Третье поколение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Ясным утром Кондрат Назаревский медленно шел опушкой леса по изрытой колеями дороге. Роса высы­хала, сильно пригревало солнце, лес звенел от птичьих голосов. Капли росы еще блестели на жнивье и на сло­женных в копны снопах. Фыркала лошадь, пощипывая траву.

Кондрат Назаревский не обращал внимания ни на солнце, ни на тишину в поле и в лесу. За последние годы все это ему надоело. Воевать всегда приходится либо в поле, либо в лесу, а Кондрат Назаревский с са­мого начала войны с белополяками — на фронте. Сейчас его переполняло чувство радостного удовлетворения. Местность, по которой он проходил, уже несколько дней была советской. Красная Армия успела далеко продви­нуться вперед. Еще день-два, и он будет дома, у отца. Месячного отпуска ему вполне хватит для того, чтобы залечить легкое пулевое ранение в ногу и избавиться от тупой боли в плечах и шее.

У него был наряд на подводу из соседнего хутора. Этот хутор он теперь и разыскивал. Час тому назад он вышел из деревни за лесом, в которой ночевал. Перед уходом он сидел на завалинке у хаты старосты, а сель­ский староста писал в хате на клочке синей бумаги вла­дельцу хутора Скуратовичу распоряжение предоставить красноармейцу Назаревскому подводу. Передавая бу­мажку, староста сказал, словно оправдываясь:

— Тут, поди, и двух верст не будет. Вот так — прямо опушкой. Я бы вам из деревни дал лошадь, да все с обозом под Варшаву ушли. А если у кого лошаденка и осталась — на ней вся деревня снопы возит. У Скуратовича три лошади, и все они, я знаю, дома. Он их в лесу прячет. Вы только нажмите на него хорошенько.

Чем дальше Кондрат Назаревский продвигался на восток, тем меньше замечал он следов недавней войны. А здесь, казалось, люди и вовсе забыли об этой страш­ной напасти: все спокойно делали свое дело. Крестьянин в поле сказал, что узкая дорога в ближнем лесу ведет прямо на хутор Скуратовича.

Чернолесьем пришлось идти недолго. Дорога сразу же спускалась в лог. Начался густой ельник. Придо­рожный папоротник был весь мокрый от росы. В небе над ельником парил коршун, где-то близко кудахтали встревоженные куры. Вскоре показалась поляна. Широ­кая полоса клевера тянулась от ельника, узкая дорога терялась в высокой траве. Кое-где на поле росли дуп­листые дикие яблони. Кругом желтело жнивье — ржаное и яровое. Овес стоял на поле в копнах. Со всех сто­рон высился хвойный лес, и только в одном месте поле сливалось с небом. Там из-за пригорка чуть виднелись крыши изб.

На хуторе собаки встретили Назаревского неисто­вым лаем. Двор был огорожен ветхим частоколом. Ме­стами между еловыми кольями образовались широкие щели, которые были заколочены досками. Над кирпич­ным погребом склонились вековые дубы, мощные, слов­но каменные горы. Напротив погреба была конюшня с широко раскрытыми воротами. Кондрат Назаревский туда и направился. Но лошадей там не было. И людей тоже. Две собаки преследовали красноармейца, за­хлебываясь истошным лаем да так и норовили вцепиться в обмотки. Кондрат схватил с земли суковатую палку и замахнулся на них. Собаки отпрянули, но тут же с еще большим остервенением снова кинулись на него. Наконец одна рванула-таки его за ногу. Кондрат обо­злился, запустил в собаку палкой. Острый сучок палки ободрал ей бок. Собака заскулила и, поджав хвост, бро­силась наутек, прямо под невысокую изгородь, за кото­рой стоял домик с желтыми наличниками. Где-то там она продолжала заливаться и скулить, а другая все еще кидалась на Кондрата. Но с одной уже было легче спра­виться.

Назаревский пошел к дому. Навстречу никто не вы­ходил. Он поднялся на прогнившее крыльцо, ступени которого лежали на камнях и гнулись под ногами. Дверь была не заперта, и красноармеец вошел в небольшие сени с деревянным полом. Собака осталась во дворе. Сени вели в сравнительно просторную комнату,

Теперь, когда чужой человек вошел в хату, уже нельзя было не откликнуться. Из боковушки послышал­ся женский голос:

— Кто там?

Вышла пожилая женщина. Надо полагать, что она видела в окно, на кого лаяли собаки, — уж очень поспеш­но она спросила.

— Что вам нужно, товарищ?

— Мне нужна подвода, — ответил Кондрат Назарев­ский.— Вот бумажка от старосты. Я раненый, больной, еду домой, в отпуск

Последнюю фразу он добавил, заметив холодный взгляд хозяйки.

— А далеко вам ехать?

— Верст сорок.

— Оно и следовало бы дать вам подводу, да вот ло­шадей дома нет. Все в обозе. Три лошади были... Да вот одну угнали поляки, а две в обозе. С красноармей­цами поехали... И лихо его знает, этого старосту, чего он от нас хочет, чего он к нам цепляется! Ведь он знает, что наших лошадей дома нет.

Кондрат Назаревский попытался договориться по-хорошему:

— Я не всю дорогу на вашей подводе проеду. Мне бы верст двадцать или пятнадцать, а там я подводу сменю.

— Но где же я возьму вам лошадь?

Кондрат присел на древнюю, изъеденную шашелем кушетку. После возни с собаками заныла рана на ноге. Ломило плечи, грудь. Он пошел в открытую:

— Давайте сейчас же подводу!

Женщина пожала плечами и тоже села в стоявшее у дверей ветхое, сколоченное гвоздями и крытое перка­лем кресло. Она приготовилась молчать. Кондрат в ожи­дании ответа стал внимательно осматривать комнату.

Над комодом висели фотографии. Местный фото­граф, уездный, или местечковый, особым мастерством не блистал: на одном снимке мужчина оказался с про­давленным носом (если только в натуре нос у него был прямой), с оттопыренными губами. Глаза сидели глубо­ко, и в них светилось удовлетворение. Усы торчали стрел­ками. Он пристроился на какой-то модернизированной фотографической штуковине, а позади него стояла жен­щина, положив руку ему на плечо. Он сидел, а она стояла и поэтому казалась очень высокой. Это была та самая женщина, которая теперь уселась возле дверей и старалась не смотреть на Кондрата Назаревского. На снимке она выглядела лет на двадцать пять моложе. На груди ее мужа тянулась по жилетке широкая це­почка от часов. Начищенные сапоги получились на фотографии белыми. Женщина была одета по тогдашней моде. Такое платье могла в те времена подарить какая-нибудь барыня своей любимой горничной.

С другой фотографии на Кондрата Назаревского смотрел мужчина тоже с подкрученными стрелкой уса­ми, но его облик был гораздо изящнее. Если на первой карточке сразу же видно было мужика, который выбил­ся в паны, то этот, казалось, с самого рождения вра­щался среди панов. И манишка на нем была крахмаль­ная, и галстук ловко повязан бабочкой. Тут же висела и третья фотография. На ней был снят совсем молодой парень. Безусый, в галифе, во френче со множеством карманов и карманчиков, он позировал, положив ногу на ногу. Волосы у него были смочены и приглажены, сбоку белел безупречный пробор. Кондрат вскочил с ку­шетки и подошел к фотографии. Он узнал этого парня. Посмотрел на женщину.

— Ну, где же я возьму вам лошадь? — проговорила она, призвав на помощь всю свою притворную любезность.

Кондрат стремительно повернулся к ней. Где-то над глазами, в бровях он уловил черту, напомнившую ему лицо снятого на фотографии парня. «Мать!» — подумал Кондрат.

— А где теперь ваш Анатоль? — рубанул он, не сводя глаз с женщины.

Старуха смешалась, что-то промямлила, потом спро­сила:

— Вы знаете нашего Анатоля? А кто же вы будете? Откуда?

И вдруг она осмелела. Какая-то новая мысль, видно, осенила ее. Может, она подумала, что солдат этот — свой человек, вовсе не отпускник: «Тут что-то другое: просто бежит из армии домой».

— Присядьте! — предложила женщина. — Домой ни­когда не поздно. Успеете. Не покушаете ли чего-нибудь? Так вы Толика нашего знаете?

— Знаю. Я с Анатолием Скуратовичем был когда-то в одной части. Когда белополяки заняли эту местность, мы, отступая, проходили здесь недалеко. Я узнал эти места. Вот тогда он и исчез. Наши красноармейцы, ко­торые отсюда родом, так и подумали, что Скуратович остался, домой ушел.

— Что вы такое говорите? Как его мобилизовали, еще до того, как поляки приходили сюда, мы и не ви­дели его! Может, где-нибудь уж и голову сложил!

— Наша часть стояла тогда в тылу. Мы вместе в од­ной хате ночевали. А утром проснулись — его нет.

— Не знаю... Не знаю... Боже мой, боже!

Лицо у нее стало холодным, губы сжались.

— Мне нужно ехать.

— Ни одной лошади дома нет.

— А что будет, если я найду?

— Ищите. Я одна дома.

— А где хозяин?

— Я же вам сказала, что в обоз угнали.

Но тут какая-то новая мысль, видимо, пришла ей в голову; она вдруг засуетилась, посмотрела в окно, вер­нулась к двери, сказала красноармейцу:

— Право, сама не знаю, где вам достать подводу. Разве что постараться где-нибудь раздобыть... Вот у нас за гумном какая-то лошадь бродит, бросили ее тут сол­даты намедни. И то сказать, лошадь-то не наша, казен­ная. Окрепнет малость, так и снова какая-нибудь часть ее заберет... Может, на ней поедете?

Она уже больше не говорила, что хозяина дома нет. Назаревский подумал: «Хочет поскорее от меня изба­виться».

— Где же ваш Анатоль сейчас? — снова спросил он.

— Наверно, уже в живых нет. Кабы не погиб на войне, давно бы откликнулся. Боже мой, боже!

Она прослезилась.

— А ведь на фотографии он снят совсем недавно.

Кондрат Назаревский перевернул карточку. Штамп на обратной стороне был польский: уездный мастер, ви­димо, успел приспособиться к новой власти.

— При поляках снимался ваш Анатоль?

— Боже мой, чего вы от меня хотите? Мы ничего не знаем о нашем Толике.

Женщина вышла из хаты. Она спустилась с под­гнившего крылечка на маленький, обсаженный моло­дыми липами дворик, отгороженный от большого ни­зенькой изгородью. Здесь повсюду оставались следы бывшего цветника: в нескольких местах в беспорядке росли беспризорные пионы, шли в ствол стебельчатые цветы; флоксы вперемежку с травой глушили все, что помельче, возле них. Перед самым крылечком лужайкой зеленел мятлик. У забора куры клевали что-то из ков­ша, а из-за плетня, вытягивая шеи, тянулись к ним ин­дюки и утки.

Кондрат Назаревский видел в окно, как женщина отворила калитку и пошла куда-то за погреб. Кондрат разглядывал комнату. На комоде, покрытом пыльной пожелтевшей скатертью, валялся почерневший огрызок яблока. Стопкой лежало несколько книжек. Одна из них была в твердом переплете с золотым тиснением: «Русские полководцы от генералиссимуса Суворова и до наших дней». Поверх этой книги лежали католи­ческие канты в зеленой обложке. А дальше шли менее значительные памятники культуры: «Практический, се­мейный и для молодых людей письмовник», «Сонник — объяснение сновидений» и «Оракул». Над двумя дверьми висели картины в застекленных рамках. На одной из них — лесная гарь и два тетерева среди сухого вереска; на другой — собаки гонят лося, а охотник целится в него из-за дерева. Картины местечкового обихода, отпечатанные на серой бумаге, копейки по четыре за штуку в довоенное время. На окнах и под окнами стояли горшки с цветами.

Кондрат Назаревский еще раз посмотрел на фотографию Анатоля Скуратовича: молодое округлое лицо, во всей фигуре стремление держаться с достоинством. Видно, об этом только и думал, когда снимался.

Со двора донеслись голоса. Мимо окон прошел по­жилой человек, за ним — знакомая уже Кондрату жен­щина. «Дома все-таки, — подумал Кондрат. — Как же он объяснит, что вдруг оказался дома?»

Однако и хозяин и хозяйка старались об этом не вспоминать.

— Сейчас поедем, — сказал хозяин и взял с комода табакерку.

Лицо его было озабочено. Он мало походил на свою фотографию, висевшую над комодом: там навек застыв­шая неподвижность, а здесь человек жил, волновался, думал. Он закурил, дал закурить Назаревскому и по­шел запрягать. У порога обернулся:

— Беда только, товарищ, что очень неспокойно у нас. В лесу бандиты, а лес у нас кругом, куда ни глянь. Есть ли у вас хотя бы оружие при себе? А то я и ехать побаиваюсь...

Кондрат не поверил про бандитов.

— Есть оружие, нечего бояться!

Покуда хозяин запрягал, женщина принесла хлеба и молока. Она старалась говорить приветливо. Кондрат с наслаждением съел весь хлеб, выпил все молоко. Женщина разговорилась:

— Какое это горе — война! Вот за последние дни сколько деревень сожгли! И сколько людей погибает! Мы, к слову сказать, живем на отшибе и вот который уже год, как стукнет где-нибудь вечером или ночью, так и замираем: кажется, вот идут...

— Кто идет?

— Мало ли кто! Пришли немцы — двух коров за­брали. Поляки пришли — телушку взяли.

В хату вошел хозяин.

— Реквизиция была. Скажите, товарищ, а теперь реквизиций не будет?

— Я только не понимаю, товарищ... — вновь загово­рила женщина. — Конечно, мы, как говорится, люди про­стецкие, обо всем спрашиваем. Зачем, к примеру, тро­гать религию? Царя скинули, панов прогнали, ну и лад­но. А религия при чем? Все ж таки без религии нельзя человеку, он все равно что зверь, если не чувствует над собою бога. Человек должен в сердце жалость к дру­гому иметь. А без бога как же он будет?

— Так есть бог, или только нужно, чтобы он был?

— Как же так — нет бога?! Только что веры всякие бывают. А среди них одна должна быть правильная. Вот, скажем, русская вера. В ней больше всего обмана. «Мощи, мощи!» — кричат. Возьмут несколько костей, об­ложат их ватой, обмажут воском — и кланяйся, и молись! А потом большевики правильно сделали. Как посмо­трели на весь этот обман, так и... Ведь и католическая вера тоже всегда над мощами смеялась. Наш Толик, когда был в армии, сам видел эти мощи.

Женщина смутилась. Она пожалела, что лишний раз необдуманно напомнила о своем сыне.

— А вы католики?

— У нас пополам. Я сама католичка, а муж право­славный.

Тут заговорил хозяин:

— Я всю свою жизнь из хлопот не вылезал. Иному кажется, если у кого что есть, так оно ему с неба го­товое свалилось. Мне давно еще, когда я с военной службы вернулся, сам пристав советовал в стражники подаваться. А только я не захотел: натура у меня такая, что не могу я с плетью или со штыком над человеком стоять. А полицейский только тем и кормился. Я люблю с людьми по-хорошему. Жили мы с отцом на участке за лесом — вы, когда шли, видели ту деревню. Я тот участок продал, купил вот этот. Здесь как раз панская земля в сельскую клином врезалась, то и дело потравы случались. Вот пан ее и продал. Денег у меня не хва­тало, я в местечке было лавочку открыл, а потом стал коров и свиней перекупать. Расплатился с долгами, зем­лю начал людям исполу сдавать, а сам пошел к тому же пану управляющим. Пять лет прослужил, а потом тут построился. Немало труда было положено... Беспокой­ство-то какое... А теперь все это будто так, до поры до времени... Надо бы постройки осмотреть, изгородь почи­нить... Да вот, может быть, поспокойнее станет: война, разруха...

— А что же вы при поляках свой хутор не осмо­трели? Ведь спокойно было. И власть была твердая,— сказал Кондрат Назаревский, поглядывая на хозяина.

Тот вдруг умолк. Больше он о себе уже не загова­ривал. Только про пана сказал:

— При всех властях теперь нелегко — известно, вой­на. При поляках приезжал сюда пан, тот самый, у ко­торого я землю купил. Обнищал за это время и он. Еще в начале революции удрал из своего имения и жил в нашем городке, в уезде. Незадолго до поляков поехал я однажды в город, встречаю его, а он первый со мною здоровается. Достал из кармана кисет, стал цигарку свертывать и говорит мне: «Вас я своим табаком не угощаю». Закурил он, а я по дыму чую — странный ка­кой-то табак. «Что это вы, спрашиваю, курите?» — «Виш­невый лист», отвечает. И показал. Смотрю — правда.

— Боже мой, боже! — отозвалась хозяйка.

— Бедный пан! — покачал головой Кондрат Наза­ревский.

Пошли к подводе. Запряженная лошадь была высо­кая, тощая — кожа да кости, с казенным клеймом на бедре. Переднюю ногу, согнув в колене, она держала на весу.

— У нее нога болит?

— Болит. Ее на той неделе солдаты бросили на до­роге, за лесом, а я подобрал и малость отходил. Авось как-нибудь довезу вас. Не пропадать же вам тут без подводы. Поедем помаленьку. Но, малый!

Сильно припадая на переднюю ногу, лошадь трону­лась с места.

— У меня самого, — продолжал хозяин, — лошади неплохие, да вот в разгоне все. Две в обозе, а третью взяли знакомые в деревню снопы возить. Что ж, надо людям помочь. Сам кое-как управился. Овес только вот еще не скошен.

Лошадь едва двигалась, на каждом шагу опуская голову чуть не до самой земли.

— Где ваши лошади? — Кондрат соскочил с телеги и остановил клячу. — Сейчас же давайте свою лошадь!

— А где я ее возьму?