Помоги проекту - поделись книгой:
Важной проблемой в процессе профессиональной подготовки социальных педагогов является организация педагогической практики. Факультет стремится отправлять своих студентов на учебную практику в православные учебно-воспитательные заведения. Однако этого недостаточно. В православной педагогической среде, в силу некоторой вынужденной изолированности от всего остального педагогического сообщества, могут воспроизводиться и множиться ошибки, которые легче преодолеть в творческом сотрудничестве с неконфессиональными образовательными учреждениями. Поэтому приоритетными задачами в конфессионально-ориентированной системе образования на сегодняшний день являются задачи преодоления определенной закрытости, диктующейся конфессиональной направленностью образовательного процесса, и реализации максимальной обращенности к тому конструктивному, что существует вне конфессионального образования.
Решая эти задачи, педагогический факультет ПСТГУ стремится сотрудничать со светскими педагогическими заведениями самого широкого профиля (имеются в виду школы, интернаты, детские сады, лагеря и т. д.), имеющими положительную профессиональную репутацию в образовательной среде и понимающими значение духовной составляющей православного образования в педагогическом процессе. С другой стороны, практическая работа студентов факультета, являясь в какой-то степени катехизаторской и миссионерской одновременно, привносит в такие учреждения некоторый дополнительный, «богословский», образовательный потенциал.
Специфической проблемой профессиональной подготовки социальных педагогов является проблема сочетания традиций христианского милосердия, сострадания и благотворительности с требованиями профессиональной этики. С одной стороны, появление профессий социальной сферы обусловлено реальностью духовной жизни человека, его потребностью служить ближним. С другой стороны, эти качества становятся профессиональной обязанностью, за исполнение которой человек должен получать деньги.
Нам необходимо научить студентов
Глава 11. История призрения детей в России
Ребенок, не имеющий мамы и папы, – это беда. Причем беда не только для самого ребенка, но в равной степени для общества и государства. Зрелая, самостоятельная, ответственная личность вырастает в атмосфере любви и заботы. Лишение одного из важнейших условий такого возрастания в детстве сказывается во всей последующей жизни человека.
Человек, не имеющий опыта жизни в семье, как правило, впоследствии не в состоянии правильно выстроить жизнь в собственной семье. Кризис семьи является следствием духовно-нравственного кризиса. Очевидность этого все чаще приводит наших современников к пониманию того, что без благодатной помощи Церкви преодоление названных кризисов невозможно. Вместе с тем Церковь также приходит на помощь всем страждущим, и в первую очередь детям. Подарки и гостинцы, передаваемые в детские дома, организация акций и мероприятий для детей-сирот и, наконец, создание приютов и детских домов, окормляемых церковными общинами или монастырями, являются весомым вкладом Церкви в дело попечения о детях, лишенных родительской заботы. Но первейшей и необходимейшей помощью таким детям становится возможность участия в таинствах Церкви – крещении, миропомазании, Евхаристии, а также возможность их религиозного воспитания. В связи с этим становится актуальной проблема сравнения способов и методов призрения детей в истории России и анализ того, что из отечественного и мирового опыта должно быть учтено в современных условиях.
§ 1. Дооктябрьский период
История становления системы призрения детей в России – это история возникновения и развития идей попечительства о детях, родители которых отказались от их воспитания. Ситуации воспитания детей-сирот, родители которых умерли, достаточно немногочисленны и, как правило, в таких трагических обстоятельствах сирота оказывался в семье ближайших родственников, которые и брали на себя ответственность за его воспитание. Общественное же воспитание детей касалось в первую очередь подкидышей и незаконнорожденных детей. Заботу о них призваны были разделить Церковь и государство.
Первые учреждения для сирот и незаконнорожденных детей в России были основаны по личной инициативе и за собственный счет митрополитом Новгородским Иовом в 1707 году. Приют, созданный в Холмовской Успенской обители недалеко от Новгорода, при непосредственном участии митрополита Иова и названный «сиропитательницей», был первым из десяти, учрежденных в то же время. Всего в этих десяти «сиропитательницах» воспитывалось около 3000 детей.
По мнению исследователей (160, 92), митрополит Иов руководствовался идеей итальянского архиепископа Датея, который в 787 году устроил в Милане воспитательный дом для незаконнорожденных детей. «Возмущенный частыми случаями бросания самими матерями своих незаконных детей в канавы, в навозные кучи, в реки и т. п., Датей «ради спасения своей души и душ своих сограждан» приказывает, «чтобы купленный им близ церкви дом служил впредь убежищем для незаконных детей; чтобы каждый подкинутый в церковь ребенок был тотчас надзирателем убежища поручен заботам и уходу особым платным кормилицам… После обучения детей ремеслу, по достижении ими восьмилетнего возраста, они свободно без всякого обязательства могут оставить приют и жить где хотят» (160, 10).
О дальнейшей судьбе «сиропитательниц» после кончины митрополита Иова в 1716 году данных практически не сохранилось. Однако инициатива милостивого митрополита Иова послужила основанием для указа Петра Первого от 1715 года об устройстве при церквах «сиропитательных гошпиталий», в которых практиковался тайный прием подкидышей. Содержались «гошпиталии» на городские доходы и частные пожертвования. Являясь церковным заведением, приют был руководим надзирательницей, в обязанности которой входили уход и присмотр за воспитанием детей. По мере подрастания дети отдавались в услужение или в учение какому-либо ремеслу.
Сравнивая историю попечения о детях в различных государствах, Н.В. Яблоков, земский деятель в области общественной медицины конца ХIХ – начала ХХ века, отмечает существенную разницу в практикуемых способах призрения «незаконных» детей. Он пишет о том, что европейские страны с развитой католической традицией, такие как Италия, Испания, Португалия, Франция, Бельгия и Австрия, к концу ХIХ века создали у себя более или менее развитую систему воспитательных заведений для детей, оставленных родителями. В то же время протестантские страны – Англия, Германия, Швейцария – отказались от централизованного способа призрения детей, «находя для общества безнравственным существование приютов для незаконнорожденных детей: такими приютами родители отстраняются от своего естественного долга» (160, 11).
В протестантских странах немногочисленные городские, общественные или благотворительные учреждения ограничиваются призрением сирот или тех детей, родители которых находятся в тюрьмах, больницах и т. п. «Что же касается незаконнорожденных, то воспитание их возлагается на мать и отца, в случае же их бедности – на родителей матери или отца ребенка. Городские и общественные учреждения берут на себя заботу о незаконнорожденном ребенке только на время розысков (законным порядком) отца, если притом мать по бедности своей действительно не может воспитывать ребенка у себя» (160, 11). Такая система призрения обходится казне значительно дешевле создания воспитательных домов.
Возникает парадокс – государственная и общественная материальная поддержка рожденного вне брака ребенка, при отсутствии денежных пособий на ребенка, родившегося в браке, словно обесценивает значение семейного союза и косвенно поощряет незаконное рождение детей. Отчасти этими соображениями объясняется тенденция создания системы воспитательных домов в католических странах и в России. Памятуя о конечной цели любого воспитательного воздействия как о достижении спасения души воспитанника, российская система призрения детей строилась, по представлению исследователя М.О. Ошанина, на следующих основаниях.
Сдача незаконнорожденных несовершеннолетних детей в приюты была во всех отношениях приемлемой церковным и общественным сознанием – моральные устои женщины, родившей вне брака ребенка, не позволяли надеяться на то, что она сможет воспитать его достойно; вместе с тем мать не совершала грех детоубийства, а дети, помещенные в приютские заведения, в случае своей преждевременной смерти (что было очень распространено) отпевались по «чину погребения младенческого» (103, 36). Прямым подтверждением правоты М.О. Ошанина в том, что российское законодательство долгое время не поддерживало незаконнорожденных детей, можно считать тот факт, что только в июне 1902 года был принят закон, предусматривающий обязанность отца внебрачного ребенка нести издержки на его содержание «сообразно своим имущественным средствам и общественному положению матери» (92, 12).
«Сиропитательные гошпиталии», учрежденные Петром Первым, после его смерти стали закрываться одна за другой. До 1763 года в России не встречается никакого указания на существование каких-либо филантропических учреждений для незаконнорожденных, подкидышей, сирот. Следующий этап в становлении церковно-общественного призрения детей в России связан с именами Екатерины II и Ивана Ивановича Бецкого, государственного деятеля того времени.
И.И. Бецкой – побочный сын русского боярина И.Ю. Трубецкого, получил блестящее образование, много путешествовал по Европе. Будучи доверенным лицом императрицы Екатерины II, имел чин действительного тайного советника, состоял президентом Академии наук. И.И. Бецкой был вдохновлен идеями педагогического реформирования российского общества, что позволило ему поставить вопрос о необходимости коренного преобразования общественного воспитания в России. Совместно с императрицей Екатериной II Бецким был выработан государственный план, отразивший романтические устремления философской мысли того времени – план создания новой идеальной породы русских людей. Детальный анализ педагогических проектов И.И. Бецкого был предпринят впоследствии К.К. Маккавейским в работе «Педагогические мечты Екатерины Великой и Бецкого (из истории воспитания в России)» (82).
Принципы и руководящие идеи этого грандиозного проекта были изложены Бецким в «Генеральном учреждении о воспитании обоего пола юношества», которое 12 марта 1764 года было утверждено императрицей и получило силу закона. Однако частные положения этого свода указаний раскрывались в ряде «планов», «уставов» и «учреждений», представляемых Бецким как до утверждения в марте 1764 года «Генерального учреждения…», так и после. В проекте преобразования российского общества немаловажная роль отводилась производству «способом воспитания, так сказать, новой породы, или новых отцов и матерей, которые передадут те же добрые начала своим детям, эти – своим, и так из родов в роды, в будущие веки» (цит. по: 82, 10). Поэтому воспитание не только незаконнорожденных и подкидышей, но и детей из неблагополучных семей должно было стать заботой государства и Церкви. Более того, общественная и семейная среда представлялись совершенно несостоятельными в нравственном отношении, разлагающее влияние их должно было быть устранено при воспитании новой породы людей как безусловно вредных для детского развития.
Воспитание незаконнорожденных детей, подкидышей и сирот в государственном учреждении предполагало образование из них так называемого «третьего сословия» – среднего между привилегированным и податным. Граждане, обязанные своим воспитанием государству, призваны были «служить отечеству делами рук своих в различных искусствах и ремеслах».
Еще до утверждения «Генерального учреждения…» 10 июня 1763 года был принят «Генеральный план воспитательного дому для приносных детей и гошпиталя для бедных родительниц в Москве», также подготовленный И.И. Бецким, которому помогал в этой работе профессор Московского университета Барсов, сведущий в вопросах современного воспитания. В представлении названного плана Бецкой писал: «…я разумею тех невинных детей, которых злосчастные матери покидают, оставляют или (что злее) и умерщвляют, которые хотя и от законного супружества, но в крайней скудости родясь, от родителей оставлены и слепому щастию преданы бывают для того, чтобы от тяготы воспитания их освободиться и самим удобнее пропитаться можно было» (82, 12).
1 сентября того же 1763 года императрицей Екатериной был издан манифест о построении «общим подаянием воспитательного дома для приносимых детей», с указанием быть этому дому учреждением государственным и «на веки под особым Монаршим покровительством и призрением» (82, 21). Для успешности сбора пожертвований на постройку такого дома Синодом были разосланы воззвания, которые должны были читаться в церквах всей империи и которые призывали устраивать на местах самостоятельные сиропитательницы или приюты. Предполагалось, что созданные в разных городах сиропитательницы временно будут окормлять брошенных детей до трехлетнего возраста, по достижении которого дети подлежали воспитанию в Московском воспитательном доме, по плану Бецкого.
В день закладки здания Московского воспитательного дома 21 октября 1764 года во временное помещение (дом графа Чернышева) были приняты 19 младенцев. Всем девочкам при крещении было дано имя Екатерина, мальчикам – Павел. Так началась реализация теоретически разработанного генерального плана воспитания брошенных детей.
Беспокоясь о том, как бы учреждение не осталось без призреваемых, Бецкой объявил премию в два рубля за каждого принесенного ребенка. Кроме приемной Воспитательного дома были открыты отделения приема в Красном селе и на квартирах почетных опекунов. В 1771 году Екатериной II в северной столице был открыт второй Воспитательный дом. Также сиропитательницы были открыты в Нежине, Оренбурге, Новгороде, Белозерске, Нижнем Новгороде, Чебоксарах, Коломне, Осташкове, Олонце, Воронеже, Казани, Архангельске, Нарве, Пензе, Тобольске, Вытегре, Ярославле, Екатеринбурге, Киеве.
Дело государственного призрения грудных младенцев шло плохо в самой Москве, а в филиалах Воспитательного дома и того хуже. Так, из принятых в первые четыре года существования Московского воспитательного дома 3147 детей умерло более 82 процентов. В некоторые годы процент детской смертности был еще выше и доходил до 98 процентов. Например, в 1767 году из 1089 принесенных детей в живых остались только 16. Подобная удручающая картина была и в частных сиропитательницах: в Архангельской сиропитательнице из 417 принятых детей до годовалого возраста умерло 377 (160, 28), в Белозерске в 1768 году был принят 21 ребенок, из них умерло 19, в Енисейске из 37 принятых детей за 1767–1768 годы умерло 34 ребенка (47, 14).
Несмотря на подробную регламентацию деятельности в Воспитательном доме кормилиц и лекарей, предпринятую Бецким, и на отправку воспитанников в загородную усадьбу для вскармливания их там коровьим молоком, смертность детей не уменьшалась. Бецкому волей-неволей пришлось отказаться от основной своей задачи – воспитывать всех детей под строго регулированным надзором, и по примеру заграничных воспитательных домов он прибегнул к раздаче детей на воспитание в деревенские семьи. Сначала детей отдавали до девятимесячного возраста, потом до пятилетнего и даже до семилетнего возраста, после чего дети возвращались, согласно плану, обратно в Воспитательный дом. План воспитания детей содержал подробные инструкции касательно питания, физического развития и обучения детей.
«В числе указаний встречается интересный параграф, запрещающий раннее (до пятилетнего возраста. –
С семи лет мальчики воспитывались отдельно от девочек, в этом возрасте до 11 лет дети посещали ежедневно по одному часу школу, где обучались молитвам «Отче наш», «Верую» и двум молитвам специальным для питомцев, обучались читать, писать и начальной арифметике. В остальное время дети занимались работами и рукоделием… После 14 лет питомцев отдавали в обучение ремеслам, для чего были приглашены мастера «трезвого поведения», за ними следили, чтобы хорошо обращались с питомцами. По окончании ученья питомцы могли оставаться в мастерских на правах мастеров, причем отдавалось преимущество тем из них, кто женится на питомке; такой новобрачной паре выдавалось полное обзаведение для их семейной жизни. Способные из питомцев отправлялись в Императорскую Академию Художеств в Петербург» (160, 32).
Создание «новой породы людей», которые стали бы добрыми христианами и верными гражданами России, мыслилось Бецким в неразрывной связи с созданием соответствующей морально-нравственной атмосферы. Для этого, во-первых, должно было от слуха и зрения воспитанников удалять все то, что хотя тень порока имеет, во-вторых, научать детей добродетели путем предоставления им добродетельных учителей и наставников, «примера достойных». Пытаясь искусственно создать для ребенка атмосферу любви, свободы, ласки и радости, Бецкой рассуждает о качествах воспитателей: «Воспитатели – совершенные отцы и матери, находятся при детях неотлучно… Не упуская никогда способного случая, они стараются наставлять их в праводушии и честности: внимать все разговоры и поступки их и во время ссоры между ними изъяснять, сколь мерзки и нетерпимы пороки, злость и несправедливость; наипаче вкоренить в них привычку повиноваться и быть в трудах» (цит. по: 82, 28).
Практика же воспитания и мрачная статистика умирания младенцев шла вразрез с теорией, создаваемой Бецким и его единомышленниками. Генеральный план Воспитательного дома не оправдывал тех колоссальных затрат, как материальных, так и интеллектуальных, которые были вложены в его реализацию. Поэтому в 1775 году все воспитательные дома и приюты для осиротелых детей, кроме московского и петербургского, были переданы в ведение «Приказов общественного призрения», которые, являясь учреждениями для управления губерний, должны были заботиться и о безродных детях. После смерти И.И. Бецкого в 1795 году уже императрица Мария Федоровна приняла в свое ведение оба столичных Воспитательных дома.
Сделавшая очень много для развития милосердия и благотворительности в России, Мария Федоровна смогла трезво оценить эффективность государственного призрения детей. Так, определяя плоды существования Воспитательных домов, она писала: «Результаты воспитания оказались в сплошном почти вымирании призревавшихся, а воспитательное значение выразилось в совершенной непригодности выросших воспитанников к самостоятельной трудовой жизни… Они оказались менее всех граждан полезными своему отечеству и дошли до последующей степени падения» (103, 15). И далее: «…младенец принимается, воспитывается, потребляет огромные денежные расходы, а лишь только он вступит в те юношеские годы, когда формируется характер, когда труднейшим вопросом является выбор действительности, тогда-то оказывается, что его выкидывают из приюта, руководящие лица и общество перестают им интересоваться, и длинная история призрения слишком слабо отличает те шаги и опыты, которые делались, чтобы реализовать средства и труд, потраченные на воспитание» (103, 10).
Характеризуя причины неудачи деятельности Воспитательных домов, Маккавейский отмечает: «Бецкой много говорит о естественности, свободе развития детских сил и в то же время начинает прямо с насилия по отношению к лучшим и самым естественным чувствам детской души – к любви и привязанности детей к своим родителям, к своему родному гнезду. В раннем нежном возрасте он отрывает детское существо от того могучего источника тепла и жизни, какой представляет для него родная семья, и думает заменить его своим фантастическим, искусственным питомником. Но возможно ли это? Как бы ни был хорош интернат, при самой идеальной обстановке его никогда не заменить ему вполне даже и самой убогой родной семьи, как ничем и никем нельзя подменить родной матери» (82, 44).
Подмена живой действительности искусственно создаваемой обстановкой в конечном итоге взращивает такие же фальшивые результаты воспитательного дела. Первое естественное нравственное чувство в воспитательной системе Бецкого – любовь детей к своим родным и близким. Кто, вопрошает Маккавейский, является близким и родным «для кадета Васильевского острова или узницы Смольного монастыря»? Самое большее, что могло получиться в атмосфере беспочвенности и искусственности объектов детского развития – это особая специальная нежность воспитанника и «способность уноситься в область беспочвенной, сентиментальной любви к несуществующим идеальным объектам и разочаровываться при первом прикосновении к действительности».
Такое неестественное чувство не позволяет развиваться в душе ребенка крепкой воле и стимулам для достижения высоких нравственных идеалов в силу наличия в воспитательной системе одного только направления пассивного подражания и слепой аккомодации. Выстроенная по принципу естественного приведения питомцев к добродетельной жизни, воспитательная система Бецкого предполагала одностороннее пользование воспитанниками благости окружающей их атмосферы. В этой ситуации в лучшем случае можно рассчитывать на бессознательное приобретение добрых навыков и расположений.
«Ни твердых нравственных убеждений, ни сильной нравственной воли мы не вправе ожидать там, где действует исключительно один только этот фактор. Наоборот, таким путем вырабатывается лишь нравственная податливость, привычная нравственная эластичность, склонность приспосабливаться к окружающей среде – черта далеко не положительная. Без твердых убеждений самые нравственные навыки, как бы часто ни практиковались они, не могут быть устойчивы и вообще теряют свою нравственную цену» (82, 47).
Подчеркивая, что без самостоятельности мышления и свободы в деятельности питомец не приобретет крепости характера и истинной нравственной ценности, Маккавейский указывает важнейшее условие такого воспитания: «…для этого нужна жизнь, простая, естественная, как она есть, а не те удивительные «говорящие стены» и «ходячие инструкции», которыми окружены были узники Бецкого».
Крах идеальных надежд создания «нового сословия» был обусловлен многими причинами, и в первую очередь искусственностью теоретических построений. «Могло ли это «новое порождение» выступить на борьбу с мраком невежества, с вековыми предрассудками, с нравственной грубостью, со всеми теми неприглядными явлениями, какими полна была русская жизнь, и с которыми ему неизбежно приходилось столкнуться при первом же вступлении в нее? Способны ли были эти тепличные создания вынесть на своих нежных плечах эту трудную борьбу и проложить свои новые русла для здоровой и полезной русской жизни? Увы! Для этого у них не было ни сил, ни достаточных знаний, ни твердых убеждений, ни стойкой энергичной воли, ни даже здорового нравственного чувства. По своей многолетней привычке пассивно отдаваться окружающим влияниям они едва ли способны даже были критически отнестись к той жизни, которая сразу захлестнула их своею могучею волною, и даже полное неведение зла, на которое так рассчитывал Бецкой, нисколько не гарантировало их от увлечения первым же соблазнительным примером…» (82, 48).
Идея выращивания «третьего сословия», обязанного государству своим воспитанием, трансформировалась, в конечном итоге, после смерти императрицы Марии Федоровны в 1828 году, в признание государством ненужности этого сословия. В таких безродных, ничем не обеспеченных гражданах правительство признает чуждый государственному строю пролетариат. Указом 1837 года было предписано все сословные классы обратить в образовательные заведения для обер-офицерских сирот, а питомцев Воспитательных домов из деревень обратно не возвращать, оставляя их навсегда в крестьянских семьях, где они в будущем составят сельское сословие, сроднившись с семьями, в которых были воспитаны в первые годы своей жизни.
В начале ХХ века принцип воспитания всех питомцев в деревенских семьях, проведенный в указе 1837 года, признавался неизменным, проверенным несколькими десятилетиями своего существования. Так, в докладе Н.В. Яблокова сказано: «…воспитание в крестьянских семьях мастера, фабричного или пахаря, вот теперешний удел всех принимаемых воспитательными домами детей. Отдавая питомца в крестьянскую семью, воспитательные дома преследуют непрерывную связь данного питомца с семьей его кормилицы. Насколько такая связь достижима, показывает бесконечный ряд примеров, заставляющих преклоняться перед сердечностью и добродушием русского крестьянина. Сплошь и рядом старик-дед запамятовал, который из двух внуков родной и «питомок», сплошь и рядом встречается забота старухи-бабушки, воспитательницы, вернутся ли их питомцы из солдатчины; степень сродства семьи с питомцем ясно сказывается в отсутствии браков питомцев с дочерями их воспитателей или их сыновей с питомками: они считаются братьями и сестрами по груди, по семье. Такую форму призрения брошенному родителями сироте, «казенному ребенку», дает семья; случайно делаясь членом ея, он сливается с ней, делит ея радости и горе и может забыть в конце концов свое одиночество.
Таким образом, к началу ХХ века в России сложилось устойчивое представление о том, какой должна быть система призрения детей. Необходимость существования Воспитательных домов была очевидна. Но основными функциями этих заведений являлись призрение незаконнорожденных детей, передача их на воспитание в крестьянские семьи и последующая опека Воспитательного дома над находящимся в приемной семье питомцем. Кроме того, осознавалась в качестве насущной проблема временного помещения в приюты законных детей бедных родителей. В больших центрах эти два типа приютов должны были быть разделены. Также велась работа по децентрализации столичных воспитательных домов.
§ 2. Советский период
До 1917 года в России существовало 583 приюта, в которых находились 29650 детей (92, 71). Гражданская война и последующие годы разрухи не могли не сказаться на росте количества детей, нуждающихся в государственном попечении. Незаконнорожденные дети, от воспитания которых отказывались родители, в изменившейся ситуации уже не являлись большинством в составе призреваемых. Образовавшееся на территории России Советское государство в лице своих руководителей заявляло о намерениях создания особого типа государственного (являющегося по форме общественным) воспитания детей в противовес семейному и религиозному воспитанию.
Реформатор образования первых послереволюционных лет П.Н. Лепешинский так определял стратегию воспитания: «…ни семья, ни отдельные лица или группы ли не могут поставить и выполнить колоссальную задачу воспитания так рационально, как все общество, все государство» (43, 25). 12 декабря 1917 года народным комиссаром ведомства государственного призрения было принято постановление «Об упразднении совета детских приютов ведомства учреждений императрицы Марии». Отныне для детей-сирот раннего возраста предназначались дома младенцев, а для детей дошкольного и школьного возраста – детские дома. В подобного рода учреждениях виделся новый тип общественного государственного воспитания детей, которому предстояло воплотить в жизнь основную идею коммунистического воспитания вообще всех детей за счет государства (52, 37).
Декретом об охране здоровья матери и ребенка, подписанным В.И. Лениным 31 января 1918 года, материнство признавалось социальной функцией женщины. Декларируемое новой властью планомерное разрушение традиционной семьи приводило к заявлениям типа того, которое сделал большевик Бадаев: «Так или иначе мы заставим матерей согласиться на национализацию детей» (90, 38).
Несколько иначе думал А.В. Луначарский. Говоря в 1918 году об идеалах социального воспитания, он утверждал, что «приходится думать не о том, как отнять детей у тех, которые стремятся воспитать их в семье, а как устроить тех, кто оказался за бортом семьи. Тем более что этого будет чем дальше, тем больше» (92, 72). Уже к январю 1919 года количество детей, находящихся на попечении государства, увеличилось более чем в два раза по сравнению с дореволюционным числом питомцев приютов:
– до 1917 года – 583 приюта и 29650 детей в них;
– в январе 1919 года – 1279 детских домов и 75300 воспитанников;
– в июле 1919 года – 1734 детских дома и 124627 воспитанников (90, 334).
Семейное воспитание признавалось государством явлением временным, на смену которому должно прийти ни с чем не сравнимое воспитание общественное или социальное. Поэтому помещение ребенка в любое социальное учреждение являлось более приоритетным, чем поиск для него семьи, готовой взять на себя обязанности по его воспитанию. Детские дома, учрежденные к тому времени, не были в состоянии призревать всех детей, лишенных родительской опеки. В 1922–1923 годах комиссия по улучшению жизни детей стала прикреплять детские учреждения к учреждениям советским, к профсоюзным организациям, войсковым частям, промышленным, торговым предприятиям и т. д. (92, 18).
Бездумное экспериментирование, быстрая смена методов деятельности, связанных с охраной прав детей, еще более усугубляли проблему увеличения детской беспризорности. Так, в начале 20-х годов прошлого века, когда дети, ушедшие из голодающих районов, стали возвращаться на родину, началась государственная реэвакуация несовершеннолетних, обернувшаяся трагедией для тех детей, кто успел попасть в новую семью и привык к ней. «Например, после того, как десятки детей из голодающих областей были переданы в семьи Чехословакии, возникла проблема с их возвращением на Родину, потому что «почти все они забыли русскую речь». Поэтому большинство приемных семей просило разрешить им усыновить этих детей, на что согласия русского представительства не было» (92, 19).
К числу весомых ударов по семейным устоям воспитания стоит отнести и печально знаменитый «Закон о колосках». 7 августа 1932 года было принято постановление ВЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий и кооперации и укрепления общественной (социалистической) собственности». Согласно этому постановлению, лица, покушавшиеся на общественную собственность, рассматривались как враги народа и подлежали расстрелу. К этой собственности относился и урожай на полях, и в первую очередь от введения этого закона пострадали голодающие дети и их семьи.
Массовые политические репрессии также негативно отразились на поддержании семейных связей осиротевших детей с их родственниками. Дети так называемых «врагов народа» автоматически попадали в категорию изгоев. Все попытки родственников взять осиротевшего ребенка в свою семью сознательно пресекались. Единственным местом дальнейшего воспитания несовершеннолетнего ребенка «врага народа» был детский дом, причем родных братьев и сестер почти всегда разделяли. У детей репрессированных граждан в свидетельстве о рождении графы «мать» и «отец» оставались пустыми. Накануне Великой Отечественной войны в РСФСР было 1700 детдомов с численным контингентом воспитанников в 187 тысяч (90, 338).
Великая Отечественная война, унесшая жизни миллионов соотечественников, явилась причиной сиротства сотен тысяч детей. И так же, как и в предвоенные годы, Советское государство признает наиболее целесообразной формой попечения беспризорных детей детские дома.
«К концу 1945 года для детей погибших фронтовиков было открыто более 120 детских домов. Широкое распространение получило создание детских домов при колхозах, промышленных предприятиях, за счет органов внутренних дел, системы трудовых резервов, профсоюзных и комсомольских организаций. Только за счет колхозов содержалось четыре тысячи детских домов» (18, 32). После войны в 1950 году в стране функционировало уже 6500 детских домов, в которых воспитывалось 635900 детей (18, 33).
В тоталитарном государстве не может быть места крепким семейным связям. Человек, воспитанный в дружной семье, надежно привит от всевозможных социальных вирусов и, будучи свободным и самостоятельным, представляет потенциальную опасность для любого реформатора. Поэтому атеистическое государство повсеместно расширяет систему внесемейного призрения детей.
В 1956 году по решению ХХ съезда КПСС в СССР постепенно начинают открываться школы-интернаты, предназначенные не только для детей-сирот, но и для детей одиноких матерей, инвалидов войны и труда, пенсионеров, а также детей, родители которых в силу различных причин (занятость на производстве, проблемы со здоровьем, плохие жилищные условия и т. д.) нуждались в помощи государства.
Приведенные факты из советского периода истории призрения детей могут быть объяснены следующим образом.
Социальный эксперимент, проводимый Советским государством, имел одной из основных своих задач разрушение не только религиозных, но и семейных основ воспитания. Последствия такого разрушения воспитательных функций социальной структуры общества не могли не сказаться на развитии демографической ситуации в государстве. Стремительный рост в настоящее время числа брошенных детей в России имеет под собой многолетнюю историю искусственного отчуждения ребенка от семьи.
Ратифицировав в 1990 году Конвенцию о правах ребенка, Россия признала право ребенка на воспитание в семье приоритетным. Тем не менее число детей, лишенных родительского попечения, продолжает увеличиваться. В 1992 году в России насчитывалось 426 тысяч таких детей, к началу 1997 года их количество составило 572,4 тысячи, в 1998 – 620 тысяч, в 2000 – 639,9 тысячи (107, 7–59)[1]. В 2005 году уже называется цифра 780 тысяч.
Несмотря на то, что рождаемость в России стремительно снижается, количество детей, не имеющих нормального для их развития семейного окружения, с каждым годом возрастает. В проведенном И.Б. Назаровой исследовании «Дети-сироты: характеристика проблемы последних лет» (89, 204–212) приводятся такие цифры: с 1990-го по 1998 год численность детей в возрасте до 14 лет в Российской Федерации сократилась на пять миллионов, а доля детей и подростков, выявленных как оставшиеся без попечения родителей, в составе детского населения увеличилась. Так, в 1990 году выявлено 49105 оставшихся без родительского попечения детей до 14 лет, а в 1998-м выявлено уже 110930 таких детей.
Утверждая, что государство несет ответственность за систему призрения сирот, автор цитируемого исследования отмечает, что только государству не решить все проблемы в этой сфере. Изменившаяся социально-политическая структура российского общества выявила новые силы (в первую очередь, религиозные и общественные организации), которые готовы взять (или уже взяли) на себя значительную часть забот по содержанию детей и увеличить свое влияние на воспитание и обучение, выбор форм устройства детей, а также на контроль и управление. И.Б. Назарова пишет: «Можно сказать, что в последние годы в России появились признаки перехода от государственно-общественного устройства детей к государственно-общественно-церковному» (89). Основные законодательно установленные формы устройства детей, лишенных родительского попечения, в России таковы: усыновление, опека, патронат, определение детей в особое заведение – дом ребенка, детский дом, школу-интернат.
В последние годы все чаще при православных общинах и монастырях, как было сказано выше, стали образовываться приюты и детские дома. Разницу приютского и детдомовского попечения составляет то, что по законодательству РФ в приюте ребенок может пребывать до выяснения обстоятельств его дальнейшего попечения не более шести месяцев. Впоследствии он должен быть определен в детский дом или должна быть определена иная форма его попечения.
Детальная проработка специальной законодательной базы в отношении церковного попечения детей, оставшихся без родительского попечения, мыслится многими специалистами как важное средство борьбы с современной беспризорностью детей в России. На современном этапе многие общины и монастыри взяли под свое попечительство детей, родившихся от алкоголиков и наркоманов и брошенных своими родителями. В создаваемой для таких детей системе призрения наличествует много ценного, и в первую очередь – атмосфера искренней заинтересованности попечителей в том, чтобы дети вырастали не только социально значимыми гражданами России, но и получали духовно-нравственную основу для своей жизни, воспитывались в православии верными чадами Церкви. Это обстоятельство, несомненно, позитивно отражается на деле воспитания детей-сирот.
Однако характер проблем, которые приходится решать по мере церковной организации интернатного попечения о сиротах, является весьма типичным. Организационные, материальные и юридические проблемы решаются более эффективно в сравнении с возникающим комплексом психолого-педагогических трудностей.
Существенной особенностью психолого-педагогических проблем является отсроченность проявления искажений в воспитании. Результаты неправильного устроения воспитательного процесса в полной мере сказываются с вхождением ребенка в подростковый возраст и юношество. В этой связи прилежное поведение детдомовских детей в присутствии посторонних людей, их послушание взрослым, участие в общественных мероприятиях (например концертах) и прочие атрибуты благополучного детства не являются для специалистов показателями успешности протекания воспитательного процесса. Критериями оценки эффективности попечения о сиротах являются принципиально иные показатели.
Некоторые особенности развития детей, воспитывающихся вне семьи, будут рассмотрены в следующей главе.
Глава 12. Некоторые особенности развития детей, воспитывающихся вне семьи
Постоянное пребывание ребенка вне семьи (даже в очень хорошем детском доме или интернате) оказывает на процесс его развития такое воздействие, которое многие специалисты склонны рассматривать в качестве некоторого рода инвалидности. Атмосфера семейного окружения ребенка (в данном рассмотрении не имеет значения – родная это семья или нет) определяет качественно иной тип развития растущей личности.
Так, многолетние исследования развития интеллектуальной и аффективно-потребностной сфер детей из интернатного учреждения и особенностей их поведения, проведенных А.М. Прихожан и Н.Н. Толстых, позволили им сделать заключение о наличии психологической специфики сиротства, которую авторы интерпретируют не как простое отставание в психическом развитии, а как качественно иной характер развития ребенка. Эта специфика проявляется, например у младших школьников, в несформированности внутреннего, идеального плана, в связанности мышления, мотивации поведенческих реакций внешней ситуацией.
Современные психология и педагогика имеют достаточно целостную картину, описывающую особенности психического развития ребенка, вырастающего вне семьи, – его эмоций, мышления, речи, особенностей поведения и взаимоотношений со сверстниками и взрослыми. В каждом возрастном этапе развития личности ребенка происходит становление тех или иных качеств психики, свойственных именно этому периоду. У воспитанника интернатного заведения становление психики имеет качественно другие закономерности, нежели у ребенка, воспитывающегося в семейном кругу.
Человеку, далекому от реалий интернатного жизнеустройства, даже в голову не придет мысль о том, что в учреждении, где растет ребенок, господствует, как правило, один запах или, в лучшем случае, несколько. И большинство из них все-таки запахи «казенного дома» – хлорки, лекарств, пищи, приготовленной на большое количество людей. Отсутствие домашних запахов, которые в семьях бывают сезонными, праздничными, будничными, ситуативными и регулярными, – только один и очень небольшой аспект, характеризующий глобальную инаковость атмосферы детского дома или интерната. Поэтому специалистами употребляется понятие «обедненной среды обитания» детей, находящихся вне семейного попечения.
Обедненная среда обитания – это также всего лишь один из компонентов, влияющих на формирование личностных качеств у ребенка, живущего в детском доме. Взаимоотношения с взрослыми, которые в каждом возрасте детства по-своему обуславливают становление важнейших регуляторов мировосприятия, поведения и общения ребенка, в интернатном заведении являются институциональными (обусловленными регламентом жизнедеятельности учреждения), тогда как в семье характер отношений ребенка и взрослого является личностно-родственным. Это обстоятельство способствует деформированности жизненно важных для любого человека качеств психики, таких как, например, любознательность, познавательная активность, избирательность в отношениях со сверстниками и теми, кто младше или старше, лицами своего и противоположного пола и многих других.
Перечисление отличий семейного воспитания от воспитания в детском доме может занять не один книжный том. Данные особенности подробно изучены российскими психологами и педагогами (30; 41; 76; 99; 101; 109). Общая тенденция описания психологических характеристик воспитанника интернатного заведения такова: эмоциональный фон их развития чрезвычайно беден, что препятствует формированию личностных качеств ребенка, которое происходит в условиях творческой активности самого субъекта развития. Воспитанники интернатных заведений вынуждены приспосабливаться к требованиям окружающей среды, тогда как семейные дети активно реагируют на окружающую их обстановку, творчески осваивая ее (безотносительно к тому – благоприятна она для их возрастания или не очень).
Иной опыт жизни и воспитания ребенка в интернатном заведении приводит к недоразвитию эмоционально-волевой сферы, в подтверждение чему можно привести долгий перечень примеров.
Так, И.А. Залысина сравнивала потребность в сопереживании у старших дошкольников, воспитывающихся в семье и вне семьи. Воспитанники детского дома практически не способны к сопереживанию к окружающим людям. Причем им чуждо как
Данные проведенного исследования позволили психологу сделать следующее заключение: «Потребность в сопереживании и взаимопонимании характерна для детей с внеситуативно-личностной формой общения – высшей его формой. Однако стремление к сопереживанию в элементарной форме присуще детям с очень раннего возраста. Уже в конце первого полугодия жизни у детей обнаруживается потребность в сопереживании взрослого в условиях их аффективно-личностных связей (М.И. Лисина, С.Ю. Мещерякова, А.Г. Рузская). Эта потребность имеет свою сквозную линию развития на протяжении всего детства, достигая в старшем возрасте наиболее развитой формы. Для того чтобы потребность в сопереживании могла достичь удовлетворения, необходимо такое взаимодействие, которое дает ребенку возможность высказаться, раскрыться перед другим человеком.
Дети из детского дома не могут высказать своих оценок. Если даже они у них и есть, то ребенок не стремится
Деформации в развитии детей, воспитывающихся вне семьи, подвергается и сфера общения с взрослыми, которую характеризует особая напряженность потребности ребенка в этом общении. А.М. Прихожан, Н.Н. Толстых пишут: «На фоне ярко выраженного стремления к потребности к общению с взрослым и одновременно – повышенной зависимости от взрослого, особенно обращает на себя внимание агрессивность в отношении воспитанников интерната к взрослым. Фрустрированность потребности в общении в сочетании с неумением взять на себя ответственность за решение конфликта демонстрирует «потребительское» отношение к взрослым, тенденцию ждать и даже требовать решения своих проблем от окружающих… Воспитанники интерната менее успешны в решении конфликтов в общении с взрослыми и со сверстниками. Агрессивность, стремление обвинить окружающих, неумение и нежелание признать свою вину, т. е. по существу доминирование защитных форм поведения в конфликтных ситуациях и соответственно – неспособность продуктивного, конструктивного решения конфликта» (30, 108–110).
Названные особенности порождают «защитные образования» у сирот – вместо творческого мышления развивается классификационное, вместо становления произвольности поведения – ориентация на внешний контроль, вместо умения самому справиться с трудной ситуацией – тенденция к аффективному реагированию, обиде, перекладыванию ответственности на других.
Приведенные особенности далеко не исчерпывают всей характеристики становления эмоционально-волевой сферы ребенка, лишенного семейного попечения.
В настоящее время специалисты – психологи, педагоги, психиатры – констатируют опасную тенденцию развития большинства заведений системы общественного призрения сирот. Несколько лет пребывания ребенка в условиях типового детского дома или интерната атрофируют функции регуляторного блока мозга. У такого человека отсутствует внутренняя программа, он способен отзываться только на актуальные стимулы и живет по принципу «здесь и сейчас».
Такое поведение свойственно в какой-то степени всем детям и даже некоторым взрослым, однако у беспризорных и бомжей оно является доминирующим (68). Специалисты называют данную особенность психики «синдромом полевого поведения». Названный синдром проявляется в том, что человек не в состоянии самостоятельно выполнить ряд последовательных действий, которые требуют переключения с одного вида деятельности на другой с одновременным удерживанием в памяти конечной цели делаемого.
Семейные дети уже после трех лет начинают осваивать волевое поведение, являющееся альтернативой полевому поведению. Требуется совместное с взрослым долгое освоение сложных поэтапных действий, имеющих свою логику, последовательность и смысл. Но самое главное усваивается ребенком не столько в научении взрослыми, сколько в совместном с ними проживании и самостоятельном освоении, базирующемся на подражании взрослому.
Депривация эмоционально-волевых проявлений в сиротском учреждении приводит впоследствии к тому, что его выпускник практически не способен к установлению крепких личностных связей, которые позволяют человеку создавать семью, осваивать профессиональное дело. Инфантильность чувственно-эмоциональной сферы, как правило, негативно сказывается и на духовном развитии ребенка. Протоиерей Василий Зеньковский соглашается с теми, кто называет семейное чувство психологическим лоном для религиозных чувств ребенка. «Религиозное питание ребенка возможно только в семье, только она вырабатывает такую духовную среду, где ребенку легко жить в Боге» (58, 95).
Для преодоления пагубных последствий синдрома госпитализма у детей, воспитывающихся вне семьи, в настоящее время требуются профессионально согласованные действия целой команды специалистов. Только при этих условиях возможна действенная психо-эмоциональная реабилитация ребенка, которая позволит ему впоследствии жить самостоятельно – зарабатывать себе на жизнь профессиональным, а не «попрошайническим» или иным неблаговидным, а зачастую и преступным ремеслом, создать семью и воспитывать детей (в настоящее время примерно 80 процентов детдомовских детей в России – это дети, рожденные выпускниками интернатных заведений). Создание такого рода системы воспитания сирот – очень трудное и финансово-затратное дело.
В этой связи отчетливо проясняются цели и стратегия становления общественно-церковной системы попечения о детях, лишенных родительского попечения. В первую очередь – это развитие института замещающих семей. Церковность таких семей, духовная жизнь взрослых и детей в них являются благодатными источниками, благотворно отражающимися не только на приемных детях, но и на самих родителях. В «Основах Социальной концепции Русской Православной Церкви», принятых на Юбилейном Архиерейском Соборе в 2000 году, сказано:
Отмечая необходимость оказания духовной и материальной помощи брошенным детям, в «Основах Социальной концепции…» свидетельствуется о том, что важнейший долг Церкви есть укрепление семьи и предупреждение разрушения традиционных связей родителей с детьми. Семейное строительство в современном мире может опираться только на духовные основания семейного союза. Иные механизмы скрепления семейных уз в условиях секулярного уклада жизни малоэффективны. Выявленные особенности развития детей в интернатных заведениях минимизируют способность воспитанников к созданию собственной семьи.
Трагедия нынешней демографической ситуации в России состоит еще и в том, что человек, лишенный опыта семейной жизни, практически неспособен воспитывать собственных детей. Порочный круг воспроизводства сирот (Анна Ахматова в стихотворении «Защитникам Сталина» назвала их «знатоками в производстве сирот») можно разорвать только созданием для ребенка атмосферы семейного окружения.
Роль Церкви в укреплении семейных связей в современной российской действительности несомненна. Семье, живущей церковным укладом жизни, где всех членов семьи объединяет настоящая любовь, которая «
Конечно, для принятия в семью ребенка родителям предстоит пройти тщательный процесс подготовки. Потребуются профессиональные консультации юристов, врачей, педагогов и психологов. В настоящее время существует уже не одна школа приемных родителей. Эти школы помогают семьям, взявшим на воспитание сирот, совместно преодолевать трудности, возникающие в таком нелегком процессе, как реабилитация интернатного ребенка. Так, по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия в рамках Московской епархиальной комиссии по социальной деятельности уже несколько лет проводятся Свято-Димитриевские православные курсы по подготовке воспитателей детских домов, опекунов, патронатных воспитателей и усыновителей. Слушатели курсов знакомятся с православным учением о браке и воспитании детей, медицинскими, юридическими и психолого-педагогическими аспектами попечения детей-сирот.
Несколько лет действует в России проект «К новой семье» (www.innewfamily.ru), содействующий развитию семейных форм воспитания детей, оставшихся без попечения родителей. Сотрудники проекта, и в первую очередь его главный специалист Г.С. Красницкая, также взаимодействуют с православными попечительскими организациями, помогая профессиональными советами и рекомендациями в создании атмосферы семейного воспитания брошенным детям.
По словам Галины Сергеевны, самой взявшей на воспитание десятилетнюю девочку, знание закономерностей психолого-педагогической и социальной реабилитации ребенка, лишенного родительской заботы и любви, на девяносто процентов помогает справляться с возникающими трудностями. А на те десять процентов, где знания бессильны, остаются вера, надежда и любовь.
Глава 13. Над пропастью в горах, или использование методов экстремальной психологии в воспитании детей группы риска
Поделиться книгой: