Третье поколение

— Вам лучше знать.

Скуратович слез с телеги и облокотился на передок.

— Я делаю все, что могу, чтобы помочь вам. Какого коня имею, такого и запряг.

— Чтобы мне помочь! Ты еще, может быть, благо­дарности от меня ждешь? Сейчас же давай другую ло­шадь!

Скуратович развел руками и снова застыл в преж­ней позе.

— Даю тебе минуту на размышление. А потом — либо ты запряжешь хорошую лошадь, либо я тебя аре­стую.

Скуратович вдруг согнул спину так, что она стала широкой и круглой. Он молча сел в телегу.

— У меня лошадей нет. Проедем с вами лесок, а там, в деревне, я возьму коня... До деревни и двух верст не будет.

Он помолчал.

— Хотя и то сказать... Боюсь я этим лесом ехать. Тут часто бандиты орудуют.

Это уже и вовсе звучало насмешкой. Кондрат вы­хватил револьвер:

— Марш!

После всей этой канители Кондрат Назаревский еще сильнее почувствовал боль в ноге. Кое-как въехали в чащу молодого ельника. Лошадь плелась еще медлен­нее. Кондрат слез и пошел рядом с телегой. Слез и Скуратович. Вскоре ельник расступился и, все залитое солнцем, открылось овсяное поле. Около десяти женщин убирали овес. Первой от дороги работала молоденькая девушка, совсем еще подросток. Она разогнулась, чтобы посмотреть, кто едет, и Кондрат Назаревский увидел тонкое загорелое лицо, густые рыжеватые волосы, белый платок на самой макушке. Увидав подводу, девуш­ка бросила работу и застыла в ожидании. Ей было лет четырнадцать.

— По наряду? — спросила она, с любопытством по­глядывая то на Скуратовича, то на красноармейца.

— Да,— хмуро ответил Скуратович.

— Что же вы, дяденька, хорошего коня не за­прягли?

Она, не моргая, смотрела прямо на Скуратовича. Женщины — одни усмехнулись, другие еще ниже скло­нились, искоса посматривая на дорогу. Скуратович по­жал плечами и взглянул на красноармейца: что, мол, с ней разговаривать? Красноармеец-то ведь знает, что дома у него лошадей нет!

Девушка не спускала глаз с хуторянина. Это была сама, можно сказать, наивность — искренняя, детская. Девушка вышла на дорогу. Кондрат заметил, что лицо ее от загара густо усеяно веснушками. Он остановил лошадь. Скуратович обратился к девушке, пожирая ее глазами:

— Где же они, эти лошади? Дома-то ведь нет.

— А в ельнике! Вот же близко! Ведь Толик там с лошадьми.

Трудно было разобрать, говорит ли она это просто­душно или же с умыслом, а то и со злорадством.

— Ты что дуришь? — даже задрожал Скуратович.

Согнув спину, девушка снова принялась за работу.

— Пошел за лошадьми! — приказал красноармеец.— Живо!

Скуратович направился в ельник. Женщины с уди­влением смотрели на девушку. Они ей сочувствовали. Красноармеец разговорился с ними:

— Скуратовича овес убираете?

— Его.

— А в лесу с лошадьми это сын его?

— Сын.

— Почему же он не в армии?

— Да он еще до поляков, когда отступление было, домой удрал. В первый же день, как поляки пришли, его уже видели дома. А теперь он в лесу лошадей стере­жет. Продержал их там все время, покуда армия прохо­дила. Никто и не знал. Нет лошадей и нет. В обоз, стало быть, погнали. Так все старик говорил.

— А что теперь молодой-то, в армию пойдет?

— Кто его знает! Только вчера у нас приказ рас­клеили — парней призывают. И его год тоже. Явиться надо через десять дней. А пойдет он или нет — как ска­зать! Тут дезертиров много. Говорят, что пойдут, а кто их разберет.

Со стороны ельника показался Скуратович. Он вел под уздцы черного коня. Запрягая его и ни на кого не глядя, проговорил:

— Известно, каждому человеку война страшна. Ка­ждый спасается, как может. Я мучился, трудился...

Поехали. У Кондрата Назаревского болела нога. Долго сидеть на возу он не мог. Верстах в пяти отсюда находилось местечко. Кондрат велел остановиться. Ему нужно было передохнуть.

— И правда, — обрадовался Скуратович. — Вы боль­ны, измучены. Отдохните здесь у кого-нибудь до завтра, а там вам дадут подводу, и вы поедете себе дальше на здоровье. А я доберусь потихоньку домой, надо овес во­зить. Тут мне жена бутылку молока поставила на доро­гу — можете взять себе. От молока, я думаю, вам легче станет. Только вы уж мне, пожалуйста, расписочку дай­те, что я вас вез.

— Что? — потеряв терпение, крикнул Кондрат. — Че­рез час мы с вами дальше поедем! Заезжайте в какой-нибудь двор!

Холодно и спокойно, как ни в чем не бывало, Скура­тович ответил:

— Вот там дом моего знакомого, туда и заедем.

Завернули во двор. Кондрат вошел в дом. Там ока­зался один только мальчик лет пяти. Он сидел на земле и большой ложкой черпал из горшка какую-то серую болтушку. Лицо у него было все измазано.

— Где же все ваши?

— Никого нету, — решительно ответил малыш. — Та­та на работе, а Зося, — добавил он, помолчав, — дома не живет.

Говорил он каким-то ребячьим басом.

— А где же живет ваша Зося?

— У Скуратовича служит.

«Уж не та ли, что овес убирала и о лошадях гово­рила?»

Кондрат Назаревский пошарил у себя в карманах. Но откуда у него могло взяться что-нибудь, чтобы поза­бавить ребенка или дать ему полакомиться? Он растя­нулся на скамье, сунув себе под голову какое-то тряпье.

«Вот черт! — подумал он о Скуратовиче. — Замучил меня, собака!»

Малыш продолжал орудовать ложкой.

Спал или дремал Кондрат Назаревский? Не хоте­лось даже шевельнуться. В доме стояла непривычная тишина, и продолжалась она до тех пор, пока кто-то, вошедший в дом, не хлопнул дверью. Это была та са­мая девушка.

— Какой же ты замурзанный! — сказала она маль­чику.

Она намочила полотенце, вытерла ему лицо и что-то дала:

— На, бери!

— Сало! — обрадовался малыш. — Где взяла, Зоська?

— Тебе принесла.

Мальчик ел и шалил с сестрой, кидался на кровать, кувыркался и заливался беззаботным смехом.

— Человека разбудишь! — успокаивала она его.

Кондрат приподнял голову. Девушка узнала его, но не удивилась и только смотрела, будто ожидая объясне­ния. Назаревский сказал, что вынужден был сделать передышку, так как он ранен и еще не вылечился.

— А пока подводу раздобыл, повозился я с этим Скуратовичем.

— Я потому и домой пришла, что беда мне теперь будет. Сказала, не подумав, что лошади в лесу, а потом спохватилась, что он ведь и сам это знает.

— А если бы подумали, не сказали бы?

Она поняла смысл вопроса, но ответить сразу не могла. Заговорила о другом:

— Не знаю, что теперь делать! — глаза девушки за­блестели от слез. — Побоялась там оставаться — загры­зут! Дня три покоя не будет. Я должна была в поле работать до полудня, а потом идти на гумно готовить место под овес, да вот не пошла. Понесет хозяйка в ель­ник этому Толику еду, а он ей все расскажет. Заест меня старуха. Прибежала домой — вижу, лошадь Ску­ратовича стоит. Мы с ним дальние родственники.

Девушка заплакала. Кондрат Назаревский невзна­чай вторгся в чужую жизнь. Словно заговорщики, он и эта девушка были теперь замешаны в одно дело. Маль­чик, напуганный плачем сестры, смотрел из своего угла на Кондрата.

— А совсем бросить работу у него не можете?

— Тогда придется идти к кому-нибудь другому.

С полной искренностью, доверчиво стала она расска­зывать о своем батрачестве, об отце, о Скуратовиче. Те­перь она уже казалась не наивной девочкой, которая так непосредственно и прямо напомнила своему хозяи­ну о спрятанных в ельнике лошадях. Она даже по-сво­ему давала оценки некоторым событиям и людям, про­являя при этом жизненную практичность. Рассказывала о Скуратовичах, что видела сама, и то, что приходилось слышать о них от старших.

Уже будучи управляющим у пана, Скуратович же­нился на панской экономке, а свою сестру пристроил горничной у пани. И тут неожиданно появился на гори­зонте новый человек. Это был Стефан Седас, панский сыровар. Скуратович и сейчас толком не знает, откуда был родом этот Стефан Седас. Не то из-под Городни, не то из-под Сувалок, а может быть, даже из-под самой Варшавы. Видел и знал Скуратович только одно: у че­ловека этого хорошая голова на плечах; мужиков он не любит, умеет обходиться с панами и сам паном вы­глядит. А как начнет говорить — так ни спать, ни есть, а только бы слушать. Словом, человек, можно сказать, культурный. Он знает интимную сторону семейной жиз­ни всех окрестных помещиков, ему известны сомнитель­ные дела уездных скупщиков и перекупщиков. В весе­лую минуту, когда голову туманит хмель, он может рассказать и об ухаживаниях старого пана за женой ме­стечкового аптекаря. И вдруг этот человек из доброго знакомого, из приятного гостя превращается в зятя — женится на панской горничной, сестре Скуратовича. В то время пан открывает вторую сыроварню, и Стефан Седас становится мастером в двух имениях сразу. Со­ставляется любопытное содружество: хуторянин Скура­тович, сыровар Седас, местечковый органист и панский садовник. Седас остро ненавидит православие, а стало быть, и попов. Он уважает ксендзов, а Скуратович попу — первый друг. Про дьякона и говорить не прихо­дится: день и ночь толчется на хуторе у Скуратовича, А между тем, по милости Седаса, к Скуратовичу стал втираться органист, а за ним на горизонте замаячил и сам ксендз. Что делать? Седас не такой человек, чтобы примирить православие с католичеством. Около года тянулось неопределенное положение. Наконец Седас добился того, что поп стал обходить стороной хутор Скуратовича. Однажды перед приходом попа он так раздразнил собак хуторянина, что они готовы были бро­ситься на кого угодно, даже на самого хозяина. И со­баки взяли-таки в оборот попа. А Седас демонстративно стоял на крыльце у Скуратовича и хоть бы пальцем ше­вельнул. На следующий день в церкви поп громил в своей проповеди католичество, а когда наступил великий пост, Скуратович был вынужден ехать на исповедь в соседний приход.

Ксендз, правда, другом Скуратовича не сделался, но хуторянин в полной мере довольствовался дружбой с органистом. Хватит и того! У Скуратовича над комодом появилась пасхальная открытка: идут панич. с паненкой, кругом цветет сирень, а внизу написано рукою Седаса: «Wesolego alletuja!»

Первые два-три месяца после крушения Российской империи все шло хорошо, даже как будто лучше преж­него. Пан поджал хвост, а у его прислужника Седаса имения не было, так что и терять ему было нечего! И он начал создавать в местечке предприятие, которое назвал кооперативом. Первыми пайщиками были: Седас, Скуратович, ксендз, органист, сам пан — владелец сы­роварен и все именитые представители местечкового православия — поп, дьякон, да еще человека три из местных жителей. Никаких конфликтов не возникало и не ожидалось. Православие и католичество здесь при­шли к согласию. Мало того — поп был зачинщиком все­го дела и сам предложил на должность главы пред­приятия Седаса. Седас по уши погрузился в дело, его поглотила новая деятельность. Он сам явился к попу и имел с ним долгую беседу. Пайщиков больше не записа­лось, да в них и нужды не было: по крайней мере вся­кая мелочь не путалась под ногами. Торговое товарище­ство, или, как было записано в уставе, — «кооператив», быстро разрасталось. Наряду с городскими товарами, которые ловкий Седас ухитрялся где-то добывать, в ко­оперативе продавались мед и сало Скуратовича.

Но произошла вторая революция, и предприятие по­летело вверх тормашками, а все участники его попря­тались в свои норы, как крысы. Когда пришли белополяки, Скуратович поднял было голову. Сын его Анатоль дезертировал из Красной Армии, и это довершило се­мейное торжество. Да и кругом все пошло по-иному. Седас сделался большим человеком. Прежде всего он сам стал управляющим панского имения. Говорили, что пан подарил ему землю, и он намерен обзавестись соб­ственным хозяйством, ждет только, когда установится твердый порядок (то есть когда будет окончена война с большевиками). Потом он сделался чем-то вроде на­чальника. Кто-то из односельчан сказал на рынке о Седасе, что «вряд ли можно еще где-нибудь сыскать та­кого панского подпевалу». И не успел этот смельчак прийти домой, как заявился полицейский и отхлестал его нагайкой, крикнув, что не всякого дозволено назы­вать подпевалой. Седас натравливал полицейских на каждого кто произнесет неосторожное слово. Он дневал и ночевал в полицейской части и так озлобил всех, что (это уже за несколько дней до встречи Кондрата Назаревского со Скуратовичем) перед самым отступле­нием польских войск его стали подстерегать, чтобы не выпустить живым из рук. Однако ему удалось уехать вместе с паном. Многие из деревенских жителей почесы­вали затылки от досады, что не удалось оставить на Седасе какого-нибудь знака на вечную память...

— Это он снят на фотографии у Скуратовича над комодом?

— Он, — ответила девушка.

Зося говорила с увлечением, стараясь рассказать обо всем, чтобы от внимания Назаревского не ускользнула ни одна подробность. Она, казалось, была уверена, что этот красноармеец одним взмахом руки, одним своим словом может навести порядок во всех этих делах. Что больше не придется возвращаться на хутор к Скуратовичу, а где-то там, за границей, поймают Седаса и при­ведут сюда. Его ведь здесь ловили, только он удрал. В серьезных рассуждениях Зоси нет-нет да проступала снова детская наивность. И Назаревскому хотелось ска­зать ей что-нибудь хорошее, ласковое.

В хату вошел Скуратович. Увидел Зосю.

— Ты пришла?

«Попробуй сейчас защитить ее, — подумал Конд­рат,— пожалуй, ей же напортишь». И он приказал Скуратовичу ехать дальше. На прощанье он протянул Зосе руку с чувством большой симпатии, как если бы они уже давно знали друг друга.

— Может, случится вам побывать в нашем городе — заходите. У меня дома отец и сестренка. Запомните улицу и номер дома.

Оставляя свой адрес, Кондрат мало надеялся, что девушка и в самом деле когда-нибудь зайдет к нему. Но хотелось, чтобы она почувствовала его расположе­ние к ней, а на разговоры он был не мастер.

Скуратович повез Назаревского. Перебрались через речку, въехали в лес, который стоял в низине, — тут и там попадались заболоченные поляны.

— Видите речку? — заговорил Скуратович. — Еще возле моего хутора она узеньким ручейком течет, а тут, поглядите-ка, пане, намного шире. А дальше, за этим лесом, сразу вон как разливается!

Кондрат Назаревский не мешал ему говорить, но и не поддерживал разговора. Из пятого в десятое слушал, как Скуратович, войдя во вкус, говорил о «вечном упо­рядочении жизни человека на земле», упорно гнул к тому, что мир только тогда будет иметь «законный по­рядок», когда жизнь пойдет по ведомым ему «вечным» путям. Скуратович так и говорил: «Когда установится законный порядок». Это и был тот самый «порядок», против которого боролся, не щадя себя, Кондрат На­заревский.

— Кабы не вся эта канитель на свете, пане мой, так ведь прямо-таки все пошло бы по-новому! Какие ма­шины стали появляться в имениях! Пан Шатровский выписал машину, которая сама картошку копает, вы­брасывает из земли, а бабы только следом идут и под­бирают! Паровиками повсюду молотить начали. Да и в деревнях, глядишь, то у одного, то у другого парокон­ный варшавский плуг появился. Все в гору пойдет, ког­да законный порядок установится.

— А какой такой законный порядок?

— Ну, война кончится... Должна же эта война к чему-то привести. Прежде всего нужна твердая власть, навсегда, чтобы человек не дрожал: а вдруг явятся и заберут все, что у тебя есть.

«В самые тревожные для себя минуты он не пере­стает думать о твердой власти» — мелькнуло в голове у Назаревского. Больше он голоса не подавал, а Скура­тович говорил без умолку, видимо, душу отводил,— рассказал о новых сортах казенного жита, о том, что один такой сорт он уже вырастил у себя, что, если бы не война и революция, у него был бы уже собственный сепаратор.

— У меня молоко, пане мой, через центрифугу про­пускалось бы...

— Сколько батраков было у вас до войны?

— Не больше двух.

— А теперь?

— А теперь один пастушок остался. Он у меня и зи­мой работает, но за это я ему отдельно плачу. Отец его рад: хоть сколько-нибудь малый заработает. Я его не обижаю, хлеб даю. Бедность, не дай боже! Разде­тые, голодные... Сердце за них болит! В поле у меня сын работает. Учиться ему война помешала. Так и ос­тался ни при чем, бедняга. Ждали, пока там все уля­жется, а он уже перерос... Я-то думал моего Анатоля в доктора выводить, ан не вышло. Время такое. Четыре класса гимназии прошел, да вот из-за сумятицы пришлось бросить... А места у нас хорошие — хвойный лес, речка, хоть и небольшая... Был бы у нас доктор — ух, что бы мы могли тут сделать! Я больницу построил бы собственную, а сын всем заправлял бы. Фельдшера при нем...

— Свои! — не выдержал Кондрат Назаревский.

— А что же вы думаете? Человек с головой мог бы...

— Разбогатеть можно было бы, имением обзаве­стись.

— И очень просто!

— А вы лучше лошадь погоняйте, мне надо скорее доехать.

Скуратович взглянул на Кондрата и умолк. Лес то уходил вдаль, к горизонту, то снова подступал к до­роге. На пути все чаще попадались лесные пожарища, болотные островки, поляны. И повсюду выступал торф. Казалось, вся земля чернеет торфом. Лес начинал мель­чать. Все торф и торф. В наиболее низких местах рос сухой хвойник, кривой березняк, ольховый кустарник. Потом дорога снова пошла под гору, и снова потяну­лись к небу стройные сосны.

— Эх, лес... болота... — заговорил опять Скурато­вич.— Это все княжеские леса. Кабы не война, паны принялись бы болота осушать. Хороший лес оставили бы, а дрянной выкорчевали и распахали бы там поле. Не узнать бы нашу местность тогда! Хотя и то ска­зать, всякие были паны. Иной не мог иначе жить, как по старинке. А старые паны как жили? Разъезжали в соб­ственном фаэтоне и знать ничего не хотели! А там бат­раки ковыряли их землю. Ныне другое время. Народу стало больше, а имения — помельче. Некоторые паны и вовсе распродали свои имения, потому что довели их до ручки, не умеючи хозяйничать по-новому. Другое время настало. Новые паны стали появляться. Вот Хурс... Может, слыхали? Свиноторговец. Этот любого прежнего помещика, как говорят, с женой и детьми ку­пить может, потому что знает, как по нынешним вре­менам на свете оборачиваться надо. Он практик. Или Кандыбович! Купил для начала захудалое именьице и так с него, паночек мой, разбогател, что большие день­ги нажил. Тогда стал скупать имения покрупнее. На целую губернию расселся, еще чуточку, и — Радзивилл! Это уже настоящий пан, хоть и Кандыбович. Этот не выедет в фаэтоне и на лошадях с белыми лентами в сбруе... Этот на автомобиле катит и без шофера, сам. Ходит в высоких сапогах, по болотам лазит; увидит — соломинка валяется, ткнет в нее палкой и у батрака из жалованья рубль вычтет за непорядок. Этот рублем бьет. Он эконому не верит. Чтобы проверить землю, сам за плугом ходит до поту, с батраком наравне. Глядя на него, и помещики, которые старины держались, ста­ли за ним тянуться. Автомобили, к примеру сказать, себе завели. Да что от такого хозяина толку, когда он перстенька с белой ручки не снимет. Без лакея цветочка паненка не сорвет. Какая же ему корысть в автомо­биле? Автомобиль имения не спасет. Все равно при­дется его спустить тому, кто по-новому живет. Кабы не война, тут бы какой-нибудь Кандыбович так развер­нулся! Хотя и то сказать, ни Хурсу, ни Кандыбовичу война во вред не была. На целую армию фураж постав­ляли. Озолотились. Да и не один же Кандыбович помещичьи земли скупал. Покупал и народ. Кабы не вой­на, я бы и сам какую-нибудь волоку прикупил бы. Раз­богател бы народ. А богатые хозяева сколотили бы то­варищество, болота осушили бы, машины завели. При богатом и бедняк кормился бы, копейку зарабатывал... Мог бы чем-нибудь попользоваться — если не у пана, так у зажиточного хозяина. Не всякий пан имеет жа­лость к человеку. И то, что их встряхнули, — поделом им! Все себе было подобрали. А народ как же? Уж если имения, так я бы их небольшими делал — десятин шестьдесят — и хватит. Пускай бы каждый, кто может, себе наживал...

Уверенный в справедливости своих суждений, Скура­тович и мысли не допускал, что человек, которого он ве­зет, смотрит на вещи по-иному. Спохватывался он лишь тогда, когда человек этот вставлял свое слово. Вот и теперь Назаревский заметил: