Помоги проекту - поделись книгой:
То, что Британия переживала и лучшие времена, отчасти объясняет пристрастие ко всему английскому, неотъемлемое во вкусах высшего класса – простирающееся на одежду, литературу, намеки и метафоры, манеры и этикет. От нас не должна ускользнуть ирония, таящаяся в этой англофильской классовой тяге. В девятнадцатом веке, когда Англия правила миром, казалось естественным, что снобы копировали английский уклад. Снобы продолжают копировать его и сегодня, но уже не потому, что Британия могуча, а потому, что Британия могущество утратила. Приобретать британские товары и выставлять их напоказ – значит демонстрировать свою архаичность и тем самым укреплять свое положение в высшем или высше-среднем классе. Потому-то – и женские юбки из шотландки, и свитера из шетландской пряжи, и марки Harris Tweed и Burberry, и «полковые» галстуки. Среди мужчин-американцев всех слоев выше пролетарских укоренено убеждение, что «хорошо одеться» означает как можно более походить на английского джентльмена, каким он представлен в фильмах примерно полувековой давности. Одна из причин, почему уроки верховой езды так привлекают молодежь высших классов, заключается в том, что самые социально престижные предметы гардероба и амуниции импортируются из Англии. Еда высшего класса также напоминает английскую – такая же пресная кашица, почти не имеющая вкуса и не претендующая на то, чтобы понравиться. Воскресный обед в семье высше-среднего класса мало отличим от такого же в Англии: жаркое, картофель, какие-нибудь овощи. И должность посла США в Великобритании по-прежнему накрывает вас ореолом высшего класса, даже если вы – Уолтер Анненберг. Это совсем не то, что быть послом в Шри-Ланке или Венесуэле.
В американское сознание крепко впечатано суеверие, особенно наглядно заметное в готических росчерках нашей университетской архитектуры, что институты высшего образования тем лучше, чем более тесными узами они остаются связаны с двумя своими знаменитыми английскими братьями. Так, фабрика дипломов в местечке Глендейл, штат Калифорния, штампующая низкого качества ученые степени чуть не через заказы по почте, задалась поиском имени, на которое как мухи на мед устремились бы бесхитростные трудяги-пролы и понесли бы свои денежки, в конце концов выдала: Кенсингтонский университет. Однако если сместиться ближе к высше-среднему классу, вы начинаете ощущать мощное дуновение матери Англии – пропитанное ароматами старых кожаных переплетов, моющего средства «Jeyes»50 и дегтярного мыла. Вы сразу осознаете, что в высше-среднем классе люди и вправду верят, что Оксфорд и Кембридж более хороши, а не просто более странные, чем Гарвард и Йель – или Университет Мичигана, если уж на то пошло. Приглядываясь к высше-среднему классу, вы обнаружите людей, которые, несмотря на свое горделивое презрение к силе рекламного воздействия, убеждены, что содовая вода Schwepps лучше содовой воды White Rock. Обнаружите людей, которые за обеденным столом не просто вскользь упоминают королевскую семью, но подробнейшим образом обсуждают Чарльза и леди Ди, Маргарет, Анну, Эндрю и маленького принца Уильяма.
Не следует недооценивать притягательность всего английского и для среднего класса. Говорю это, опираясь на переписку, которую я однажды вел со своим другом, «девелопером» по профессии, занимавшимся массовой застройкой, некогда строившим даже целые городишки. Исчерпав варианты названий для улиц, он обратился ко мне за помощью. (Я в то время жил в Найтсбридже51.) Он попросил снабдить его алфавитным списком престижных – в английском понимании – названий улиц, которые будут привлекать покупателей его домов, принадлежащих в основном к среднему классу. Зная, сколь важно это для самоуважения и даже для психического здоровья его клиентов, я немедленно отослал ему список, который начинался так:
• Албемарль,
• Беркли,
• Кавендиш,
• Девоншир,
• Эксетер,
• Фэншоуи,
и т.д.
Ему оставалось лишь прилепить окончания:
• улица,
• двор,
• переулок,
• аллея (как в Парк-лейн),
• сквер,
• холмы,
• ротонда,
• роща,
и т.д.
Так что покупателям его домов не пришлось бы стыдиться, называя в качестве адреса какую-нибудь улицу Макгилликатти, или бульвар Бернштейна, или Террасу Гуаппе. Когда я добрался до конца алфавита – не забыв упомянуть Лэндсдаун, Монпелье, Осборн и Приори, – то не устоял перед соблазном упомянуть и Уиндзор (на букву W), и теперь какой-нибудь бедолага озадаченно ломает голову, отчего же успех к нему все не спешит, ведь он уже столько лет живет в Уиндзорском тупике, 221, а вовсе не на Широкой Западной улице. Новые кошмарные выскочки вроде Хьюстона быстро окружили себя обширными пригородами, носящими самые что ни на есть английские названия, вроде этих (точнее, перечисленное – части самого Хьюстона):
• Ноттингэмские дубы,
• Афтонские дубы,
• Инвернесский лес,
• Шервудский лес (!)52,
• поместье Браес,
• поместье Меридит.
Есть даже поместье Трилистник – вряд ли английского происхождения53 и очень вряд ли высокого стиля, однако Хьюстон так далек от Бостона, что, наверное, никто не догадается. Все это немного напоминает бедного доктора Германа Тарновера, застреленного своей бывшей любовницей из высше-среднего класса54, которая надеялась скрыть его вульгарность, усеивая больничную приемную английскими газетами.
Те же мотивы – «если что-то родом из Англии, то это что-то высшего класса» – движут и теми, кто решается сменить свое имя на более благозвучное с англофильской точки зрения. Никто же не станет менять Пошениц на Гамберини, однако любой будет рад превратиться из Горовица в Гоуи. А если вы рекламируете безвкусные и бесформенные шматочки теста, то запросто сбудете с рук целые миллиарды, если назовете их «английскими» маффинами.
О доме
Когда в одной из своих поэм Уистен Х. Оден упомянул, что
Если вам не удается обнаружить подъездную дорожку к домам иных людей, можете смело считать: эти люди принадлежат к «незримому» высшему классу. Только в обычном высшем классе подъездная дорожка становится видимой и поддается изучению. Общий принцип, пожалуй, таков: чем длиннее дорожка, тем выше класс обитателей дома. Важная оговорка: длинная дорожка с изгибами сообщает большую величавость, нежели длинная и прямая. Причину точно подметил Торстейн Веблен: извилистая дорожка более выразительно дышит беспечной праздностью, без всяких резонов съедая земли больше, чем требуется. «…Безраздельно господствующий канон почтительной бесполезности, – пишет он, – …находит свое выражение ..в окружных подъездных путях, проложенных по ровному участку». (Если бы участок не был ровным, то в поворотах был бы смысл, а иначе изгибы остаются в чистом виде игрой и представлением.)
У высше-среднего класса подъездная дорожка попроще, но и здесь более шикарно смотрится, если она не спешит напрямую в гараж, а совершает хотя бы один небольшой поворот. Важно также ее покрытие. Самый впечатляющий вариант чаще всего можно увидеть на дорожках высше-среднего класса – гравий нейтральных или темно-серых тонов. А лучше – бежевый. Белый гравий смотрится слишком просто, нарушая базовую аксиому о запрете броских эффектов и резких контрастов. Асфальт будет означать еще один шаг вниз – он чересчур утилитарен и экономичен. Гравий побеждает асфальт не только потому, что он более архаичен, но и потому, что его приходится частенько обновлять – что сопряжено с немалыми расходами и неудобством.
Поскольку для высшего класса характерно стремление оберегать свою частную жизнь, высокие стены – как минимум выше шести или семи футов – подразумевают, что за ними обитает высший класс, тогда как низкая ограда, или прозрачный забор, или отсутствие забора вовсе позволяют угадать обитателей среднего класса. И если не известно наверняка, что дом – великолепен, хоть со стороны дороги его не узреть, то ворота скорее всего будут вычурно затейливыми.
Впрочем, продемонстрировать вычурную затейливость можно и просто при помощи номера дома. Отлично потешит тщеславие номер, каллиграфически выведенный прописью, можно с завитушками – скажем, «Двести пять» (или, если хочется поразить зрителя еще более нестерпимой изысканностью: «Нумер двухсот пятый»). А можно прикрепить имя вашей семьи на фасаде или почтовом ящике – допустим, «Джонсоны» – читается, как важное учреждение. А можно дать дому имя, будто это как минимум Виндзорский замок, и выложить имя на манер герба где-нибудь над парадным крыльцом: скажем, «Ивы». Тут уж можно почти не сдерживать себя в оригинальничаньи, особенно если вы принадлежите к высше-среднему классу и обожаете все английское. Впрочем, имейте в виду – в самой Англии привычка давать домам имена популярна также и среди трудяг, кому важно заявить: это наш собственный дом, а не государственное жилье, мы сами за него заплатили.
Гаражи. Высше-средний класс и средний класс прежде стыдились своих гаражей и старались их спрятать среди других непарадных построек. Но сегодня гараж тоже стал частью классовой самопрезентации владельца, и его перемещают вперед, так, чтобы он был на виду и все прохожие могли оценить и то, что он вмещает два автомобиля, и то, что к его боковой стене прикреплена баскетбольная корзина (свидетельствующая, что как минимум один член семьи входит в младшую группу праздного класса). Чем лучше гараж виден с улицы, тем более впечатляющие на нем установлены ворота, тем больше они привлекают внимания и тем больше вызывают зависти. Гараж на три машины и больше увидишь редко, но не потому, что таких нет, а потому, что они расположены в невидимых резиденциях незримого высшего класса.
Приближаясь к любому дому, вы подвергаетесь настоящей бомбардировке классовыми сигналами. Серьезный исследователь не станет впадать в панику от столь интенсивной атаки, а спокойно разберет сигнал за сигналом. Прежде всего лужайка, газон. Само его существование уже заявляет об англомании – именно в Англии газон стал газоном. Безупречная прилизанность газона обычно выдает социальное беспокойство и подсказывает, что мы приближаемся к обиталищу среднего класса. Если нигде не торчит ни единого сорнячка, мы можем предположить: тут живет человек, который большую часть жизни занят тем, что трясется, как бы ему не съехать на одну-две ступеньки вниз по социальной лестнице, и газон в этом случае, как отмечает Брукс, оказывается «критически важной ареной, где насмерть бьются классическая хищная зависть и ее неизменный спутник – тревожность». Небрежное отношение к газону в квартале среднего класса может привести к ужасным послед ствиям. «Санкции не очевидны, – комментирует Уильям Уайт-мл., – но прямой взгляд, отсутствие улыбки, странная интонация приветствия могут превратиться в утонченное орудие пытки, которое не одного человека привело к нервному срыву». Если вы доверяете стрижку газона какому-нибудь животному (практика встречается только в высшем классе), важно, чтобы это не был кто-то полезный с других точек зрения – как овцы, или коровы, или даже козы; эти создания, пишет Веблен, возбуждают подозрения в вульгарной бережливости – нет, требуется животное более дорогостоящее и экзотическое, вроде оленя – «не являясь заурядно прибыльными на деле, они не дают и основания для подобных предположений», поэтому такие животные успешно смогут иллюстрировать девиз праздности и «бесполезности».
В районах с холодным климатом средний класс сталкивается с проблемой снега: газон оказывается спрятанным и не может пробуждать зависть. Тогда у среднего класса в порядке компенсации появляются световые рождественские шоу: на асбестовой черепице начинают прыгать олени, игривый Санта карабкается в дымоход, а газон благочестиво украшается рождественским вертепом из фанеры. Никто пока не пытался толком разобраться в вопросе, почему средний класс так упорно избегает критики по поводу возведения всех описанных декораций (соревнование на «самое большое рождественское светопреставление в квартале», как отозвался о нем Джон Брукс), или как, собственно, световое шоу связано с «уходом за газоном». Применительно к пригороду, который он изучал, Уайт подсчитал, что световые эффекты в праздничный период столь масштабны, что каждый год не меньше ста тысяч человек конечно, это могут быть только трудяги-пролы) приезжают на них поглазеть55.
Когда лужайка перед домом превращается в место постоянной экспозиции объектов, которые, по замыслу хозяев, должны вызывать восхищение прохожих, мы понимаем, что приближаемся к жилищам трудяг-пролетариев. Высший слой пролетариата украшает газон вазонами ослепительно белого цвета и искусственными деревьями – конструкция из кованого железа веток на пятнадцать, выкрашенных зеленой краской, на каждой ветке – цветочный горшок. На иных лужайках выставлены объекты, достойные не просто восхищения, но поклонения: статуя Пресвятой Девы Марии в нише из старомодной поставленной на попа ванны с львиными лапами. Чуть пониже на социальной лестнице будут пластмассовые гномы, фламинго и диснеевские зверюшки, голубые или лавандовые сверкающие шары размером с баскетбольный мяч на бетонных пьедесталах. Продолжая спуск (мы добрались примерно до нижнего слоя пролетариата), мы увидим почившие в бозе шины от грузовиков, выкрашенные белой краской и преображенные в клумбу с цветочками посредине. (Шины от легковых автомобилей перенесут владельца клумбы на полсоциальной ступеньки повыше.) Ну а на глубоком классовом дне нас встретят клумбы, выложенные из старых лампочек или донышек от пивных бутылок. Украшением газона тут служит ржавая тележка из супермаркета, терпеливо ожидающая воскрешения к новой жизни.
Если кто-то воображает, будто перед домом можно посадить любые цветы, он рискует нанести хозяевам жестокое классовое оскорбление. На газоне высше-среднего класса уместны рододендроны, тигровые лилии, амариллисы, водосбор, ломонос и розы, только не ярко-красные. Разобраться, какие цветы вульгарны, а какие нет, можно, понаблюдав за ассортиментом, представленным в религиозных телепрограммах Рекса Хамбарда или Роберта Шуллера воскресным утром. Вы увидите прежде всего герань (красная имеет более низкий статус, чем розовая), пуансеттию, хризантемы – и мгновенно, даже не вслушиваясь в разговор, вы узнаете жилище трудяги из высшего слоя пролетариата. Среди прочих «пролетарских» цветов – любые ярко-красные, вроде красных тюльпанов. Низкий классовый статус также у флоксов, цинний, шалфея, гладиолусов, бегонии, георгинов, фуксии и петунии. Средний класс иногда надеется смягчить вульгарность ярко-красных цветов, высаживая их на газоне перед домом в элегантно ржавеющую садовую тачку или старую весельную лодку, но обычно без особенного успеха.
Реклама здорово помогает уточнить то, что можно обозначить как социальный язык цветов. Исследователь американского похоронного бизнеса Джессика Митфорд в книге «Американский способ умирать»56 обращает внимание на одно объявление в журнале для владельцев похоронных бюро, обещающее скорую наживу на традиционном противостоянии бальзамировщика и флориста. В рекламном объявлении изображена молодая вдова, получившая цветы, подпись к картинке гласит: «Мягкость черт возвращается к ней, понемногу вытесняя скорбь». Проницательному читателю не требуется уточнять, что речь идет о хризантемах.
Но постойте, а как же насчет самого дома, к которому мы постепенно подходим? Если он относительно новый, то он будет столь безликим и безобразным, что определить наверняка, к какому классу принадлежит его владелец, будет затруднительно. Рассел Лайнз по этому поводу заметил саркастически (но нельзя сказать, что так уж несправедливо):
Современный дом, каким бы он ни был дорогим, превратился в коробку… или груду коробок. Если у коробки острая крыша с крутым скатом, а сама коробка обшита белыми досками, – тогда этот стиль называют «кейп-код». Если коробка в длину больше, чем в ширину, а крыша ее довольно полога, то это ранчо. Если коробка квадратная, это …бунгало. Если коробка двухэтажная, это дом в колониальном стиле. Если коробок две, и они поставлены рядом, но одна чуть повыше другой, то это двухуровневый дом. (Это может быть двухуровневый кейп-код или двухуровневое ранчо.)
Таким может быть дом высше-среднего или среднего класса. Версия высшего класса будет расположена подальше от улицы, но, если она построена в последние лет двадцать пять, в прочих отношениях не будет особенно отличаться. Модель же пролетарского дома, напротив, легко будет узнать не потому, что она меньше, а потому, что у дома на подъездной дорожке (конечно же, прямой и асфальтированной) будет припаркована моторная лодка, или трейлер, или еще какое-нибудь «развлекательное средство передвижения». Это впридачу к почтенных лет автомобилю, а то и двум, также выставленным на участке. Эффект будет особенно убедительным, если автомобили вознести на бетонный постамент. Если же убрать со сцены автомобильную рухлядь и вместо нее воздвигнуть на лужайке перед домом аккуратный белый колодец «под дерево», вы, не меняя прочих декораций, мигом превратите пролетарский дом в дом среднего класса. Колодец – элемент образа Новой Англии, одна из форм снобистского пристрастия к архаичности, которому следует и средний класс. Другие отголоски образа Новой Англии найдут отражение в медных или покрашенных в черный старинных фонарях по обеим сторонам от парадного крыльца, в рифму к ним аналогичная лампа прикреплена на белом высоком шесте для освещения подъездной дорожки; флюгер на белой подставке на крыше гаража; и золоченый либо черный «колониальный» орел над парадной дверью (последняя будет сделана из литого алюминия, но покрашена так, чтобы имитировать ручную резьбу по дереву. Наверное, нет дома, который бы пожадничал и не прикрепил орла, хотя постепенно он и теряет свои позиции, сообщая уже не только снобистское «Америка колониальных времен»: один мой приятель из высше-среднего класса, подметивший немало таких орлов на маленьких домиках довольно прижимистых обитателей, решил, что они обозначают резиденции морских авиаторов. Другой архаичный стиль, тоже популярный у среднего класса, – это модель, имитирующая американскую ферму девятнадцатого века (целомудренность и уют), а также «тюдоровский» дом – твердых линий кирпичный фасад с контрастными деревянными вставками (солидность, безукоризненная благонадежность).
Учитывая структурное однообразие коробок, представляющих современный дом, владельцу остается не так много средств заявить о своем социальном статусе – пожалуй, только парадное крыльцо, отделка фасада и украшения (вроде орла). В 1950-х годах такую социальную функцию выполняли телевизионные антенны на крыше и выступающие из окон кондиционеры, но сегодня, конечно, и те и другие, выставленные в столь явном виде, ничего выдающегося о статусе хозяев не скажут. Парадное крыльцо и участок вокруг него играют для дома ту же роль, что и рот для человеческого лица, подобно рту передавая согласованные классовые сигналы. Высокий ли, низкий ли, фасад дома старается внушать уважение и потому является одним из самых эмоционально окрашенных сооружений, выдающим универсальную человеческую потребность в чувстве собственного достоинства и значительности.
Один из способов, к каким для этого прибегает средний класс, – «неоклассические» приемы абсолютной симметрии – когда по обеим сторонам от входной двери стоят небольшие деревца в горшках, или когда в доме в стиле «ранчо» шторы на панорамном окне отдернуты совершенно одинаково, и за ними, точно по центру комнаты виден стол, на котором, тоже точно по центру, стоит настольная лампа, и на ее абажуре поблескивает нетронутый целлофан. Аналогичного эффекта симметрии (который сообщает: «Аккуратность у нас в крови») стремятся достичь, вынося на парадное крыльцо два кресла c подлокотниками или ножками в форме металлических труб и ставя их друг относительно друга в «позу беседы» – упрямо игнорируя грохот автомобилей, проносящихся по улице. Средний класс страстно нуждается в признании своего достоинства и потому в качестве аргумента возводит колонны, пилястры, подчеркивая внушительность своего обиталища. В одной из вариаций на тему дома средний класс для расстановки акцентов использует простые белые столбы (обычно четыре) высотой в два этажа, которые поддерживают навес, выступающий над фасадом, как в Таре57, этом олицетворении «особняка южан». Такие ложные опоры чрезвычайно распространены в домах среднего класса; на полступеньки ниже по социальной лестнице они принимают форму двух массивных кирпичных колонн квадратной формы, поддерживающих легкую крышу над крыльцом, или же корпулентных колонн из крупных камней, скрепленных цементным раствором, или же тяжелых кованых держателей для жалюзи, якобы необходимых, чтобы 30-футовая штора не грохнулась наземь.
Неподалеку от места, где я живу, есть дом, явно принадлежащий людям среднего класса, который наглядно демонстрирует опасное сближение достоинства и помпезности. Дом построен как вполне скромное бунгало: одноэтажная серая коробка под простой островерхой крышей, покрытой асбестовой кровельной щепой. Честно говоря, очень похоже на одноэтажную армейскую казарму, совершенно никаких излишеств. Однако хозяин, одержимый
Яркий красный цвет и контрастирующий с ним ослепительно белый почему-то воспринимаются как олицетворение элегантности в социальном пространстве, где средний класс соприкасается с высшим слоем пролетариата. Мне вспоминается один небольшой домик такого трудяги в маленьком городе. Он стоит очень близко к дороге, к входу ведет короткая бетонная лестница. По обе стороны лестницы – маленькие скульптуры: лев
Теперь пора обойти дом кругом и посмотреть, каким образом окна сообщают о социальном статусе хозяев. Главный принцип, как и в предыдущих случаях, – архаичность. В социальном смысле венчают иерархию английские подъемные окна с деревянными рамами «под восемнадцатый век», со шпросами и переплетами – чем больше переплетов, тем лучше: шесть – стандартный вариант, двенадцать – особая изысканность. Тут – следуя принципу архаичности – можно было бы предположить, что самый высокий класс получат витражные окна в псевдотюдоровском стиле, с секциями в форме ромбов. Но это не так: такие окна слишком уж нарочиты, отдают театральной бутафорией, да и попросту абсурдна подобная готическая архитектура, принятая в церквях и учебных заведениях, в стране, возникшей лишь в восемнадцатом веке. Некоторые пролетарии борются за статус, прорезая в своих двухуровневых «ранчо» отверстия наподобие иллюминаторов – круглой формы, футов полутора в диаметре, с белой окантовкой, которая, по замыслу, отображает что-то вроде старинного спасательного круга. Так сказать, аллюзия к богатому опыту хождения на яхте. Хотя вряд ли кого-то удается провести. Английские переплетные окна могут быть с двойной рамой, особенно на случай непогоды и холода, – и тогда с точки зрения статуса предпочтительнее вариант из дерева, а не металла: во-первых, потому что действует принцип приоритета натуральных материалов, а во-вторых, потому что в большом доме такие рамы предполагают наличие прислуги («уличный работник»), чтобы поднимать и опускать их.
Если бы такие работники действительно были, они бы ухаживали также и за садовой мебелью. Тут тоже работает принцип выбора натуральных материалов: самый простецкий вариант (ниже пасть невозможно) – это складные алюминиевые стулья с ярко-зеленой пластмассовой сеточкой вместо сидений, со временем эта сеточка редеет. Классический вариант – мебель из натурального дерева, утопающая в подушках, ибо один из принципов высшего класса гласит: никогда (разве что на яхте) ни в коей мере не поступаться своим комфортом. Если вам не придет в голову сидеть на растянутых пластмассовых полосках дома, то с какой стати вам делать это на улице? Если у вас есть веранда, она – по статусным соображениям – должна быть гораздо больше необходимого размера, и на ней должен стоять стол со стеклянной столешницей. Стекло должно быть прозрачным, без каких-либо волн или разводов, ибо чистоту простого прозрачного стекла труднее поддерживать, а значит, у вас есть прислуга, которая этим занимается; из этого же принципа, кстати, вытекает и желательность большого количества зеркал в доме. Как мы знаем из фильмов 1940-х и 1950-х годов, завтракать на таком стеклянном столе на чрезмерно огромной веранде любит высший и высше-средний класс. За таким столом вы сидите на белых кованых стульях, накрытых пышными подушками, пьете апельсиновый сок (свежевыжатый, разумеется, – но, конечно, не вами). (Выкрашенное в белый цвет кованое железо – одно из немногих допустимых исключений из принципа приоритета натуральных материалов.)
Автомобиль – еще один инструмент, не менее важный, чем фасад дома, с помощью которого передают классовые сигналы. Или не передают – как нам придется признать, если мы приглядимся к практикам высшего класса, который, следуя принципу архаичности, склонен считать автомобиль слишком уж
Классовая выразительность автомобиля не ограничивается его маркой и состоянием, а также вашей манерой вождения. Экспрессией обладают и все предметы, которые на нем или в нем наклеены, прикреплены или выставлены: скажем, на заднем стекле пикапа на рейке могут красоваться три винтовки, ружья или карабина, в компании с наклейкой логотипа Южного методистского университета; а высше-средний класс на том же заднем стекле может заявить: «Я бы предпочел яхту». Трудяги обожают украшать свои машины – тут не только обивка сидений «под леопарда», игральные кости или детские башмачки, мотающиеся на переднем или заднем стекле, но и наклейки на бампер («Каньон Осейбл Чазм», «Южная граница»62, «Бибикни, если любишь Иисуса»), а также, конечно, маленькие пластиковые образки Святого Христофора и проч. на приборной панели. Средний класс тоже любит наклейки на бампер, но содержание их большей частью подразумевает нотки самовосхваления: «Осторожно: торможу перед маленькими животными».
Мне кажется, американцы – единственная нация в мире, склонная маскировать свою статусную тревожность наклейками на заднем стекле, указывающими на их аффилиацию с каким-либо колледжем или университетом. Можно проехать всю Европу и ни разу не увидеть автомобиля с наклейкой «Церковь Христа» или «Université de Paris». В США высшее образование традиционно воспринимается настолько серьезно, что шутить или насмешничать тут считается совершенно неуместным. Трудно вообразить себе артефакт более священный для американца любого социального слоя, чем наклейка с названием колледжа на заднем стекле автомобиля. Американец скорее согласится осквернить флаг, нежели осмелится подшучивать над наклейкой или тем, что она обозначает, – немыслимо прикрепить ее вверх ногами или легкомысленно наискосок или нацарапать иронические вопросики вокруг слова «колледж» или «университет». Я слышал только об одном молодом человеке, который разрезал свою наклейку «Стэнфорд» (Stanford) на буквы и переставил их местами так, что на заднем стекле появился «Аккуратный вонючка» (Snodfart63). Однако исключительная редкость столь возмутительного поступка весьма примечательна. Ни один американец, которому (лично или через члена семьи) довелось, сколь угодно отдаленно, причаститься к Гарварду или Принстону, не станет для смеха наклеивать стикер «Куцтаунский муниципальный колледж». Такие наклейки ставят американцев в этический тупик, и это проблема исключительно национальная: сколько лет после того, как кто-то в семье окончил престижное учебное заведение, уместно похваляться соответствующим стикером? Год? Десять лет? Вечность? Американские семьи были бы благодарны каким-то авторитетным советам по этому вопросу – возможно, сами учебные заведения могли бы сформулировать свою позицию.
Точно так же как вы не станете шутить с университетской наклейкой, не станете вы шутить и с обстановкой комнат, куда допускаются посторонние люди. Особенно в гостиной, пишет Рассел Лайнз, «семья старается произвести наилучшее впечатление, приподнимаясь на цыпочки, а то и подпрыгивая на добрую милю выше головы». Вы моментально, стоит вам только войти, узнаете дом, где живет высше-средний и, как правило, средний класс: спальни и «личное пространство хозяев» отделены от гостиной, которая получает возможность в наиболее выгодном свете представить все лучшее. Явленные в гостиной культурные сигналы стали предметом глубокого исследования, предпринятого социологом Стюартом Чэпином почти полвека назад64. Он пишет: «На отношение друзей и других визитеров, а значит, и на социальный статус можно благотворно повлиять, тщательно подбирая и правильно располагая культурные предметы в гостиной». Чэпин предложил «Шкалу оценки гостиной» для измерения сообщаемых ею классовых сигналов. Шкала строится по принципу добавления или вычитания баллов за тот или иной выставленный на обозрение предмет. Так, если в гостиной у вас стоит будильник, вы теряете 2 балла, а если у вас в гостиной есть «камин с тремя и более предметами сопутствующей утвари», вы получаете 8 баллов. Паркет на полу принесет вам 10 баллов, каждое окно со шторами – по 2 балла, каждая книжная полка с книгами – по 8 баллов. Каждая брошенная на виду газета или журнал добавит по 8 баллов, а швейная машинка, если вы, не подумав, поставили ее в гостиной, лишит вас 2 баллов. Идея шкалы, конечно, достойна восхищения, но у нее есть пара слабых мест. Во-первых, предложенные Чэпином уточнения не всегда достаточны. Скажем, выставленные напоказ журналы: огромную роль играет то, что это за журналы. «Reader’s Digest» или «Family Circle» («Семейный очаг») должны бы мигом спустить вас по социальной шкале, а «Smithsonian» («Вестник Смитсоновского института») или «Art News» («Новости искусства») помогут выровнять положение. А во-вторых, Чэпин не учел весьма распространившуюся позднее в высше-среднем классе практику: выставлять экспонаты в качестве пародии. Все перечисленные им «невыгодные» предметы, включая и швейную машинку, сегодня с большим успехом можно подать в интерьере, оформленном в эстетике кэмпа или пародирующем хай-тек. Я попытался обновить предложенную Чэпином «Шкалу оценки гостиной» с учетом современных практик и сделать ее более надежной для оценки социального класса ваших друзей и соседей. Мою версию вы сможете найти в приложении к этой книге.
В гостиной высшего класса потолок обычно 11 – 13 футов высотой, что позволяет вмещать разнообразные избыточные изгибы – молдинги поверх плинтусов, дверные панели и т.д.; если дерево на виду, то предпочтительны темные тона, нежели светлые (ибо темный смотрится более архаично). Пол – обязательно из твердых пород древесины, лучше всего паркет, покрытый (но не полностью) восточными коврами, вытертыми почти до нитей, что должно внушать мысль о передаче их по наследству с незапамятных времен. (И напротив, новый восточный ковер, как бы ни бросалась в глаза его дороговизна, безошибочно выдаст средний класс.) В гостиной высшего класса вы можете встретить изысканнейшие гобелены ручной работы на стульях или кирпичный ограничитель двери, прикрытый вязаным вручную кружевом – все это выдает льющиеся привольной рекой ярды и ярды досуга у хозяйки дома. Общий принцип: чем больше аллюзий к европейскому архитектурному декору, тем выше класс обитателей дома – черно-белый мрамор у входа, балюстрады и разнообразные декоративные решетки, парчовая обивка стен, медная обшивка дверей (подразумевается, что кто-то ежедневно ее полирует, и этот кто-то, конечно же, не сам хозяин дома). Все эти детали создают атмосферу дома старинного и не-американского – атмосферу, столь необходимую для поддержания статуса высшего класса. И есть еще один предмет, который не является обязательным для высшего класса, но который невозможно встретить где-либо еще. Речь о столовом декоративном обелиске из мрамора или хрусталя, этакая хитрая аллюзия вовсе не к Египту (ибо в этом не было бы высокого класса) – а к Парижу. И к Тиффани: знатокам известно, что в бутике именно этой фирмы в стране продаются лучшие фигурки такого рода. Ну и, наконец, цветы – в гостиных высшего класса обычно есть цветы. (
Начинаем спускаться чуть ниже высше-среднего класса, и в картине появляются новые штрихи. Популярный среди «среднелобых» (middlebrow) портрет главы семейства или его супруги – «масло, холст», – написанный, допустим, Зитой Дэвиссон, «всемирно известным портретистом с узнаваемой реалистичной и экспрессивной манерой изображения». Можно договориться о сеансе с ней через универмаг «Бергдорф-Гудман»65. Если это слишком дорого, вы можете заказать свой фотографический портрет Юсуфу Каршу (и вообразить себя Черчиллем66). Если будете помещать его в рамку, выбирайте серебро (это как кедровый портсигар на кофейном столике). Если же книжных полок в вашей гостиной оказалось больше, чем вы готовы заполнить, всегда можно откликнуться на рекламное объявление некой компании, именующей себя «Книги – ярдами» (Нью-Йорк, Мэдисон-авеню, 601): «Кожаные переплеты, художественная литература XVIII и XIX веков, биографии, духовная литература, эссе, Шекспир, Филдинг, Карлайл, Свифт, Поуп, Джонсон, Мильтон и т.д. …Прекрасный источник для декораторов интерьера». В настоящей гостиной высше-среднего класса где-нибудь непременно проскользнут морские мотивы – вроде заключенной в рамку карты острова Нантакет67, намекающей на близкое знакомство с омывающими его водами. В этом социальном слое восточные ковры будут не новыми, но и не вытертыми почти до дыр.
Если в высших классах гостиная во многом походит на картинную галерею или музей, то в среднем классе и ниже она скорее напоминает комнату в мотеле. Критический водораздел в социальном отношении пролегает между интерьерами, выставляющими подлинные предметы искусства, и теми, где последние заменяются репродукциями. Хороший пример – лампа «от Тиффани». Она фатально лишилась высокого класса в то мгновение, когда в домах среднего класса и в ресторанах начали появляться копии с пластиковым «витражным стеклом», а теперь такую – «под Тиффани» – можно встретить даже у пролетариев. В гостиной среднего класса, скорее всего, так или иначе будут какие-либо декоративные решетки, а мебель (скорее всего, в «колониальном» стиле) будет из клена или из сосны. Тут вы можете встретить миленькие фарфоровые выключатели – с цветочками, персонажами мультфильмов, старинными образцами вышивки и т.д., а на стене может быть специальная полка, настойчиво зазывающая полюбоваться обширной коллекцией экстравагантных вещиц вроде спичечных коробков или соломинок для коктейля. Пол будет застелен ковром от стены до стены, на окнах – венецианские жалюзи, но не деревянные, а металлические, с изогнутыми планками. Если в гостиной выставлены горшечные растения, то почти наверняка среди них будут и кактусы.
Однако самой примечательной особенностью интерьеров среднего класса оказывается бегство от любых заявлений, которые можно интерпретировать как «неоднозначные» или идеологически окрашенные. И осторожность тут не может быть излишней. Взять, к примеру, картины и фотографии: безопасно показать плывущий корабль, маленьких детишек и зверюшек, пасторальные сцены – но уж никак не изображения, намекающие на любого рода идеологические заимствования, вроде «Франция», «Гражданская война», «Нью-Йорк» или «Иммиграция из Восточной Европы». Любой ценой следует избегать открытых споров или даже просто несогласия. Этой высокой цели служат безобидные девизы – один из любимых в этом слое звучит так:
Изысканные настенные репродукции изображений птиц, выпускаемые Одюбоновским обществом, очень милы и лишены идеологии; пользуются популярностью «стенки» – они удобнее книжных полок для размещения стереосистемы и телевизора, к тому же с полками всегда есть риск, что корешки книг будут плохо сочетаться между собой или выдадут неоднозначные темы. По этой же причине средний класс отказывается выкладывать на кофейном столике книжки и журналы кроме самых нейтральных – иначе могут возникнуть неловкие вопросы, столкнутся разные точки зрения, а то и вовсе возникнут идеи. Поэтому вместо беседы средний класс предлагает просмотр фотографий – приятное, идеологически нейтральное занятие, почти такое же действенное противоядие от всяких идей, как и журнал «National Geographic». Характерное беспокойство среднего класса по поводу идеологии очень выразительно передает распространенное среди них выражение «хороший вкус», означающее, как уточняет Рассел Лайнз, нечто «совершенно безобидное и фактически безликое». (Чтобы обставить гостиную «с хорошим вкусом», отправляйтесь в мебельный магазин W. & J. Sloane в Нью-Йорке или в Marshall Field в Чикаго.) Одна из причин, почему в манере декорирования, которой придерживается средний класс, не угадывается личность, заключается в том, что женщины черпают свои идеи из журналов и убеждены (одна из них поделилась таким суждением с Лайнзом): «Если вы берете что-то из того, что видели в журнале, скорее всего это понравится окружающим». Так на кирпичной стене появляется латунная сковорода с длинной ручкой, в гостиной «колониальная» газета и проч. Кроме того, такая безликость может объясняться еще и тем, с какой частотой людям среднего класса приходится по зову нанимающих их корпораций перебираться из одного пригорода в другой. То, что работает в одном доме, должно работать и в другом. Вэнсу Паккарду одна домохозяйка из среднего класса пояснила это так: «Я довольствуюсь тем, что легко перевозить».
Чтобы превратить гостиную среднего класса в гостиную пролетария, надо добавить к ней кресло из искусственной кожи и вернуть картинкам некоторую идеологию – в духе той, какую несет популярное изображение «Иисус в ООН»68. Обивка и мебель, возможно, будут прикрыты толстым прозрачным пластиком, по нижнему краю дивана протянется бахрома, абажуры украсятся по периметру свисающими шерстяными помпончиками, нити свисающих помпончиков могут быть перехвачены лентами и пышными бантами. Все перечисленное служит одной задаче: утолить пролетарскую жажду в «обилии всего красивого», как называют эту черту декораторы. Обеденный стол, скорее всего, будет из металла и пластмассы, а где-то в комнате мелькнет сумка с мячом для боулинга.
Наблюдатель, который не имеет возможности долго бродить по дому, вполне достоверно сможет определить, к какому классу принадлежат хозяева, по расположению телевизора. Общий принцип таков: чем выше класс, тем с меньшей вероятностью телевизор окажется в гостиной. То есть он не будет выставлен откровенно и горделиво. Если же вы хотите поместить его здесь для удобства или потому что его больше негде поставить, то вы постараетесь каким-нибудь ироническим жестом приглушить его безобразность – полочку над ним уставите смешными предметами вроде пошленьких статуэток, нелепых сувениров, комически кошмарных свадебных подарков и т.д.
(Все это, разумеется, если у вас вообще есть телевизор. Высший класс склонен и вовсе его не иметь. Не так давно вышла книга-фотоальбом о людях высшего класса в городе Лейк-Форест, штат Иллинойс; фотографии сделаны дома, и только на одной из них виден телевизор. Безусловно, телевидение не относится, по выражению одного промышленника, к «обстановке патриция», и неведение высшего класса о телепередачах может быть поистине поразительным: некоторые никогда не слышали ни о Люси69, ни о Маппет-шоу.)
Стараясь придать телевизору менее вульгарный вид, высше-средний класс маскирует его во что-нибудь другое – какую-нибудь «изысканную мебель» или готический шкафчик для напитков «из ценных пород древесины». Или же можно спрятать его за двусторонним зеркалом, или за картиной, которую можно сдвигать вдоль специальных полозьев, когда надо обнажить маленький экран. Или вариант, подмеченный британским критиком Питером Конрадом: «В доме высоколобых телевизор может быть уютно упрятан промеж книжных полок, которые своей близостью превращают его в якобы литературный объект».
Спускаемся к среднему классу и высшему слою пролетариата: телевизора здесь никто уже не стыдится, напротив – он становится предметом семейной гордости. Тут вы встретите модели, щеголяющие мудреной технологией, пульт управления от них легко спутать с пультом управления реактивного самолета или космического корабля. Нередко в этой среде можно встретить и более одного телевизора (цветных, конечно же), и чем глубже вниз по социальной лестнице, тем чаще они будут постоянно включенными. Вообще, если рядом с вами телевизор, экран которого почти никогда не гаснет (или даже несколько таких телевизоров), то варианты возможны такие: вы в доме пролетария; вы в доме человека, который работает в телеиндустрии или службе новостей, либо связан с пиар-службой президента Соединенных Штатов Америки; вы в доме работника магазина бытовой техники. В среднем и низшем слоях пролетариата телевизор чаще всего можно обнаружить в столовой или кухне – там, где семья собирается за трапезой. Таким образом телевизор успешно заменяет живой разговор, и поэтому он так необходим в этих слоях.
Ну и, разумеется, вашу классовую принадлежность моментально выдаст то, что именно вы смотрите по телевизору. Или не смотрите. Высше-средний класс, тот самый, который маскирует телевизоры во что-то менее вульгарное, едва ли смотрит что-то помимо – изредка – передачи на Национальном образовательном канале или специального выпуска новостей (если, допустим, произошло политическое убийство). Среднему классу нравятся «МЭШ», «Все в семье», иногда их можно разбавить «Бумажной погоней»70; но больше всего тут любят смотреть спортивные передачи, хотя «смотреть» в данном случае не вполне точно описывает поведение зрителей. Скорее, у экрана они ведут себя так же, как если бы присутствовали на матче лично. Спортивные передачи по телевизору подразумевают эффект «опосредованного болельщика» Indirect Spectatorism), как назвал его Роджер Прайс, высказавшись довольно сурово: «Кто-то даже
Нижний слой среднего класса и высший слой пролетариев составляют аудиторию разнообразных телевикторин и шоу – от тешащих несколько более изысканные вкусы (таких как «Семейная вражда») с относительно сложной сексуальностью и дерзкими шутками, до более примитивных (вроде «Tic-Tac-Dough»), с их характерно пресными вопросами и беззубыми ведущими. Чем безобразней ведущий, тем привлекательней оказывается шоу для пролетариев. Наглядный пример – «Блокбастеры»73. Нет никаких шансов, что такой невзрачный скромняга, как Билл Каллен, осмелится смотреть на вас свысока или настойчиво перебивать, да и одежда его из полиэстера так и говорит: «Я такой же трудяга, как вы».
Пролетарии, занимающие более низкие социальные ступени, при случае не откажутся посмотреть что угодно из упомянутого, поскольку в целом им вполне хватает самого факта, что телевизор постоянно включен и что-то показывает – им греют душу слова, которые нашептывает телевизор: «Я принадлежу семье, которая может себе позволить купить цветной телевизор». Средний и низший слой пролетариев любят включить на своих технологически навороченных телевизионных установках какую-нибудь дешевую комедию положений, ситком, в основе которой либо буквальное волшебство («Летающая монахиня»), либо какая-нибудь технологическая диковина («Халк», «Бионическая женщина», «Человек на шесть миллионов долларов»). Халк, возникающий от передозировки гамма-излучения (что бы то ни было), так же притягателен для пролетариев, как и факт, что Супермен – родом с планеты Криптон. Наука и технологии пока не сделали выдающейся социальной карьеры (что бы там Себастьян Флайт ни изучал в Оксфорде в «Возвращении в Брайдсхед», уж точно это была не химия) – отчасти, думаю, потому, что восторги по их поводу (и иллюзия «прогресса», какую они рисуют) – пролетарского свойства. Средний и низший слой пролетариев любят также и такие ситкомы, как «Любовная лодка» и «Остров Гиллигана», в которых диалоги столь примитивны, что никто среди домочадцев не почувствует смущения, что чего-то не понял. Почти у самого классового дна – мультсериал «Флинтстоуны», адресованный аудитории, которая берет в руки бумагу исключительно в надежде обнаружить в ней что-то смешное. Когда вы смотрите новости или спортивные передачи по телевизору, вы наверняка замечаете людей, причем не только подростков, которые старательно подбирают для себя место на заднем плане, подпрыгивают и бешено машут руками, не забывая растягивать рот в улыбке до ушей. Они надеются хоть на мгновение привлечь внимание «средств массовой информации» и быть узнанными – о, слава! – домочадцами и друзьями; можно не сомневаться, что они представляют низший слой пролетариата.
Поскольку большинство пролетариев среднего и низшего слоев работают под чьим-то руководством и терпеть это не могут, они охотно отождествляют себя с персонажами, испытывающими сходные затруднения по вине бригадиров, инспекторов и прочих начальников. Одна из причин бешеной популярности полицейских шоу – в том, что они демонстрируют вожделенные моменты брутальности и принуждения, а другая – в том, что зритель из числа пролетариев легко ставит себя на место героев, которые постоянно не подчиняются боссу, «обводят его вокруг пальца» или высмеивают. Та же логика работает с такими сериалами, как «Лу Грант» и «офисными» драмами вроде «Элис» или «С девяти до пяти».
Пролетариям нравится телевизионная реклама. Порой их разговоры почти целиком состоят из рекламных фраз и ассоциаций: «Не могу поверить, что я съел все»74; «Не выходи без них из дома»75; «А как
Впрочем, довольно о гостиной и главном предмете ее меблировки – телевизоре. Хотя гостиная действительно лучше всего передает классовые сигналы, есть еще два помещения, мимо которых нельзя пройти: кухня и ванная. Кухню высшего класса, куда заходит только прислуга, можно узнать сразу: изрядно обшарпанная, неудобная, устаревшая, много мебели, никакой пластмассы, минимум приспособлений и вспомогательных устройств вроде посудомоечной машины или измельчителя отходов. К чему терпеть эти шумные штуковины, если молчаливая прислуга выполняет точно ту же работу? На кухне высшего класса, конечно, есть холодильник – но совершенно древний, с округлыми углами и большим белым цилиндром на макушке77. Аккуратность и современность возникают, когда мы спускаемся к средним слоям, и чем более ваша кухня напоминает лабораторию, тем хуже ваше социальное положение. Электрическая плита социально слабее газовой – как и в других случаях, современность и эффективность безжалостно покушаются на статусную репрезентацию. Напичканная технологиями кухня – изобилующая микроволновками, тостерами, кофемашинами – столь же губительна в социальном отношении, как и телевизор, пульт управления от которого заставляет предположить, что молодость хозяина дома бесславно пролетела в каком-нибудь техническом институте.
Ванная комната: в доме высшего класса своей отсталостью она будет напоминать кухню высшего же класса. Сиденье унитаза – темного полированного дерева – красноречиво выдает классовое положение хозяев дома, равно как и отсутствие душа (и это лишение особенно ценно, ибо напоминает об Англии). В ванной высшего класса вы непременно обнаружите две вещи: расческу-щетку фирмы Mason Pearson и расческу-гребешок фирмы Kent – обе служат надежным индикатором статуса, не менее выразительным, чем ароматизированная туалетная бумага и розовый акриловый коврик в среднем классе.
Ванная высшего слоя пролетариата разрывается между двумя противоречивыми импульсами: с одной стороны, продемонстрировать больничную стерильность – что подразумевает обильное опрыскивание всех поверхностей лизолом или хвойным маслом; с другой – поразить роскошью (что влечет за собой рывок в противоположном направлении – к меховым сиденьям на унитаз и полотенцам, которые не впитывают влагу, потому что две три нитей в их составе – полиэстер, а оставшаяся треть – «золотые». Пролетарская ванная комната оказывается сценой, где можно воплотить фантазию на тему «что б я делал, если б стал чертовски богат». Обычно именно сюда стекаются все семейные устремления к изысканным вещам – и появляются хромированные смесители, оборочки и безделушки, держатели для журналов, всяческие подставки и полочки, бутылочки и кувшинчики, кремы, мази, бальзамы, ну и заодно можно добавить ирригаторы и электрические зубные щетки. В супермаркетах «Вулворт» продаются комплекты виниловых ковриков: коврик для крышки унитаза, коврик для сиденья унитаза, коврик на пол около унитаза и коврик на сливной бачок (на случай, если вам захочется на него присесть). Для высшего слоя пролетариев ванная – не место для шуток, тут вы не увидите жизнелюбивых розыгрышей вроде туалетной бумаги с непристойными стишками или изображением долларовых банкнот. Вода, извергаемая сливным бачком, скорее всего будет ярко синей или зеленой – указывая на смышленость хозяйки и ее восприимчивость к рекламным сигналам.
И высшие классы, и пролетарии держат домашних животных, которые, как и все прочее, передают классовые сигналы. Начнем с собак. Более высоким классом считаются те, что связаны с охотой ради забавы и, таким образом, ассоциируются с Англией. Следовательно, иерархию пород возглавляют лабрадоры, золотистые ретриверы, корги, кавалер-кинг-чарльз-спаниели и афганские борзые. Если вы принадлежите к высшему классу, собак у вас должно быть много, а их имена должны источать послевкусие дорогого спиртного – Бренди, Виски и проч. Средний класс выбирает шотландских терьеров и ирландских сеттеров, частенько давая им шотландские или ирландские имена; разве что ирландского «Шона» (правда, порой в улучшенном написании – Shawn вместо исходного непонятного Sean, – чтобы все наверняка прочли верно) приберегают обычно для представителей рода человеческого. Пролетарии, в свою очередь, предпочитают «охранные» породы: это доберман-пинчер, немецкая овчарка, питбуль-терьер. Или же породы, полезные в различных уличных делах, – например, бигль. Стройность собаки нередко тоже говорит о ее социальном классе. «Собаки из высшего класса, – пишет Джилли Купер, – едят только один раз в день и потому так же подтянуты, как и их владельцы». Она предполагает, что представители высших классов иногда прикипают к определенным породам собак, потому что более низшие классы не могут выговорить их название. В этом, быть может, кроется причина их особенного тяготения к ротвейлеру и веймаранеру.
Собаки популярны среди высших классов не только потому, что сообщают (особенно если они крупные и шумные): их владелец – из поместных дворян (или их американского аналога). Нет, они популярны еще и по другой причине – Жан-Жак Руссо подметил ее более двухсот лет назад в споре с Джеймсом Босуэллом о собаках и кошках в качестве домашних питомцев:
Руссо: Вы любите собак?
Босуэлл: Нет.
Руссо: Я был в этом уверен. Это мое испытание характера. В ответе проявляются деспотические инстинкты мужчин. Они не любят котов, ибо кот свободен и никогда не согласится стать рабом. Он не станет подчиняться вашим приказам, как другие животные.
Потому-то высший класс и обожает вид, которым может повелевать, – так же, как повелевает горничными, садовниками и адвокатами, и который ластится тем больше, чем больше команд ему дают. «Сидеть! Молодец, хороший мальчик».
Кроме того, собаку лучше видно и лучше слышно, чем кошку, и значит, она более подходит для инвестиций в классовые показательные выступления. К тому же кошка, пишет Веблен, «является наименее почтенным <из названных животных>, ибо составляет наименее расточительную статью потребления, она может даже приносить пользу» – ловить мышей. Кошки из высшего класса (эквивалент пуделей в собачьем мире) часто родом из экзотических мест (то есть в которые дорого добираться) вроде Бирмы и Гималаев. Если вы из высше-среднего класса, вам трудно будет устоять перед соблазном назвать кошку просто «Кошкой». Средний класс тянется к сиамским кошкам, а пролетарии – к беспородным, которых они называют «Кисками». Птички в клетках – примета среднего класса, рыбки в аквариумах – высшего слоя пролетариата. Чем более изощренный ландшафт вы сооружаете для вашей золотой рыбки – затонувшие парусники, русалки, гигантские ракушки – тем глубже ваша пролетарская жилка.
Потребление, досуг и безделушки
Едва ли можно найти более удобный случай сорвать все покровы и выяснить чье-то социальное положение, чем в час перед обедом – и выбор напитка, и выпитое количество недвусмысленно расскажут о статусе человека. Допустим, вы человек средних лет и просите белого вина (кстати, чем оно слаще, тем ниже статус тех, кто вас пригласил) – чем тут же выдаете свою принадлежность к высшему или высше-среднему классу. Ваша просьба говорит о вас следующее: вы, конечно же, привыкли к дорогому и крепкому алкоголю, умением обходиться с ним вы в свое время в совершенстве овладели еще в престижном колледже, но теперь, когда излишества, коим вы с наслаждением предавались, едва не столкнули вас в пучину алкоголизма, вы нашли в себе силы трезво оценить ситуацию и вот так, в середине жизни заново выстроить свои отношения со спиртным и перейти на что-то более «легкое». (Белое сухое вино славится также наименьшей калорийностью среди напитков и потому рекомендуется тем, кто одержим идеей стройности.) Высший и высше-средний классы так массово отказались от крепких напитков, что среди них образовалась целая крупная группа допьяна напивающихся белым вином – входящие в нее поклонники белого надеются, что раз все видят, как они пригубляют исключительно нечто легкое и благопристойное, никто не заметит их шаткой походки и заплетающегося языка. Одно из их любимых вин – итальянское Soave: недорогое, найти его не трудно, произносить легко – но при этом оно остается достаточно иностранным, чтобы сойти за показной импортный товар и, значит, товар, который не стыдно взять в руки высшему классу. Другой фаворит – Frascati. Попросить воды Perrier (высший класс) или содовой (средний класс), в то время как окружающие надуваются алкоголем, означает примерно то же, что и попросить белого вина. Этот сигнал говорит: «Я великолепен, я желанен, и причин тому минимум две: во-первых, когда-то я много пил, а значит, был веселым, беззаботным, бесстрашным и проч. и проч.; а во-вторых, мне хватило разума вовремя остановиться, значит, я умный и дисциплинированный. Наконец, в эту минуту в социальном смысле я выше вас, ибо, оставаясь трезвым, наблюдаю, как вы напиваетесь, и, уверяю вас, это весьма забавное зрелище».
Помимо белого вина и минеральной воды высшие слои пьют водку – добавляя в нее немного воды (водку с тоником смешивают скорее люди среднего класса); «Кровавую Мэри» (но никогда после трех часов дня); и виски, особенно со льдом или с капелькой воды. Добавлять в виски минеральную воду считается довольно вульгарным. Англомания определяет и иерархию напитков: виски ступенью выше, чем бурбон, который ассоциируется скорее со средним классом. Главным потребителем мартини является также средний класс (тут любят щегольнуть произношением «мартуни»). Если вы пьете мартини
Но самая главная линия водораздела между классами в области напитков гораздо проще, она решительно рассекает общество надвое, безошибочно отделяя высшие классы от низов: это различие между сухим и сладким. Если выражение «7 & 7» вам не знакомо, если ваш нос непроизвольно морщится при виде банки Seven-Up – будьте покойны: вы близки к вершине или, во всяком случае, не успели глубоко погрязнуть в низменной одержимости сахаром. Бурбон «с имбирем» – еще один напиток, который любят ближе к средним слоям, но который практически неизвестен в верхах. И то и другое (как и коктейли «Дайкири», «Стингер», бренди «Александр», сладкий «Манхэттен») часто употребляют
Америка пролетариев питает невероятную страсть к сладкому. По данным опроса Роупера, 40% американцев (большинство из которых, конечно, пролетарии) выпивают минимум по одной кока-коле (или аналогичному напитку) в день и едва ли прикасаются к хлебу, если в нем нет сахара или меда. На Среднем Западе дела обстоят еще хуже: в барах бренди легко обгоняет виски, а сухое вино встретишь лишь изредка. Вообще, пожалуй, для вполне надежного обозначения водораздела между классами достаточно информации, сколько сахара потребляет семья (с поправкой на количество детей в домохозяйстве). Сладкий алкоголь – для неоперившихся юнцов любого социального класса, этот вкус знаменует переходную фазу от газировки к зрелости. Очень важными представляются в связи с этим слова подруги Трента Лемана (известный ребенок-кино актер, повесившийся в 20-летнем возрасте). «Он начал сильно выпивать, Seagram’s и Seven-Up, – сообщила она. – Однажды я обнаружила его сидящем в джакузи, полностью одетым и пьяным». Как это по-мальчишечьи. Зрелый мужчина напился бы сухим белым вином.
Так что, когда по телевизору нам показывают рекламу крекера и говорят, что тот «пропитан ароматом меда», мы понимаем, что целевая аудитория этого ролика – взрослые пролетарии или малышня всех классов. Нам следует знать: связь между манерой питаться и классом изучена довольно слабо. Среди немногих авторов, выполнивших убедительное исследование, Диана Джонсон, которая недавно выпустила обзор двадцати четырех кулинарных книг и книг о еде в «Нью-Йоркском книжном обозрении». Эти книги адресованы высше-среднему классу, и лейтмотивом в них проходит, как подчеркивает Джонсон, «элегантность». Если вы устраиваете званый ужин для друзей, в тот миг, когда они садятся за стол, они перестают быть друзьями и даже равными друг другу. Они становятся аудиторией, зрителями, и теперь ваша обязанность – поразить их величием или изысканностью обстановки, блюд – и тем самым утвердить свое классовое превосходство. Размышляя над этой погоней за элегантностью, Джонсон приходит к выводу: «Судя по всему, социальные расколы в американской жизни …становятся шире». А кроме того, растет и классовое беспокойство (class anxiety). «Тут важна не еда как таковая, – комментирует Джонсон кулинарные книги. – Все эти дорогие глянцевые томики выдают беспокойство», – страх, что статус хозяина не так уж тверд, и ошибки, допущенные в сервировке и кулинарных тонкостях, пошатнут его. Так появляется обилие свечей, цветов, дорогой лен, серебряные подсвечники, солонки и перечницы, а еще лучше соль на маленьких серебряных тарелочках, а рядом миниатюрная ложечка. И таким же образом множатся и бесчисленные аксессуары для вина: сервировочная корзина на бутылки (даже если она куплена в ближайшем ликеро-водочном магазине, и в ней продавалась пастеризованная жидкость, в которой и за сотню лет не появится осадок); серебряные каплеуловители для горлышка, чтобы ни капли драгоценной влаги не пролилось мимо; мудреные, отделанные серебром пробки; серебряные, с кружевными мотивами подставки под бутылки; серебряные подносы для наполненных вином бокалов.
Подобные предметы появляются на столе приблизительно в 20: 00 – именно в это время происходит вечерний прием пищи, и этот час тоже служит удивительно надежным индикатором, позволяющим определить, к какому классу человек принадлежит или надеется принадлежать. Честно говоря, даже в большей степени, чем наличие или отсутствие на столе бутылки с кетчупом или пепельницы в форме небольшого унитаза, любезно приглашающего гостей «сгружать сюда отходы». Нищие и «незримый» низший класс ужинают в 17: 30, поскольку приглядывающие за ними пролетарии хотят покончить с уборкой и еще успеть покататься на роликах или погонять мяч в боулинге. Сами пролетарии, таким образом, ужинают в 18:00 или 18: 30. Семья Джек и Софи Портной78 ужинала в 18:00 – что выдает их пролетарскую сущность, хоть он и работал в страховании, продавал полисы, то есть занимался работой, характерной для среднего класса. Пролетарский обед можно узнать не только по тому, в котором часу садятся за стол, но и по тому, сколько времени за столом проводят. Скажем, минут восемь на все, от консервированного грейпфрута до растворимой газировки с сахаром. Поскольку обед пролетария – это не повод собраться и праздно что-либо обсудить, пофантазировать, то и протекает он обычно стремительно. Это просто прием пищи, хотя по особым случаям, как то: Рождество, Пасха или Песах, когда вы достаете «хорошие бумажные салфетки», он может затянуться чуть дольше. И чем ниже ваш класс, тем более вероятно, что ваша обеденная жизнь круглый год будет протекать исключительно с родственниками. Пожалуй, это следствие не столько бедности, сколько страха – страха совершить какой-нибудь социальный промах. Если вы не чувствуете уверенности в своем классовом статусе, вы придерживаетесь круга, который социологи называют «родственной сетью».
Ужинать «при свечах» и использовать прочие архаические приспособления, продлевающие время пребывания за столом, – это занятия для среднего класса и выше. В конце концов, какой смысл зажигать свечи, если в час вашего ужина солнце еще сияет. Средний класс ужинает в 19:00 или в 19:30, а высший класс – в 20:00 или 20:30. Некоторые представители высше-среднего, высшего и «незримого» высшего класса садятся за стол к 9:00 вечера или позже, после долгого вечернего коктейля продолжительностью не менее двух часов. Порой они и вовсе забывают поесть. Впрочем, наиболее благонадежные и достойные представители высшего класса ужинают так или иначе ближе к 8:00 вечера, проявляя при этом заботу о прислуге и не заставляя ее задерживаться допоздна. А вот нуворишей легко узнать: выпивают они до 22:00, затем ужинают до 1: 30, а прислугу отпускают только к 3:00 утра.
Еда на самой верхушке обычно не слишком хороша и, как и разговор, тяготеет к нотам пресным, скучным, без всплесков или остроты. В своем жалостливом томе «Год с миллионером» Корнелиус Вандербильт приводит описания памятных обедов или ужинов и звучат они примерно так:
«Крабовый суп, потом курица с крекерами из ветчины, салат Биб-латук и наконец огромный торт-мороженое». Человек, который мог получить любое блюдо, какое только можно вообразить, – от слоновьих котлет до сорбета, сбрызнутого розовой водой и украшенного листочками сусального золота, добросовестно описывает такую еду: «Вкусный ужин – жареная курица, зеленый горошек, салат и свежевыпеченный торт». Или завтрак: «Апельсиновый сок, половинка грейпфрута, овсянка, яичница, бекон и кофе».
Экзотические жесты, то есть заимствование чего-то иностранного, появляются, когда мы потихоньку спускаемся к высше-среднему классу. К этому стилю стремится, например, девушка из среднего класса, приехавшая в Нью-Йорк и мечтающая попасть в журнал «The New Yorker». Ее кулинарные амбиции описывает Роджер Прайс:
Проведя в городе несколько месяцев, от скуки и желания сэкономить она научилась готовить разнообразные Фирменные Блюда – это всегда причудливый набор ингредиентов, совершенно неожиданных на ее крохотной кухне: паэлья, настоящий соус карри, киш «лорен», ростбиф с йоркширским пудингом. Развлекая …кавалеров, она подает Фирменное Блюдо при свечах, с вином, которое принес кавалер.
Однако после нескольких провалов (которые, впрочем, провалами она так и не признала) она отказывается от суеты вокруг Фирменного Блюда и останавливается на спагетти с «фирменным» соусом – который она делает сама: мясо гамбургера, маринованные томаты и явный перебор орегано…
В высше-среднем классе господствует убеждение, что нарезанный хлеб – явление поистине ужасное, хотя некоторые исключения и можно сделать для отдельных видов, силящихся сохранить претензии на архаичность – вроде «Каменной печи Арнольда» или «Фермы Пепперидж». Волшебной палочкой, открывающей все двери, тут оказывается «заграничное». Почему-то кажется: главное, чтобы еда была не здешней. Вот и тянутся вереницей паштеты, непастеризованные сыры и вина, сморчки, улитки, паста и мусака. Впрочем, некоторые ограничения все же есть: пиццу и мексиканские тако к столу не допускают, равно как и низменную «китайскую» кухню. Сегодня японские блюда в почете, китайские – скорее держат на расстоянии (кроме сычуаньской кухни), а мексиканские считаются безнадежно вульгарными. Перечисленное дополняют легким белым вином или пивом.
Что касается среднего класса и пролетариев, то за ужином они пьют или какую-нибудь разновидность газировки, вроде кока-колы или имбирного эля, ежевичного или кремового ликера, пролетарии при этом особенно тяготеют к пиву, почти неизменно – в банках. Страх выдать приверженность какой-нибудь идеологии, который мы подметили в нейтральности домашнего интерьера, проявляется и в еде – средний класс чурается резких вкусов. В этом обществе хорошие блюда – те, что отличаются вкусом мягким, ровным, спокойным; при упоминании чеснока в ужасе округляют глаза. Лук добавляют скупо, свежим фруктам предпочитают консервированные (или фруктовый коктейль), поскольку они, во-первых, более сладкие, а во-вторых – более безвкусные. Поставщики продуктов питания для среднего класса на горьком опыте (который, впрочем, обернулся выгодой) научились: пометка товара ярлычком «мягкий вкус» увеличит продажи, а молчание или пометка «ОСТРЫЙ» или «ПРЯНЫЙ» влечет за собой определенный риск. Любовь к острому возвращается ближе к нижним слоям социальной лестницы – здесь появляются «этнические» продукты: польские колбаски, острые соленые огурчики и т.д. Потому-то средний класс и избегает подобных вкусов, считая их атрибутом низших слоев, иностранцев не англосаксонского происхождения, недавних иммигрантов и прочего неблагонадежного сброда, который почти всегда можно узнать по тому, как он обожает грубые прямолинейные приправы. Скоро средний класс вырастит целое поколение, которое питается преимущественно продуктами из морозилки и считает, что «рыба» – это такая белая кашеобразная масса, почти как «хлеб», и скоро перейдет на конину, газировку, крошево из мяса с овощами или канадский солодовый «Сигрем» как что-то более интересное.
Мороженое – вкус которого одновременно сладок и мягок – чрезвычайно любимо в среднем классе. Наверху иерархии – ванильное, существенно ниже – шоколадное. Клубничные и прочие фруктовые вкусы – ближе к подножию. Если вас интересует, к какому классу принадлежит Эдвард Кох, нью-йорский политик, вам достаточно узнать, что его любимые сорта мороженого – шоколадное и с миндальным маслом. Когда Артур Пенн, поставивший фильм «Бонни и Клайд», хотел показать, что вся банда – сборище грубых пролетариев, он «отправил» их за персиковым мороженым. И вообразите, сколь неловки классовые ассоциации, на которые наводят торты из мороженого компании Carvel.
Ну, а коль скоро мороженое – столь яркий классовый маркер, то важно, конечно, и где вы покупаете его и прочие продукты. Честно говоря, в моем пригороде едва ли можно найти более ясный классовый индикатор. Высший и высше-средний класс делают заказы по телефону, все доставляет на дом незаметный человек с приятными манерами, он говорит «доброе утро» и аккуратно складывает скоропортящиеся продукты в холодильник. Десять лет назад было шесть таких маленьких рыночков, которые подобным образом доставляли еду. Сегодня остался один. (См. заметки о «пролетарском дрейфе» в главе 8.) Все меньше представителей высше-среднего и среднего классов тащат на своем горбу продукты из семейного магазина A&P. Пролетарии закупаются обычно в Acme или Food Fair – цены тут пониже, чем в A&P, меньше сортов мяса и, самое главное, на полках нет ничего экзотического, или пугающего, или даже просто «иностранного». Одно из объяснений, почему люди из высших слоев любят заказывать еду по телефону, звучит довольно просто: они любят командовать, и к тому же это забавно – немного повыпендриваться, чисто и без запинки выговаривая названия иностранных продуктов – например, каких-нибудь редких сыров.
Давайте перейдем к еде в кафе и ресторанах (eating out). И для пролетариев, и для среднего класса это навязчивая идея, поскольку дает возможность поиграть денек в короля и королеву, пораздавать приказы, заставить себя ждать – словом, побыть не собой, а кем-то другим. А часто, посещая ресторан, который славится своей гурманской едой, средний класс может играть в свою излюбленную игру – притворяться, что они принадлежат к классу выше, что они на следующей ступеньке, и подражать искушенным, много путешествовавшим представителям высше-среднего класса, обладающим тонким и изысканным вкусом. В гурманском ресторане вы можете использовать собственную маленькую серебряную мельничку для перца («для гурманов-путешественников»), которую вам подарили на Рождество и которую вы носите в маленьком бархатном футлярчике. Заведения, раскидывающие сети для клиентов из среднего класса, включают в меню побольше блюд
Если ужимать до предела, то основная идея высказана. Почему по комментарию этой девушки можно заключить, что она принадлежит к среднему классу? Потому что еда в нем даже не упоминается – средний класс тянется в рестораны не за едой, но за красотой интерьера, а исполняющий музыку солист привлекает его сильнее мастерства шеф-повара. Неподалеку от моего дома есть ресторан, который совершенно открыто демонстрирует, что гордится он не столько своей кухней, сколько своим интерьером. Множество залов в этом ресторане выполнены в разных исторических стилях – всех, какие только можно вообразить: колониальном, викторианском, тюдоровском; и особый знак в каждом зале обращает внимание гостей на «подлинные» детали – такие как ковры, обои и мебель. В одном зале устроены «джунгли»: деревья, экзотические растения, водопад, бьющий в бассейн с покрытыми мхом берегами, – словом, как заметил один ресторанный критик, атмосфера «кино про Тарзана, дописанная до совершенства свисающими повсюду лианами». А вот поесть в подобном месте подают, как правило, замороженную дрянь – расползающуюся, безвкусную, впечатляюще дорогую: заранее приготовленные блюда разогревают в выстроенных рядами микроволновках даже не повара, а команда инженеров-теплотехников. Поскольку средний класс убежден, что ему подобает стремиться к «элегантности», рекламодатели ловко перебирают их отзывчивые на все показное струны души в своих манящих призывах:
Поделиться книгой: