Третье поколение

— Тогда бы у вас уже было много батраков?

— Кто знает! Разве может человек знать наперед?

Скуратович как бы смутился. Назаревский вдруг увидел его во весь рост. Он даже удивился, почему этот человек в него не стреляет, а везет на своей подводе. Такое сложилось у Кондрата Назаревского впе­чатление.

— Погоняйте! — сказал он с презрением. — Этак мы и до вечера не доберемся.

Скуратович так же презрительно, но покорно стег­нул коня.

Измученное войною и раной, тело Назаревского просило покоя. Он стремился скорее доехать туда, где сможет отдохнуть и подлечиться. Скуратович молчал. Кондрат облокотился на солому, прилег. Локтем при­жал солому ко дну телеги. Так было спокойнее ехать. Дорога медленно уплывала.

Только на следующий день Кондрат Назаревский увидел свой родной городок. Он не узнал его. Камен­ные дома, которых в городе было немного, разбиты снарядами, на месте деревянных — торчали обгорелые стены. Чернели опаленные ветви садов. Люди ютились на улицах. Ворохами грязного тряпья выглядели дет­ские постели. Убитые горем женщины никак не могли прийти в себя. Люди собирались кучками, не в состоя­нии еще приняться за какое-нибудь дело. Кондрат шел по улице, никого ни о чем не спрашивая. Ему и так было ясно: война, отступление неприятельских войск. Он дошел до конца улицы. «Каков сейчас отец? Как они встретятся?»

Две стены маленькой ткацкой фабрики сожжены и разрушены. «Стало быть, теперь уже отцу, старому тка­чу, работы не будет», — думал Кондрат, сворачивая к ветхому деревянному дому. На пороге в сенях он встре­тил девочку, на вид лет восьми. Она что-то несла в ак­куратной корзинке из крашеных лучинок. По этой кор­зинке Кондрат и узнал ее.

— Ирка! Иринка! — крикнул он. — Сестренка!

Девочка сначала не узнала его, а потом обрадова­лась и заволновалась.

— Ты подросла, Иринка! Куда это ты с кошелкой?

Она приподняла полотенце, закрывающее корзинку, и он увидел бутылку молока, кусок хлеба и половину серого коржа.

— Наш тата в больнице. Его офицер шомполом... знаешь? Проткнул.

— Ну, говори! Поправляется?

— Не знаю. Доктор говорит, что поправляется.

— Пойдем вместе.

На базарной площади сохранилось несколько домов. В одном из них помещались революционный комитет, военкомат, Чека. Словно сквозь туман, читал Кондрат самодельные, кое-как намалеванные черным на фанере вывески. Наконец добрались и до больницы. Он шел следом за сестрой. Она повела его разгороженным двором к третьему дому. Он все шел за нею. Иринка вошла в первую палату, где лежал отец. С удивлением обвела взглядом одну за другой все койки. На той, где она привыкла видеть отца, лежал кто-то другой, незна­комый.

— Где же тата? — спросила она.

Женщина в белом халате уткнулась в газету и, по­молчав, неохотно ответила, стараясь не смотреть на де­вочку:

— Его перевели в ту палату.

Иринка повела Назаревского в другую палату. Но и там отца не было. Они вернулись.

— Его там нет, — сказала Иринка, снова оглядывая койки.

Женщина в белом закрыла лицо газетой. Потом она медленно поднялась, как бы для того, чтобы поправить больному подушку. Иринка стояла растерянная. Ми­нуты три царило гнетущее молчание. Наконец один из больных поднял голову:

— Скажу тебе, дочка, правду. Помер недавно твой батька.

Кошелка с едой выскользнула из рук Иринки. Про­лилось молоко, бутылка с грохотом покатилась в угол. Теперь уже Кондрат повел сестру — они поменялись ролями. Он взял Иринку за руку, но она вырвалась и побежала к корзинке. Потом сама подала брату руку, и так они вышли из больницы. В морге увидели отца. Иринка словно онемела. До самого вечера лицо ее не высыхало от слез. Брат не утешал ее. Он отослал се­стренку домой, а сам начал хлопотать, превозмогая боль во всем теле.

Отца он похоронил на следующий день утром. Вер­нувшись с кладбища, сразу же лег в постель. Из всей семьи у него теперь осталась одна Иринка.

Жили они в старом доме, низеньком и сыром даже в летнюю пору. Трухлявые стены просторной комнаты были изнутри обмазаны небеленой глиной. Русская печь занимала много места. Два окна глядели во двор, а сени были общие с соседней квартирой. В этой квар­тире было много детей, были там и однолетки Иринки, и уже в следующие дни она попыталась возобновить с ними прерванные страшными событиями приятельские отношения. А когда оставалась одна, Иринка потихонь­ку плакала, скрывая слезы от больного брата. Лицо у нее было широкое, с большими синими глазами. Слезы оставляли на нем следы. На пятый день брат заметил, что сестренка не умывается и спит нераздетая. Все эти дни она ходила в одном и том же платье, в нем и спала. Брат сделал ей замечание, и девочка послушно стала умываться и снимать платье на ночь,

— Ты и прежде не умывалась?

— Умывалась и раздевалась

Кондрат Назаревский видел, как надломили ма­ленькую Иринку события. Он старался развлечь ее. Она уже несколько раз рассказала брату, как умерла мать в том году, когда он ушел в Красную Армию. Говорила она как взрослая и по-взрослому хозяйничала в доме. Однажды принялась мыть пол и вымыла и вы­скребла его довольно чисто. Ходила получать за брата паек, и на этот паек они жили вдвоем. Водила на до­рожные откосы пасти козу, сама ее доила, но от мо­лока отказывалась: все уговаривала больного брата, что­бы он сам, пил и поправлялся. При этом она едва сдер­живалась, чтоб не заплакать.

На третьей неделе Кондрат стал чувствовать себя лучше. За несколько дней до конца отпуска в город пришел по отремонтированному пути первый поезд. Вокзал был сожжен.

В день отъезда Кондрата Назаревского на дворе бы­ло пасмурно. Иринка проводила его. Приближался вечер. Они долго стояли на пустыре, неподалеку от сгоревшего вокзала, пока не началась посадка в пять товарных вагонов Это и был весь поезд. Кондрат втис­нулся в вагон и застрят у самого входа. Сдавленный со всех сторон, не имея возможности шевельнуться, он смотрел на привокзальную площадь и увидел там Иринку. Она подошла к самому вагону. Девочка остан валась одна в этом разрушенном городке, на иждивении комитета помощи семьям красноармейцев,

Кондрат надеялся, что в городе скоро откроют детский приют.

— Ты ж пиши мне, — серьезно сказала Иринка, не сводя глаз с брата, который все еще стоял неподвижно, сжатый со всех сторон, в дверях открытого вагона. Так ему придется, может быть, ехать большую часть пути. Но он ничего не замечал. Он смотрел на Иринку и чув­ствовал, что сердце у него сжимается до боли. Еще больнее стало, когда он увидел, что Иринка утирает слезы.

Поезд тронулся, и Иринка побежала рядом с ваго­ном, махая рукой. В эту минуту она совсем не была по­хожа на ребенка. Это был взрослый человек. Брат даже не мог помахать ей в ответ: руки были плотно за­жаты. Пустырь с Иринкой остался позади, даже город­ских развалин уже не было видно.

В вагоне красноармейцы затянули песню. Кондрату хотелось пробиться туда, но это было невозможно. И много станций проехал он, стоя на том же месте. Мысли начали проясняться. Впереди широко распах­нулся чистый горизонт.

Так Кондрат Назаревский возвращался в первую в мире великую армию.

2

В то время, когда Кондрат Назаревский, похоронив отца, утешал измученную Иринку и понемногу прихо­дил в себя после ранения и болезни, а потом уехал в армию, на хуторе Скуратовича совершались дела, отго­лоски которых дошли и до наших дней. Больше того — они оставили глубокий след на судьбе некоторых лю­дей, героев, можно сказать, этого повествования.

Однажды ночью из того самого ельника, в котором Скуратович прятал своих лошадей, вышел человек. Было темно и тихо, но еще ее поздно. Небо засти­лали тяжелые тучи. Человек шел медленно. Только шагах в десяти от себя он различил черный силуэт. Это была старая, развесистая дикая груша на поле Скуратовича. Человек прислонился к дереву и постоял, прислуши­ваясь и вглядываясь в темноту. С той стороны, где на­ходился хутор Скуратовича, не доносилось ни звука.

Нигде ни огонька. Прислушавшись к тишине, человек пошел прямо на хутор.

Все было как обычно: когда впереди зачернел ху­торской забор, возле него с земли поднялся другой че­ловек.

— Толик? — спросил он.

— Отец? Все в порядке?

— Можешь войти в дом.

Две собаки, которые так набросились на Кондрата Назаревского, теперь виляли хвостами и терлись о го­ленища сапог своих хозяев. Отец и сын вошли в кухню через черные сени. В сенях загоготал сонный гусь. Соба­ки остались на дворе. Скуратович зажег лампу: окно, как и всегда в таких случаях, было завешено ватным одея­лом. Толик закурил.

Это был совсем еще молодой парень, рослый и крепкий. Возможно, что он выглядел моложе своих лет. И сапоги и галифе с гимнастеркой, подпоясанной широ­ким ремнем, были очень похожи на красноармейские.

— Вот что, — сказал отец, — опять в местечке рас­клеили объявление... Говорят — последнее. Кто из де­зертиров и после этой бумаги не явится, того отдадут под суд. А кто явится в течение трех дней, тому ничего не будет.

— Ничего не будет, кроме того, что в часть погонят... Спасибо за милость, — флегматично заметил сын. — Читал я эту ихнюю бумагу. Пускай сами ее упо­требляют.

— Оно так, — согласился отец. — Только бы пере­ждать это время, спрятаться, а там авось бог поможет. Говорят, что из-под Варшавы их уже начали гнать.

— Что еще слыхать?

— Реквизиция будет.

— Может быть, уже приезжали?

— Нет. Меня самого в волость вызывали. Сегодня. Спрашивали, сколько могу сдать старого хлеба и сколь­ко собрал нового.

Отворилась дверь, и старая Скуратовичиха внесла туго набитый мешочек. Она заплакала.

— Боже мой, боже! В такие годы парень не живет, а хоронится в лесу, чтоб людям на глаза не попадаться.

Спустя минуту Толик Скуратович сидел за столом и ел, а еще минут через десять он уже выходил с хутор­ского двора. Он нес мешок с продуктами и прижимал под гимнастеркой револьвер. Толик шел спокойно и даже тихонько насвистывал. Он надеялся, что без всяких приключений как и всегда, дойдет сейчас до ельника и там примкнет к своей компании. Он уже минул раз­весистый дичок, когда где-то вдали, по ту сторону хуто­ра, послышался как бы конский топот. Толик нащупал под гимнастеркой оружие и вернулся к дереву. Присло­нился и стал вслушиваться.

«Если бы что-нибудь такое, — подумал он, — собаки отозвались бы».

И действительно, собаки тут же дали о себе знать. Послышались ожесточенный лай и визг. Но больше ни звука, как если бы собаки лаяли на мертвого. А Толик стоял, притаившись, под грушей и прислушивался. Он увидел, как в окнах на хуторе засветился огонь. Затем уловил человеческие голоса, но слов разобрать не мог. Заскулила собака — видно, ее ударили. Вдруг все стихло, и вот он расслышал тихие голоса уже по эту сторону хутора и стук копыт на дороге.

«Конные», — подумал Толик и со всех ног пустился бежать в ельник. Там он притаился за первой же при­дорожной елью и пропустил мимо себя целый отряд конников. Он догадался, что это отряд, который ловит дезертиров. Когда конники проехали, он медленно на­правился в чащу леса. Под утро тучи рассеялись, вы­глянула луна. Толик Скуратович лежал под кустом на кожухе и видел вокруг себя своих товарищей.

На следующий день, в послеобеденный час, в этом самом лесу по неровной, ухабистой дороге двигались две крестьянские подводы. На передней сидел человек средних лет в черном френче, а рядом с ним — два красноармейца с винтовками. У того, что во френче, тоже была винтовка. На другой подводе ехали три красноармейца.

Там, где дорога выходила в поле, лес замыкался не­проходимой чащей. Рядом со сплошной стеной старого леса шла полоса молодого ельника. Через эту полосу, казалось, невозможно пробраться. И вот из этой чащи за двумя подводами зорко следил человек. Он не спу­скал с них глаз до тех пор, пока они не скрылись где-то на хуторе Скуратовича. Тогда наблюдатель развалистой походкой двинулся в глубь леса. Прислонившись к де­реву, он заговорил:

— Можно было бы подумать, что это дезертиров ищут. Но зачем к солдатам комиссар по продразверстке едет? А если он едет проверять разверстку, то к чему ему столько солдат?

— А может быть, это вовсе не комиссар? — раздался голос из-под куста.

— Он. Я его узнал.

— Куда же они поехали?

— На ваш хутор. — И он заглянул под куст, где ле­жал Толик Скуратович и мусолил окурок. Вскочив на ноги, Толик заговорил:

— Зачем ему солдаты? Догадаться не можете? Не­давно, когда я ночью ходил домой за хлебом, я видел и слышал, как на наш хутор приезжал целый отряд — дезертиров искали. Меня искали! Я стоял под грушей в поле и слушал. Стало быть, когда поехали за развер­сткой, подумали: где есть дезертиры, там могут и раз­верстку не дать. Поняли?

— А почему они должны обязательно так думать? — спросил кто-то, оробев.

— Дурень! А почему им не думать, что мы можем им головы свернуть?

— Чья сегодня очередь идти за хлебом? — спросил после паузы все тот же трусивший парень, желая, ви­димо, сохранить мирный тон разговора.

Но Скуратович гнул свое:

— Надо податься поближе к дороге. Дело к ночи. Нужно быть у дороги: а вдруг кого-нибудь защищать придется.

— Кого?

— Может быть, моего отца уже ограбили?

— Почему это вдруг?

— И твоего ограбят. Нечего так бояться.

Собирались ли они и в самом деле кого-нибудь за­щищать или нет, но поближе к дороге все же перебра­лись. Наступал вечер. Еще было сравнительно светло, а под ельником уже сгустился сумрак. На самую до­рогу не вышли, только один из них улегся на мох под вторым от дороги кустом. Им прямо-таки не терпелось увидеть, выедет ли из хутора и когда именно «комиссар по продразверстке».

Однако со стороны хутора никто не ехал и не шел, хотя там и было неспокойно. Часа за два до приезда комиссара и красноармейцев началась грызня, ставшая обычной в эти дни на хуторе. Вернее сказать, «грызла» только Скуратовичиха. Зося слушала и больше отмал­чивалась. Она недавно вернулась на хутор.

— Надо же голову на плечах иметь! — говорила хо­зяйка.— Как это можно? Ты же не маленькая! Разве можно так распускать язык, сразу все выболтать! Ты сама говоришь, что нечаянно так вышло... Так надо же думать!.. Надо знать, что делаешь! А если бы мы убе­регли лошадь в лесу, тебе от этого было бы худо, что ли?

Скуратовичиха старалась говорить спокойно, но злость и ненависть к девушке часто прорывались на­ружу.

— Думаешь, я зря говорю? А скажи, пожалуйста, что плохого мы тебе сделали? Через силу работать за­ставляем? Ведь ты наша, хоть и дальняя, а все-таки родственница. А ежели и трудно порою приходится, так неужто не работая жить? Если человек хочет жить, то он обязан и работать. Коли что и не так, я тебе слова не скажу. Ты тогда, после того случая с лошадьми, до­мой убежала. Думаешь, я не знаю, что ты из-под ска­терти сало взяла? Думаешь, от меня скроешь? Тебе хо­чется дома сидеть, не работать, а у нас кормиться? Таких охотников много найдется! От тебя узнали, что лошади наши дома. Узнали, что Толик в лесу. Вот что ты нам натворила, гадина этакая!

— Я только удивилась, почему дядька получше ло­шадь не запряг.

— Удивилась! Ты все удивляешься. У людей парни прячутся, не идут в солдаты, а Толику из-за тебя при­шлось пойти.

— Разве Толик ушел в армию? — с искренним недо­умением спросила Зося.

— А что же было делать? Ты же сказала, что он в лесу с лошадьми! Правда, был. Люди были, и он был. Не один он. А вот из-за твоего языка ему пришлось явиться. Кто знает, может быть, он там и голову сложит.

— Когда же он ушел?

— Тебя не спросил, когда идти. А тут недавно заявляется ночью отряд, словно арестантов каких окружает! Толика спрашивают! А где я его возьму, если он в армии? Что же, я его вытребую, чтобы им показать?

Зося не особенно верила словам хозяйки. Впрочем, все это, по правде сказать, мало интересовало ее. Она думала о себе: тут ей трудно жить, а дома — ни работы, ни хлеба.

— Иди коров доить! — приказала хозяйка.

Хлева были за погребом, на самых задворках. От­туда не слышно было, что творится в доме, в саду и даже во дворе около дома. Как раз в это время во двор въехали две подводы с красноармейцами. Зося услы­хала лай собак, голос унимавшего их Скуратовича. По­том все стихло. Зося даже не вышла. Она продолжала доить коров. В эту минуту ее не очень занимало, что могло происходить во дворе или в доме. Ей было горь­ко. Хотелось, чтобы доение тянулось как можно дольше и чтобы никто сюда не приходил.

Примерно через полчаса она подоила коров, и па­стушонок погнал их в поле.

— А знаешь, на кого тут собаки лаяли? — спросил пастушонок, выходя следом за коровами из хлева.— Большевики приехали разверстку брать. Спрашивают, где прошлогодний хлеб спрятан. Вот интересно, найдут или нет?

— А разве хлеб спрятан?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— А я подсмотрел. Ты только молчи. Если не най­дут, попрошу у хозяина пуд хлеба: я ведь знаю, а не сказал. Вот пускай и даст за это.

— Не даст.

— Даст. А не даст — скажу. Вот батька обрадуется, когда пуд хлеба домой приволоку! Только ты молчи.