллюзию власти, но без сопутствующего социального риска встретить кого-то, кто может в вашей власти усомниться. Акт заказывания ненужных предметов по почте стал новым секретным способом совершить то, что Веблен описывал как «демонстративно расточительные расходы престижа ради, приносящие духовное благополучие». В определенном настроении, когда мы задаемся вопросом, а кто мы такие и чего мы стоим, все мы походим на мать Билли Пилигрима. «Как многие американцы, – говорит Курт Воннегут, – она пыталась украсить свою жизнь вещами, которые продавались в лавочках сувениров».

Глава 6

Жизнь рассудка

В отсутствие системы наследуемых рангов и титулов, без традиции даруемых монархом почестей и даже без статусной лестницы с ясными признаками для тонкого ранжирования слоев высшего класса, американцам в их поддержании снобистских механизмов приходится в гораздо большей степени, нежели прочим народам, полагаться на иерархию, порождаемую колледжами и университетами. В этой стране почти все, что в конечном счете становится кладезем почестей, связано с институциями высшего образования. По крайней мере, с лучшими из них. Я как-то слыхал о некоем джентльмене, чье образование (бакалавриат, магистратура и докторская степень) считывалось как безупречно изысканное и при этом обозначалось одной короткой фразой: «Йель до кончиков пальцев». Согласен, это не очень-то устойчивый фундамент, чтобы строить на нем схему завистнического сопоставления (invidious distinction), но в обозримом будущем у нас фактически ничего больше и нет.

Как мы уже видели в примере с наклейками на заднее стекло автомобиля, даже, казалось бы, ничем не примечательные колледжи ценятся весьма высоко, их аура обретает чуть ли не какую-то сакральность. Серьезно, в качестве институтов, которые чтут все, колледжи, похоже, вытесняют церковь – никто же не лепит на стекло автомобиля стикер со словами «Братство святого имени, Порт Гурон, Мичиган» или «Первая баптистская церковь Эльмайры». Вы можете оценить престижность высшего учебного заведения, приглядевшись к тому, насколько окружающие торопятся подчеркнуть свою к нему причастность. Когда некая институция, заинтересованная в увеличении прибыли и не гнушающаяся обмана и мелкого жульничества, желает повысить свой статус, она начинает имитировать повадки университета. Так в «The New York Times» в придачу к ее ежедневной педагогической назидательности появляется колонка «Еженедельный тест по главным новостям» – будто газета как-то связана со сферой образования. (Какой другой газете придет в голову торжественно напечатать строки, которые напечатала «The New York Times» 2 ноября 1982 г.: «В статье от.., в субботу, было некорректно указано количество вариантов расположения граней кубика Рубика. Правильный ответ 43 252 003 274 489 856 000».) Следуя аналогичному позыву, брокеры и жулики-риелторы проводят «семинары». Самые откровенные лобби в Вашингтоне, те, что погрязли во взяточничестве и вымогательстве, любят называть себя институтами – словно какой-нибудь Институт передовых исследований в Принстоне или Институт современного искусства в Университете Пенсильвании. И таким образом в нашей столице появляются Институт табака, Институт алкогольных напитков, Институт пищевых добавок и масел, и т.п. В некоторых таких «институтах» есть даже «кафедры» и «профессура». Как гласит подпись к журнальной колонке, один такой бумагомарака «занимает должность заведующего кафедрой имени ДеВитта Уоллеса в области коммуникаций в Институте американских предприятий».

Страстное стремление, обуревающее поголовно все классы, обрести статус благодаря ассоциации с университетами, научными сообществами, «наукой» вообще и т.д. – словом, с чем угодно, только не с коммерцией, производством и «маркетингом» – можно усмотреть и в тональности, избранной Моргановской библиотекой для привлечения спонсоров: их именуют не донорами и не благотворителями, а «членами научной коллегии» (Fellows). Далее, в зависимости от суммы пожертвований, предлагаются градации членства: на вершине – «постоянные члены» (напрашивается ассоциация с «полным профессором на бессрочном контракте» – ну или же с услугой «вечной заботы» на вашем местном кладбище). Ступеньками пониже идут «почетные члены», затем «действующие члены» и, наконец, просто «члены коллегии».

Престиж американских колледжей и университетов столь велик, что от них удивительным образом отскакивает всякая критика, оскорбления не достигают цели, – во всяком случае, так оно сложилось начиная с 1940-х годов, когда университетское образование, благодаря закону о реабилитации ветеранов войны (так называемый G.I. Bill, «солдатский билль о правах», принят в 1944 году), начали продавать обывателю как самую высокоморальную часть послевоенной системы социальной поддержки. На протяжении многих лет никто, кроме сенатора Маккарти в 1950-х и радикально настроенных студентов в 1960-х и 1970-х, не высказывал никаких особенно критических суждений по поводу их недостатков или притязаний. В результате самые нелепые игры и фокусы этих институций проскакивали без каких бы то ни было возражений – так страшились возможные критики обвинений в антиинтеллектуализме. (Как будто интеллект – это товар, значимый где угодно, только не в этой крошечной группе учебных заведений.) Попытки как-то ранжировать колледжи наталкиваются на особый ужас и сопротивление. Намекать, будто учебные институции образуют свою собственную классовую систему, многим кажется столь же оскорбительным, как намекать на существование классов и в «реальной жизни».

Очень поучительна реакция на вышедший в 1982 году «Путеводитель “The New York Times” по избранным американским колледжам на 1982– 1983 учебный год» Эдварда Фиска88. Отметив, что в США более двух тысяч учреждений именуют себя четырехгодичными колледжами, которые дают квалификацию бакалавра, Фиск, как любой разумный человек, далее предположил, что лишь немногие в этом непомерно раздутом списке в самом деле предлагают достойное качество. В мире, в котором «институт» утратил свое значение, логично заподозрить, что его утратил и «колледж». Поэтому Фиск поставил себе задачу выявить «самые лучшие и интересные» американские учебные заведения – и по итогам своих изысканий обнаружил лишь 265 таковых. Для ранжирования он оценил академическое качество, социальную деятельность и «качество жизни» в звездах – от 1 до 5. Пять звезд за академическое качество получили Амхерстский колледж, колледж Уильямс, Гарвардский университет, Стэнфордский университет, колледж Смит и еще несколько; эти пять звезд можно считать эквивалентом мишленовских кулинарных трех: «Une des meilleures tables de France: vaut le voyage» («Один из лучших ресторанов Франции – ради него стоит отправиться в путешествие»). Четыре звезды получили Белойтский колледж, Боудин-колледж, Университет Айовы, Университет Вандербильт и некоторые другие – и это можно считать эквивалентом мишленовских двух звезд: «Table excellente, mérite un détour» («Прекрасная кухня, стоит включить в маршрут»). Тремя звездами он наградил колледж Миллc, колледж Колби, Университет Нью-Хэмпшира и Университет Коннектикута – они и все прочие в этой категории примерно соответствуют одной мишленовской звезде: «Une bonne table dans sa cateбgorie» («Отменная кухня в своей категории»). Описывая таким образом университетский ландшафт – и не страшась перспективы сравнительной – Фиск не мог не отметить некоторые учебные заведения, которые по академическому качеству не набрали трех звезд. Как честный критик (а критиковать ему доводилось и книги, и спектакли, и даже рестораны), он назвал их имена. Среди получивших две звезды – Университет Ксавье в Новом Орлеане, Университет Таскиги, Университет Темпл, Университет Сетон-Холл, Университет Сент-Луис, Университет Род-Айленда и Уэслианский университет Огайо. Некоторым Фиске не смог дать более одной звезды за академическое качество – например, Университету Талсы, Университету Оклахомы и Университету Небраски. Хотя и эти университеты он все-таки как-то выделил – тогда как в иных штатах не назвал ни одного учебного заведения, чье интеллектуальное качество было бы достойно упоминания, – таких не нашлось в штатах Невада, Северная и Южная Дакота (при том что на троих в них двадцать «колледжей»), Вайоминге и Западной Вирджинии (где насчитывается семнадцать вариантов). Альма матер Ричарда Никсона (колледж Уиттьер в Калифорнии) и Рональда Рейгана (колледж Эврика в Иллинойсе) не заняли сколько-нибудь заметных позиций.

Учитывая, какую ярость вызывают честные попытки сравнить университеты, можно ожидать, что губернаторы штатов Невада, обеих Дакот, Вайоминг и Западная Вирджиния набросятся на Фиска c всевозможными эмоциональными инсинуациями, взывая к его совести и обвиняя в необъективности, слепоте, снобизме, предвзятости в пользу восточного побережья (Фиск – редактор раздела «Образование» в «The New York Times») и презрении к Западу, а также прочих пороках и дефектах характера, указывающих на его несоответствие занимаемой важной должности. Реклама и продвижение своих феодальных угодий уже давно входят в круг обязанностей губернаторов, и нас не должен удивлять жар, с каким они бросились отстаивать образовательный престиж своих штатов (битва не на жизнь, а на смерть!). Однако мы вряд ли будем ожидать такой же ярости от рядового профессора в каком-нибудь из слабых учебных заведений, ибо профессора должны понимать природу критики – и знать: критика состоит из мнений, а чем больше мнений и чем они живее, тем лучше. Азартно горячиться из-за того, что какой-то газетный выскочка невысоко оценил ваш университет, означает, что вы сами занимаетесь не столько интеллектуальной деятельностью, сколько пиаром, и, что еще хуже, сами не очень-то верите в крепкий статус вашего учебного заведения.

Я сейчас имею в виду Дэвида Беннета, профессора истории из Сиракузского университета. Будучи, несомненно, уверенным, что учебное заведение, в котором он преподает, получит пять или хотя бы четыре звезды за академическое качество, он был поражен, обнаружив, что Фиск дал Сиракузам только две звезды. Ранжирование проводилось на основе анкетирования студентов и интервью с ними. Полученная от студентов информация заставила Фиска написать, что «Колледж искусств и естественных наук… ничем не примечателен», «учебные группы очень велики», «с записью в колледж – сущий бардак», «в библиотеке …не хватает книг», «зачисляют почти всех подряд», «много внимания уделяют университетским спортивным командам», а также что слишком много занятий проводят ассистенты-магистранты. Студенты, с которыми Фиск общался, были настроены настолько мрачно, что заявили ему: «Сюда берут любого, кто может заплатить за обучение». Получив такие отклики от непосредственных клиентов, Фиск, вполне ожидаемо, выдал вузу лишь две звезды. Реакция же профессора Беннета заключалась отнюдь не в том, чтобы разобраться в причинах критики – например, в путанице при подаче документов или разрешении скандала с учебными ассистентами последнее позорное явление довольно распространено в этой стране). Нет, его реакцией было обвинить журналиста и процедуру оценки – заявляя, что он намеренно высвечивает слабые стороны, и придираясь к человеку, который просто сообщил дурные новости. Профессор написал письмо руководителю Фиска, Артуру Оксу Зальцбергеру, издателю «The New York Times», с жалобой: дескать, имело место злоупотребление, «социальный и культурный авторитет самой уважаемой в мире газеты» Фиск попытался использовать, чтобы придать вес своей «сомнительной авантюре». Далее Зальцбергер прочел такие слова: «“Путеводитель ‘The New York Times’ по американским колледжам” следовало бы пропустить мимо внимания как неудачную шутку… если бы только в нем не звучало имя вашей газеты».

Зальцбергер, включившись в обсуждение этого важного вопроса о престиже Сиракузского университета и возможном ущербе, нанесенном ему наблюдениями Эдварда Фиска, поспешил заверить профессора Беннета, что в работу Фиска уже вносятся поправки, и в ближайших выпусках газеты эти поправки будут опубликованы. Впрочем, далее в своем ответе Зальцбергер похвалил Фиска и его команду, подчеркнув их профессиональную добросовестность и вдумчивость. И тем не менее заключение его было таким: «все последующие версии и издания» рейтинга Фиска будут выходить без упоминания «The New York Times» в заголовке. Заявляя, что в дальнейшем названии путеводителя не будет упоминаться его газета, Зальцбергер, несомненно, руководствовался убеждением, что одному высшему учебному заведению критиковать другое – с профессиональной точки зрения некорректно.

Вся эта история наглядно показывает, какой престиж ассоциируется с академическими заведениями и как чувствительны они к малейшим косым взглядам, как ревнивы в своей погоне за почестями. Подобная восприимчивость к сигналам неуважения заставляет предположить, что они стали для нас аналогом рыцарства или даже джентльменства. На самом деле оскорбительным в проекте Фиска показалось слово «избирающие, селективные» (selective) – как посмел кто-то сорвать покровы и разоблачить вежливый самообман, ведь если нечто именует себя «колледжем» или «университетом», то оно таковым и является. Вызванный им скандал показал, как мало люди вдумываются в слова, когда произносят «Он (или она) выпускник колледжа» – хотя давным-давно эти слова действительно могли что-нибудь значить. Но к 1950-м годам картина изменилась. Всеобщее стремление окончить колледж ради соображений статуса вскоре привело к тому же исходу, что постигло понятие «доллар». Слово не изменилось, а вот реальность вокруг него перевернулась радикально.

Убежденность, будто слова «диплом университета» a college degree) что-то означают независимо от того, о каком университете речь, крепко-накрепко вплетена в американскую мифологию и вот так легко не отомрет – несмотря на попытки продемонстрировать различные свидетельства того, что в высшем образовании сложилась своя классовая система со своей сложной иерархией. Так, Вэнс Паккард в «Ловцах статуса»89 еще в 1959 году был вынужден принять на веру, что идея «университетского диплома» по умолчанию означает то же, что и «элитный диплом». Что в корне неверно. Если быть точным, то называть его надо «диплом элитной элиты», ибо окончить Амхерст, Уильямс, Гарвард или Йель ни в коем случае не то же самое, что окончить Университет Восточного Кентукки, или Гавайский тихоокеанский колледж, или Университет штата Арканзас, или же Университет Боба Джонса. Паккард ведет читателя по ложному следу, заявляя: «У выпускницы колледжа в шесть раз больше шансов выйти замуж за выпускника колледжа, чем у девушки, не учившейся в колледже» – в этой фразе он упускает из виду первейшей важности обстоятельство: совершенно невероятно, чтобы мужчина из Дартмута вдруг женится на девушке из колледжа Нова, Форт Лодердейл. Даже в 1972 году Паккард не снимает розовых очков эгалитаризма и совершает ту же фундаментальную ошибку. В книге «Нация незнакомцев»90 он жизнерадостно заявляет: «В 1940 году только 13 процентов возрастной когорты тех, кто по возрасту мог бы учиться в колледже, в действительности попадал в колледж; к 1970 году таких стало 43 процента». Но это отнюдь не так. Процентов осталось по-прежнему 13, остальные же 30 процентов посещают некие заведения, которые только называются колледжами. Эти несчастные дети и их родители попали в ловушку вечной американской гонки за респектабельностью и статусом – вместо интеллекта. И главная мысль, которую, видимо, и открывают «избранные» результаты Фиска, заключается в том, что доля молодежи, на самом деле идущей в колледж, так всегда и останется на уровне примерно 13 процентов.

Вэнс Паккард не единственный, кто стал доверчивой жертвой семантического мошенничества, ловко опутывающего своими сетями каждого, кто попадает в атмосферу высшего образования. В книге «Позерство в Америке» Джон Брукс тоже выбирает удобную версию, поясняя, что в Америке «два основных класса: получившие образование в колледже и те, кто в колледже не учился»91. Однако единственное значимое различие по образовательному признаку сегодня – между теми, кто окончил колледж, и теми, кто окончил «колледж, так сказать». В своей очень толковой работе «Ранжированный справочник мест»92 Ричард Бойер и Дэвид Саважо, оценивая среднюю школу, совершенно верно замечают: «Важно уже не то, что большинство выпускников школы поступают в колледж. Спрашивать следует о другом: какие учебные заведения готовы их принять – лучшие из лучших колледжей и университетов? или учебные заведения с низким входным порогом?».

Наверное, более всего сегодня можно посочувствовать социальной группе, куда вошли те самые 30 процентов населения, которые в 1950-х и 1960-х годах так отчаянно «пробивались в колледж», и хотя, как им казалось, достигли цели, они так и не сбросили своих пролетарских оков – причем не только в интеллектуальном, художественном или социальном плане, но и в экономическом. В работе «Социальное положение в Америке»93 Коулман и Рейнуотер отмечают: окончившие хороший колледж (или, в моем понимании, просто настоящий колледж) зарабатывают на 52 процента больше, а окончившие очень хороший колледж (один из тех, которым Фиск присудил пять звезд) добавляют к этому еще 32 процента. И напротив, они обнаружили, что «никаких преимуществ в сфере доходов» не получают те, кто окончил «неселективный» колледж – то есть одно из тех 1728 учебных заведений, которые Фиск в своем путеводителе деликатно обошел молчанием. Никаких. Вообще.

Порой среднему классу и пролетариям все же удается раскусить, что колледжи их попросту надули (простите мне это выражение), но прозрение приходит слишком поздно. Одна моя знакомая весьма неплохо окончила некий интеллектуально неразборчивый университет – но стоило ей начать работать в жесткой конкурентной среде Нью-Йорка, как на нее посыпался град упреков – коллеги дивились ее «невежеству». Ей хватило решимости – и я аплодирую такому поступку – написать президенту университета и горько и весьма убедительно пожаловаться на то, что ей пришлось пережить. Однако чаще разочарования по поводу великого обмана, окутывающего миф «колледж-дает-статус», не выражают вслух. Оно точит изнутри, словно нагнивающая заноза, медленно отравляя, внушая чувство смутной несправедливости – «опять меня одурачили». Поступая в какой-нибудь сомнительный колледж, абитуриент свято верит: «если хочешь, чтобы тебя уважали, надо окончить колледж» (так один респондент говорил Коулману и Рейнуотеру), а четыре года спустя выпускник обнаруживает, что никто его ничуть не уважает, потому что у колледжа нет престижа. Хотя на вид все и выглядит, будто доступ к образованию открыт для всех, в действительности прав Пол Блумберг, заключая: «Система образования была успешно захвачена высшими слоями и превращена в инструмент, который, как правило, воспроизводит классовую структуру и неравенство». Одна из причин такого положения дел – в том, что доля молодежи из высших слоев, которая отправляется в колледж, как никогда высока, и отправляются эти ребята, как правило, в достойные заведения. Богатые дети идут в Суотмортский колледж, а пролетарии – в Карлов-колледж, Питсбург. Результат оказывается совершенно ожидаемым для представителей высше-среднего класса, хотя и может показаться удивительным среднему классу и пролетариям. Как пишет Леонард Райсман: «Запыхавшийся целеустремленный торопыга, страстно карабкавшийся по ступенькам социальной иерархии, вытирает наконец пот со лба – и обнаруживает, что двери, ведущие к полному признанию, как и прежде, закрыты перед ним». Циник, конечно, вправе заметить: задача системы в целом – закрепить классовую стабильность и сделать это под видом открытия доступа к высшему образованию для всех.

Как же удалось провернуть столь вопиющий классовый обман? Был ли он преднамеренным – или случайным? Все это происходило в период администрации Кеннеди и Джонсона, под похвальным (хоть невольно и обернувшимся л ожью) лозунгом «расширения образовательных возможностей». Если бы этого товара оказалось вдоволь и если бы всякий желающий мог запросто его купить, то план мог бы удасться. Однако интеллектуальная закваска, тяга к учению и любознательность, к сожалению, встречаются реже, чем некоторые себе это воображают, и они не возникают у человека только лишь благодаря тому, что мы объявили ему: «ты к ним движешься». «Образовательные возможности» были расширены за счет словесной инфляции, за счет переименования многочисленных педагогических училищ и колледжей, провинциальных «теологических семинарий», ремесленных колледжей, бизнес-школ и курсов подготовки секретарей – в «университеты», тем самым наделив их именем, статусом и идентичностью, которые они не были готовы ни носить, ни даже осмыслить. Процесс был подобен тому, как старшеклассников в конце концов выдавливают в «колледж», и к обоим случаям применимо одно название: незаслуженное продвижение (unearned promotion). Происходившее в 1960-е годы оказалось просто ускоренной версией нормальных для этой страны процессов – инфляции, гиперболизации, похвальбы. Как в 1870-х восторженно воскликнул один господин: «Два университета есть в Англии, четыре во Франции, десять в Пруссии и тридцать семь в Огайо!». Для всякого колледжа так же естественно желать именоваться университетом, как для каждого работника естественно мечтать о месте «начальника», а каждому начальнику – о позиции вице-президента.

Каков результат? По всей стране колледжи штата (state colleges) и педагогические училища, внезапно превратившиеся в университеты, засучили рукава и с самыми лучшими намерениями принялись заманивать к себе пролетариев. Хороший пример выступления в этом жанре – Университет Южного Иллинойса. Некогда простой педагогический колледж, сегодня он набирает 26 тыс. студентов и издает собственную «университетскую газету» – хотя и расположен он в Карбондейле, штат Иллинойс, захолустном городишке без каких бы то ни было интеллектуальных или культурных традиций. Выдает его одна деталь: больше всего бакалаврских дипломов, присуждаемых его выпускникам, приходится на область «педагогические науки, образование» (education) – что моментально выдает в нем не университет, а то, что прежде более честно называли педагогическим училищем (a normal school). Схожие наблюдения справедливы и в отношении сотен других заведений – таких, как Университет Болл, Университет Кент, Университет Райт (Дайтон, штат Огайо) и Университет Северной Айовы.

Многие телезрители, смотревшие недавно чемпионат страны по баскетболу, наверняка были озадачены, как и я, обнаружив «Университет Джеймса Мэдисона», игравший с Университетом Северной Каролины. Это учебное заведение, расположенное в Хэррисонбурге, штат Вирджиния, до последнего времени именовалось колледжем Мэдисон и считалось скромным педагогическим училищем. Но недавно его повысили в звании, приравняв к Оксфорду и Сорбонне, однако оно по-прежнему специализируется на начальном образовании, а средний балл абитуриентов по словесно-логическому блоку теста SAT находится на уровне, недостаточном для продолжения академической карьеры, – 455 баллов для юношей и 463 балла для девушек. Несколько вольным, но не таким уж ненадежным свидетельством качества колледжа может быть его отсутствие в национальных чемпионатах по баскетболу. Во всяком случае, такой вывод можно сделать вследствие неизменного участия в них таких учебных заведений, как Университет Дайтон, Университет ДеПол, Вирджинский технологический университет, Университет штата Вайоминг (помните, что Фиск обнаружил о Вайоминге?), Университет Сетон-Холл и Университет Брэдли. Спортивные комментаторы, называющие подобные заведения «школами» («Х является блестящей баскетбольной школой»), обычно оказываются ближе к истине, нежели правительства штатов, награждающие их уставом университета. В частном образовании у нас есть Университет Фарли Дикинсон в штате Нью-Джерси, который до 1940-х оставался неполным двухгодичным колледжем – пока «солдатский билль» и деньги ветеранов войны не побудили его подобрать себе имя погромче. Всего лишь девять лет потребовалось бизнес-школе Сиэтла, чтобы достичь статуса университета. Этот «городской колледж», основанный в 1973 году, уже в 1982 году заявил, что «дорос до университета», полагая, видимо, что решающим фактором такого роста является размер. Печально, что страдают от этого невинные люди, искренне верящие таким словам.

Логика, объясняющая, каким образом возникают те или иные учебные заведения, приблизительно такова. Если где-то в мире есть университеты, названные в честь места, – скажем, Оксфорд и Кембридж, если есть Парижский университет и Лондонский университет, то почему бы не показать на карте и наши места и не наделить их таким же достоинством – иными словами, что мешает нам придумать университет Эвансвилля, или университет Далласа, или университет Хьюстона, или университет Луисвилля? И что с того, что никакого образовательного духа в этом месте не ощущается? И что с того, что никто здесь слыхом не слыхивал о любознательности и прилежании и не догадывается, что интеллектуальная строгость и превосходство заставляют человека ощущать тревогу и незащищенность?

Рис. 17. Распространенная картинка после 1950-х годов

Выдвижение колледжей в университеты вполне в русле почтенной американской привычки (подробнее об этом ниже) «выращивать» нечто, добавляя к его описанию побольше слогов. Так, «дождь» повышается в статусе до «преципитации». В «колледже» всего два слога, в «семинарии» и то четыре. Ну так а в «университете» – и вовсе целых пять слогов, как тут не радоваться. Так и возникают:

Университет Монтевалло, штат Алабама;

Университет Сэмфорд, штат Алабама;

Университет Западного побережья, штат Калифорния;

Университет Вудбери, штат Калифорния;