Я – человек-выстрел

Говорят, что симуляции – это черта, присущая иностранцам. Думаю, игроки из других стран просто становятся легкой мишенью – за ними больше следят. Представьте, что произошло бы, если бы я «нырнул» на «Олд Траффорд» ради пенальти вместо Дэниэла Старриджа в прошлом сезоне? Я не сильно беспокоюсь по этому поводу, но этим вопросом стоит задаться. В матче против «Сандерленда» Дэниэл забил рукой. Ладно, такое случается. Но если бы на его месте был я? Последствия всегда зависят от игрока. Если это английский игрок, то у меня ощущение, что СМИ пытаются его оправдать, придать произошедшему более позитивный окрас. Я привык к этому и смирился. Но если английский игрок «нырнет» в матче чемпионата мира и заработает пенальти, будут ли среди английских журналистов те, кто будет этому не рад? Майкл Оуэн сделал это во Франции в 1998-м. Все были счастливы, не так ли?

Говорят, что симуляции – это черта южноамериканцев. И да, действительно, южноамериканцы более авантюрные, более «живые», более активно ищут возможности для получения преимущества. Южноамериканские игроки склонны рассуждать: «Если я почувствую контакт, то я падаю». Разве это пошло из Южной Америки? Может быть. Но европейцы тоже этому научились. Даже англичане. И некоторые из них в этом особенно преуспели.

Раньше я спорил с защитниками гораздо больше, чем теперь. Они говорили:

«Не «ныряй» так часто».

«Но это было нарушение».

«Да, но не стоит так усердствовать».

Я пытался оставаться на ногах чаще, чем раньше, в свои первые несколько месяцев в Премьер-лиге, так же как мне приходилось это делать в Голландии. Я понял, что в Англии нарушение должно быть очень и очень явным, чтобы прозвучал свисток судьи. Иногда арбитры даже говорили мне: «Да, это было нарушение, но очень маленькое, не настолько серьезное, чтобы свистеть». Я думал про себя: «Но все же это нарушение!» Но со временем я привык и понял, что чем чаще я стараюсь удержаться на ногах, тем лучше. Рефери подумает: «Ого, а он делает успехи». И тогда, когда тебя все-таки роняют, он назначает пенальти нарушителю. Он не обязательно сразу делает вывод, что ты пытаешься его обмануть. По крайней мере в теории…

Еще помню, как Дамьен Комолли сказал мне кое-что, когда я только перешел в «Ливерпуль». Тогда люди говорили, что я постоянно «ныряю», что я провоцирую, и поэтому мне не назначают штрафные. Он сказал мне: «Когда ты будешь здесь два-три года, когда тебя узнают, а ты обзаведешься какой-то репутацией, тебя будут уважать немного больше. Посмотри видео с Дидье Дрогба и сравни, какие штрафные он зарабатывает сейчас по сравнению с тем, какие штрафные он получал вначале, когда решения не выносились в его пользу. Поэтому расслабься, всему свое время, и твое однажды наступит. Забудь об этом. В долгосрочной перспективе ты увидишь, что тебе будут чаще назначать штрафные».

И это была другая теория. Но я не уверен, какая из них вернее.

***

В летнее трансферное окно в конце моего первого сезона в «Ливерпуле» в клуб пришли Стюарт Даунинг, Джордан Хендерсон и Чарли Адам. Я недавно вернулся после победы в Кубке Америки за сборную Уругвая, и Стивена Коатеса уже тоже подписали. Я вернулся в полной уверенности. Казалось, что клуб поддерживает меня, и подписание еще одного уругвайца вкупе с потраченной суммой свидетельствовало о том, что «Ливерпуль» хочет развиваться и попробовать выиграть что-то значимое. Предыдущий сезон под руководством Далглиша мы закончили весьма успешно, и было ощущение, что мы восстанавливаем утерянную самобытность. Все были настроены оптимистично. Но все начало рушиться практически с самого начала сезона.

Мы начали довольно скверно: нам не удавалось побеждать в тех матчах, где не должно было быть особых проблем, и с каждой следующей неделей наша задача казалась все более неподъемной. Мы играли довольно неплохо, но результаты говорили об обратном. «Удача» всегда кажется слабой отговоркой, но я действительно считаю, что нам просто не везло. Я потерял счет нашим ударам в штангу. Я начал думать: «Почему это происходит с нами?» Мы создавали возможности, но не могли их реализовать, но когда наши соперники делали то же самое, у них все получалось, и они забивали.

Когда ты попадаешь в такой порочный круг, трудно из него освободиться; казалось, мы тонем и ничего не можем противопоставить судьбе. Я знал, что когда мы сможем остановить эту череду неудач, все будет хорошо, но этого не происходило. Я был счастлив в клубе, отношения с партнерами были отличные, болельщики тоже… Все было хорошо. Но мы просто не могли выиграть несколько матчей подряд, и долгое время команда никак не могла прийти в себя. Мы не могли показать нашим фанатам, что «Ливерпуль» может снова играть по-ливерпульски.

Кубки стали нашим спасением. Они были будто нашим вторым шансом, на который не влияло то, что произошло ранее. Подсознательно, когда ты понимаешь, что не можешь хорошо играть в лиге, становится еще труднее; цель уходит прямо из-под носа, и у тебя не остается причин продолжать стараться. Нельзя продолжать цепляться за что-то, что в глубине души уже давно ушло из твоего поля зрения. Но кубки можно было начать с чистого листа. Помню предматчевую речь Кенни Далглиша и Стива Кларка. Они говорили нам, что целью клуба была Лига чемпионов, но еще и то, что «Ливерпуль» всегда играет до победы в каждом соревновании и что кубки тоже имеют значение. Мы понимали это, особенно когда в лиге все пошло по наклонной. Нам нужно было хоть где-то победить.

Мы встречались с сильнейшими командами в каждом матче кубка, каждая из которых действительно старалась победить. Мы должны были хорошо себя зарекомендовать, улучшить имидж клуба после года, в котором была инвестирована куча денег. Это был вопрос личной гордости. Также мы знали, что победа в кубке может означать выход в Европу в следующем сезоне. А посреди сезона мы узнали, что это может помочь нам спасти Кенни от увольнения.

Мы выиграли Кубок английской футбольной лиги, победив предыдущих чемпионов «Кардифф Сити» в финале в серии пенальти. Был счет 1: 1 после окончания основного времени, тогда Дирк Кюйт вывел нас вперед в дополнительное время, но «Кардифф» сражались и уравняли счет, когда оставалась всего пара минут до окончания матча. По правде сказать, в тот день мы не заслуживали победы. Мы играли недостаточно хорошо, а игроки «Кардиффа» играли великолепно, они были блистательны. Физически мы были лучше подготовлены, и мне кажется, что причина в том, что мы были командой Премьер-лиги, но они играли гораздо лучше нас. Дойти до серии пенальти в матче с нами, учитывая, какие у нас футболисты, было впечатляюще. А когда ты доходишь до серии пенальти, может произойти все, что угодно. Когда игрок «Кардиффа» Энтони Джеррард – двоюродный брат Стивена – промахнулся последним ударом серии и отдал нам победу, мы испытали невероятное облегчение. Конечно, мы также чувствовали гордость, потому что команда уже давно не выигрывала наград. И мы чувствовали, что заслуживаем победы из-за того, какой путь мы прошли, прежде чем до нее добраться. Возможно, финал был не очень впечатляющим, но наши предыдущие заслуги определенно были именно такими.

«Ливерпуль» присоединился к чемпионату на втором этапе, и после победы над «Эксетер» и «Брайтон энд Хоув Альбион» мы встречались со «Сток Сити» в четвертом раунде. После первого тайма мы проигрывали 1: 0, но исправили ситуацию вплоть до победы 2: 1, в которой я забил оба мяча.

Англичане говорят о произошедшем как о «дождливой среде в “Сток Сити”», будто это какой-то переломный момент. И да, это было тяжело. Чертовски тяжело. Это действительно так. Болельщики находятся совсем рядом, а «Сток» – сильные и агрессивные. Забить один из моих мячей головой было для меня потрясающе.

После того как мы дошли до счета 2: 1, «Сток» стали еще более уверены в атаке, чем раньше. Это было постоянно. Удар, удар, удар. В тот день наши защитники были поразительны. Но возможно, труднее всех приходилось полузащитникам: им редко удавалось коснуться мяча, и большую часть матча он пролетал у них над головами. Поскольку я форвард небольшого роста, я предпочитаю, чтобы мяч находился на земле, но по крайней мере я хотя бы иногда его видел. Мяч пролетал через все поле, и я должен был его обработать с этими двумя громилами на хвосте.

Под руководством Тони Пулиса «Сток» делал длинные передачи и вбросы в штрафную практически с середины поля. Когда я впервые увидел, как Рори Делап вбрасывает мяч, я не мог поверить своим глазам. Увидеть, что у одного из игроков есть с собой полотенце, – это что-то новенькое. И мне даже говорили, что у одного из его партнеров пришито полотенце к нижней части футболки, чтобы протирать мяч. Я думал: «Неужели команда тренирует введение мяча в игру?» Но они могли это отрабатывать, и это отлично работало. Это означало, что и нам нужно это тренировать. В Мелвуде за день до игры Кенни заставил нас работать над защитой против длинных вбросов со средней линии, но с одной лишь разницей: тому, кто вбрасывал мяч, приходилось бить его ногой. Среди нас не было тех, кто мог бы достичь области пенальти обычным броском.

Я был удивлен, когда впервые столкнулся с дальними бросками от «Стока», но я никогда не стану жаловаться по этому поводу. У каждой команды своя философия, и у «Сток Сити» на тот момент была именно такая. Ты должен пользоваться всеми методами, находящимися в твоем распоряжении. Делап мог делать невероятные дальние вбросы, так почему бы им этим не пользоваться? Все было довольно просто: дальний вброс, рывок, и вот уже игроки у дальней штанги. Но даже если ты точно знаешь, что произойдет, это очень трудно предотвратить, а они проводили комбинацию мастерски.

Тем вечером нам нужно было быть очень сильными и физически, и психологически, потому что было трудно избавиться от ощущения, что их невозможно победить. Шел дождь, было ветрено, и я думал: «Сегодня мы вылетим». Если мы не смогли победить солнечным днем – а мы проиграли два предыдущих матча в лиге против «Сток», – как нам победить во время дождя и ветра?

Поэтому, когда мы дали им отпор и одержали верх, мы были счастливы. Мы по-настоящему праздновали свою победу и то, как нам удалось ее одержать: мы очень гордились ей, это дало нам огромный толчок. Это значило, что мы готовы выигрывать кубки.

Далее мы победили «Челси» со счетом 2:0 на «Стэмфорд Бридж» с голами от Мартина Келли и Макси Родригеса, а потом в полуфинале выбили «Манчестер» со счетом 3: 2 по сумме двух матчей. Перед полуфиналом, который игрался в два этапа, мы не сыграли ни единого матча у себя дома за весь чемпионат.

Победа над «Челси» и «Манчестером» показала, что даже несмотря на то что мы были не в лучшей форме, мы оставались на верном пути. «Если мы смогли выбить их с чемпионата, разве мы можем не победить?»

Финал проходил на «Уэмбли», на котором я раньше не бывал. Это невероятный стадион, один из лучших, на которых я играл. Было что-то особенное в атмосфере, чего я никогда по-настоящему не испытывал: начиная с толпы фанатов, половина из которых была в красном, и заканчивая подготовкой, давлением и волнением. Проход в раздевалку, мое огромное фото на шкафчике, чувство ожидания, слово «финал» на обложке программки матча, выход на разминку на уже полный стадион, шум болельщиков… мелочи, которые навсегда остаются в твоем сердце. Все по-другому. Я взял программку и сохранил ее. Однажды я достану ее и вспомню этот кубок.

После матча раздевалка стала исключительным местом. У нас было несколько новых игроков, мы испытывали огромное напряжение, но было чувство, что мы сделали что-то стоящее. Мы поняли, что мы хотим продолжить развиваться.

Через несколько месяцев в конце Кубка Англии финал против «Челси» показался другим. Снова мы прошли впечатляющий путь: «Манчестер Юнайтед» и «Эвертон», наши главные соперники, вылетели еще по пути. Но тогда Дидье Дрогба победил нас в одиночку. У нас был шанс выравнять счет после 2: 1, когда вратарь противника отбил мяч Энди Кэрролла прямо от линии ворот, но Дрогба был в тот день поразительным. Он прыгал между двумя нашими центральными защитниками в одиночку и постоянно перехватывал мяч. Я знал, что он один из лучших, но в тот день он все равно меня поразил. Мне нравится его отношение к игре: думаю, что форвард должен быть именно тем игроком, который воодушевляет остальную команду своим настроем. Его энтузиазм должен быть заразителен. Он должен вести команду. И Дрогба делал это. Его было невозможно остановить!

«Челси» хорошо играли, но мы чувствовали, что сделали достаточно, чтобы довести игру до пенальти. Мы не обязаны были победить в финале ради Кенни Далглиша и хотели сделать это скорее из личной гордости, но мы чувствовали, что из-за нашей подготовки на лиге он был под давлением, и видели в кубках и его, и наше собственное спасение. Мы знали, что нашему тренеру, который так много сделал для всех и который оказал мне так много личной поддержки, можно помочь, если мы выиграем кубки. И мы хотели ему помочь – мы были ему многим обязаны. Мы уезжали из «Уэмбли» довольные, даже несмотря на поражение. Ни Кенни, ни игроки не чувствовали, что кого-то подвели.

Я ушел из клуба в конце сезона, думая, что Кенни продолжит работу в качестве тренера. Я был в Уругвае, когда узнал, что его уволили, и это ранило меня до глубины души, потому что он был мне очень близок, особенно после той проблемы с расизмом (о которой я расскажу в следующей главе). Тогда он сказал мне не беспокоиться о том, что обо мне пишет пресса, не позволять ей меня достать, и его поддержка была очень важна для меня и моей семьи, когда мы переживали непростые времена. Среди игроков было огромное уважение к Кенни – за все, что он представлял в этом клубе, за все, что он сделал, и наша привязанность к нему была искренней. Футболист всегда хочет побеждать, но было тяжело видеть, как тренер, который столько помогал нам в последние четыре месяца предыдущего сезона, находится под таким давлением. Он поддержал нас тогда, и мы хотели помочь ему теперь. Он транслировал целеустремленность, которую мы пытались воплотить в нашей игре.

Когда он потерял работу, было тяжело это принять. Я не знаю, в каких отношениях Кенни был с владельцами, и, в общем, это не мое дело. Он уехал в США, где его поставили перед фактом. Нам казалось, что это была скорее проблема взаимоотношений Кенни и владельцев клуба, чем вопрос о том, чего мы добились в тот год, – это была проблема личного характера, которую они обсуждали вдали от чужих глаз. Игроков никто не спрашивал; по моему опыту, их никогда не спрашивают.

В клубе уже было два или три тренера после Рафы Бенитеса, и, возможно, Кенни использовался для того, чтобы поддержать клуб в определенный момент, и его не считали человеком, который может вести проект в будущем. Они считали, что клубу нужны изменения. В футболе всегда так.

Пускай решение сменить тренера было правильным, пускай мы могли это понять, пусть некоторые могли даже быть рады переменам, тем не менее это было больно. Правда в том, что футболисты могут быть достаточно рассудительными, и, с одной стороны, перемены всегда к лучшему. Когда приходит новый тренер, происходит некое возрождение, чувство, когда все пытаются проявить себя, будто у всех появляется второй шанс. Хочется показать ему свои амбиции и целеустремленность команды. И конечно, он делает то же самое.

Руководство клуба разослало всем игрокам формальное текстовое сообщение, в котором говорилось, что Кенни больше не с нами, что клуб благодарен ему за все, что он сделал, и желает ему всего наилучшего, но пришло время двигаться вперед. Они выслали письмо до того, как был опубликован пресс-релиз. Это было очень официальное заявление.

Кенни привел меня в «Ливерпуль», он поддерживал меня. Я хотел бы встретиться с ним лично и поговорить при других обстоятельствах, но я просто прислал ему сообщение, в котором благодарил его за то, что он дал мне шанс, благодарил за все и желал ему удачи. В своем ответе он желал мне всего самого хорошего и говорил, что мне нужно держаться за свой характер и свой подход к игре.

«Никогда не меняйся», – писал он мне.

5

«Расист»

По итогам заседания на мне навсегда закрепилось клеймо.

Использовал ли я испанское слово «negro» в том конфликте с Патрисом Эвра 15 октября 2011 года в матче «Ливерпуля» и «Манчестер Юнайтед»?

Да.

Одинаков ли смысл слова «negro» в испанском и английском языках?

Категорически нет.

Расист ли я?

Категорически нет.

Я был в ужасе, когда понял, в чем меня обвиняют. И я все еще злюсь и переживаю, что мне уже никогда не избавиться от этого пятна на моей репутации.

***

Я знал, что игра «Ливерпуля» с «Манчестер Юнайтед» – это один из самых важнейших матчей в английском футболе из-за многолетнего соперничества, и, возможно, противостояние обострилось еще сильнее, когда «Манчестер Юнайтед» превзошел «Ливерпуль» по количеству чемпионских званий. Это была не первая моя игра против них. Мы играли с ними в прошлом сезоне, и не возникло никаких проблем – обычные стычки и споры, но ничего такого, что стоило бы запомнить.

Я заподозрил что-то неладное, когда Дамьен Комолли подошел ко мне после игры и спросил, что у меня произошло с Эвра. Сперва я даже не вспомнил ничего особенного. У нас с ним был спор, но у меня было еще несколько перепалок по ходу игры. Комолли заявил: «Ну, тебя обвиняют в расизме». Я был очень удивлен.

Помню, что рефери подозвал нас. Эвра искал меня, чтобы спросить, зачем я его ударил. Немного лицемерно со стороны защитника жаловаться на удары, учитывая, что весь матч он пинает по ногам других футболистов. Он начал спор на испанском языке. В нашем разговоре я один раз использовал испанское слово «negro».

Люди никак не хотят принять тот факт, что спор проходил на испанском. Я не использовал слово «negro» так, как оно используется в английском. Сейчас я уже знаю (на тот момент я об этом понятия не имел), что в английском языке есть слово, которое пишется так же, но произносится иначе, и оно очень оскорбительно: «negro», произносится как «нигро». «Negro» (произносится как «нэгро») в переводе с испанского означает «черный», ничего больше. Это не оскорбление. Тогда мне говорят: «Ладно, но ты сказал «черный» – не следовало этого делать». Но Эвра начал спор на испанском, а в испанском языке много подобных обращений: «Guapo» (красавчик), «Gordo» (толстяк), «Flaco» (худышка), «Rubio» (блондин) и так далее. Это просто внешние характеристики, ничего больше. Negro может относиться к любому человеку с темными волосами или кожей, и я использовал это слово на испанском всю свою жизнь. Моя жена иногда называет меня «Negro» или ласково «Negrito». Бабушка звала моего дедушку «Negrito» и иногда и меня тоже. Есть бесчисленное множество южноамериканских игроков, которых называют «El Negro». Один из самых известных и популярных уругвайских футболистов, легендарный Обдулио Варела, имел прозвище «El Negro Jefe» (Черный вождь). Обычно это слово используется в дружелюбной манере, и даже если нет, у него нет расистской коннотации; оно не подразумевает никакого оскорбления или дискриминации из-за того, что кто-то черный. Я не говорю, что я использовал его в дружелюбной манере по отношению к Эвра, потому что мы, ясное дело, спорили. Но никакой расистской подоплеки там не было.

Еще один важный момент – я спросил Эвра: «Por qué, negro?» «Por qué» переводится как «почему?». Я спрашивал его, почему он жалуется сперва на фол, а затем на то, что я тронул его. Я рассказал об этом Комолли, но в итоге мои слова, переданные по «испорченному телефону», дошли до судьи уже не как «Por qué, negro?», а как «Porque eres negro», что кардинально меняет смысл: «porque» значит не «почему?», а «потому что» – фраза превращается в «потому что ты черный». Я бы никогда не сказал и даже не подумал сказать фразу «потому что ты черный». И никогда не говорил и не скажу, что не стану разговаривать с Эвра или с кем-то еще, потому что они черные.

Но никому уже не было дела до этих тонкостей, когда меня обвинили в расизме. Особенно после первоначальных обвинений Эвра, что я назвал его не «negro», а «nigger», хотя позже он признался, что это неправда. Испаноговорящему человеку никогда в голову не придет использовать это слово; его даже не существует в испанском языке. Он изменил показания, но клеймо того, что я могу использовать такое оскорбительное слово, закрепилось на мне.

По словам Эвра, я использовал «слово на Н» – сперва, по его словам, это было слово «nigger», которое он позже заменил на «negro», – пять раз. Но он был единственным, кто это слышал, и он даже сам не уверен, что это было. Я сказал его лишь раз в том контексте, который описал выше, не имея в виду никакого расистского подтекста. Но на основании его показаний меня признали виновным. Давид Де Хеа был рядом с нами возле ворот и в своих показаниях заявил, что ничего не слышал.

Я рассказал Комолли о том, что произошло. Он рассказал Кенни Далглишу, и оба донесли это до арбитра, и эта версия рассматривалась на разбирательстве. Почему я сам не пошел в судейскую комнату? Потому что мне никто об этом не сказал и потому что я плохо говорю по-английски. Я не говорю, что это вина Комолли. Совсем нет. Именно он в точности передал то, что я сказал рефери, и сказал, что есть нюансы в испанском языке, где есть фразы «Por qué» и «Porque», а также о слове «negro», которое используется в испанском иначе, нежели в английском.

Не учитывая того, каким именно образом «Por qué» превратилось в «Porque», вокруг было около 25 камер, направленных на место происходящего, три специалиста по чтению по губам просматривали запись, и нигде не было видно, что я говорю то, в чем меня обвиняют. Никто не слышал, как я говорю это слово, кроме Эвра, утверждающего, что я повторил его пять раз примерно за 10 секунд. Позже в интервью для французского канала «Canal Plus» пять раз обратились уже в десять.

Эвра не очень хорошо говорит по-испански. Он начал спор по-испански, но это был очень простой испанский – как если бы я сказал по-английски: «Зачем ты бить меня?» Я с трудом понимал, что он мне говорит. Помню, как он назвал меня «Sur Americano» («южноамериканец»), но в остальном я почти ничего не понял.

Если ты не говоришь по-испански, то не обвиняй меня в том, что я оскорбил тебя на этом языке, а тем более десять раз. Не понимаю, почему он не поговорил со мной в подтрибунном помещении. Если это было так оскорбительно, почему он не схватил меня и не спросил: «Что ты только что мне сказал?» И я бы ответил: «Если ты и правда думаешь, что я это сказал, то ты меня неправильно понял».

Если бы мы с Эвра поговорили после игры, мы бы пришли к тому, что я не оскорблял его по расовому признаку.

Можете спросить: почему же я сам не стал инициатором этого разговора? Ответ очевиден: я понятия не имел, что я сказал что-то плохое, а тем более расистское. Я не думал, что то, что я сказал ему, выходило за рамки обычного спора на футбольном поле.

Невозможно представить, чтобы я сказал ему то, в чем меня обвиняют, учитывая то, какие у меня были партнеры в «Ливерпуле», и то, против кого я играл в Голландии – в стране с наибольшим количеством игроков из Кюрасао и Суринама. Меня никогда не подозревали ни в чем подобном. Я приехал в Англию, и Эвра, со своими тремя словами на испанском, обвинил меня в расизме. Я использовал испанское слово «черный», которое для меня не несет никакой расистской подоплеки, вот и все. Я был опустошен, когда это преподнесли как расизм. Не было никаких дополнительных оскорблений – «черный тот» или «черный этот». Если бы они были, я бы заслуживал то, что получил, и даже больше. Но я использовал слово «черный» и получил за это дисквалификацию на 8 матчей, и, что хуже того, меня заклеймили расистом.

***

Через несколько дней, когда я начал понимать, насколько серьезна ситуация, я решил, что я больше не скажу ни слова. Я мог бы сказать очень многое. Может быть, мне даже стоило бы сказать очень многое. Но руководство клуба сказало мне сидеть тихо, и я сам понимал, что лучше ничего не говорить, чем говорить что-то в порыве злости.

Я прожил в Англии не так уж долго и все еще довольно плохо говорил по-английски. В то время языковой барьер был для меня гораздо большей проблемой, чем сейчас. Можно сказать: «Твоя вина, что ты не учил английский». Когда я переехал в Голландию, мне нужно было решить, какой язык мне учить – английский или голландский. Из уважения к местным болельщикам я стал учить голландский.

Возможно, мне стоило в большей степени опереться на свое плохое знание английского, используя это в качестве оправдания или защиты, или даже вообще все отрицать. Возможно, кто-то должен был сказать мне: «Луис, у нас были камеры, расставленные со всех сторон, и ни на одной из записей нет момента, где ты говоришь слово «negro»; просто отрицай это». Но я был честен. Некоторые не хотели понимать, что я сказал «negro» по-испански во время спора на испанском языке, и я просто не мог понять, как это относится к расизму, и совершенно не намеревался сделать свою фразу расистской. Но вместо этого я рассказал всем о том, что именно я сказал, потому что не понимал, в какую проблему все это превратится.

С одной стороны, я не переживаю, потому что моя совесть чиста. Но мне обидно, что люди говорят: «Луис Суарес? Хороший игрок, иногда сумасшедший… и расист». Или хуже того: «Луис Суарес – расист». Ничего больше, просто «расист». Это ужасное чувство – осознавать, что люди могут определять меня таким словом. Эти слова очень неприятны, и мне больно от подобных обвинений. Ужасно, что я ассоциируюсь с чем-то подобным, и это в крайней мере искажает представление обо мне. Думаю, поэтому я так отреагировал в матче с «Фулхэмом», когда показал палец в ответ на ругань болельщиков, за что получил еще очередную дисквалификацию. Все, что я услышал, было тем самым словом.

Все это время я пытался избегать этой проблемы. Обычно я не смотрю английское ТВ, но когда я переключался на испанские каналы, на них говорилось что-то о том, что Луиса Суареса обвиняют в расизме. Моя жена заходила в Интернет и звонила мне: «Смотри, что о тебе тут пишут». Когда мои дети подрастут, они сделают то же самое. Забейте «Луис Суарес» в поисковик, и там появится слово «расист». Это клеймо со мной на всю жизнь. И я не считаю, что я его заслуживаю.

Прошло некоторое время, прежде чем я понял, насколько все серьезно. После матча я обо всем рассказал Комолли, пошел домой и практически об этом не думал. «И что? Я сказал испанское слово «negro» в споре на испанском, а он устроил шумиху из ничего». Я объяснил все со своей стороны, а на следующий день, когда пошел на тренировку, думал, что все забудется. Даже когда я включил дома телевизор и переключился на испанский канал, на котором освещался инцидент, я и представить не мог, насколько далеко все зайдет.

Всю следующую неделю мне было тяжело даже просто приезжать на тренировки. Мои партнеры были великолепны, как и тренеры. Глен Джонсон, знавший, как это слово можно использовать в испанском языке, называл меня «negro» на тренировках еще несколько дней. «Давай отжиматься, “negro”», – говорил мне он. Я и раньше на тренировках использовал это слово в разговорах с ним и в раздевалке, но теперь я боялся его употреблять в любом контексте.

Если бы мне пришлось пережить это снова, я бы все равно начал спор, но я был бы осторожнее в выборе слов. Мне пришлось учиться на горьком опыте. Возможно, мне следовало бы с самого начала спросить: «О’кей, на каком языке мы спорим?» Очевидно, я бы никогда не употребил слово «negro», если бы мы спорили по-английски.

После этого случая ни один защитник, игравший в противоположной команде, белый или черный, не использовал произошедшее против меня. Не было никаких провокаций на этой почве. Черные футболисты до сих пор подходят ко мне поменяться футболками в конце матча. Меня это действительно радовало, но я не хотел, чтобы меня считали парнем, который из кожи вон лезет, чтобы всем доказать, что он не расист. Иногда я был в заведомо проигрышных ситуациях. Если я менялся футболками с темнокожим игроком, то я был расистом, пытающимся скрыть свои убеждения; а если отказывался меняться, то потому, что я расист.

Подобная ситуация произошла, когда Дани Алвес отреагировал на брошенный в него с трибуны банан тем, что раскрыл и съел его, и игроки по всему миру поддержали его кампанией #somostodos-macacos (#всемыобезьяны). Я хотел поддержать эту кампанию с Филиппе Коутиньо, мы сделали совместную фотографию, но я знал, что некоторые люди не позволят мне выступить против расизма, посчитав, что каким-то образом моя антирасистская позиция является лишь еще одним доказательством оного.

Иногда, когда меня просят сфотографироваться с темнокожим болельщиком, я все еще понимаю, что некоторые скажут: «Смотрите, он остановился ради этого фаната, потому что он черный». Но нет, я останавливаюсь ради любого, кто меня попросит, если у меня есть возможность. Кажется, будто все, что я буду делать, отныне не будет восприниматься как нормальное. Наверное, это хуже всего, проблема появилась там, где ее даже никогда не было.

Тогда я мог рассказать о множестве конкретных примеров, когда я делал что-то, что никогда бы не сделал расист, или о друзьях, которых расист никогда бы не завел, но я решил этого не делать. На заседании я хотел показать видео, опубликованное на моем сайте, где я играю в футбол с маленьким южноафриканским мальчиком, исполнив его мечту погонять мяч с футболистом, участвовавшим в чемпионате мира. Но где граница между попытками показать всем, что ты не такой, и тем, чтобы протестовать настолько усердно, что люди подумают, что тебе есть что скрывать?

Когда в клуб пришло официальное письмо из Футбольной ассоциации Англии, думаю, мы не знали, как лучше всего решить проблему. Контроль над делом взяли на себя юристы. Они говорили мне на слушании: «Не волнуйся, ты хорошо ответил на вопросы, и то, что здесь говорят, идет тебе на пользу». Они говорили, что если и будет дисквалификация, то всего на 2–3 матча, будто бы их количество как-то влияло на степень моего позора. Сейчас, когда я вспоминаю ту ситуацию с холодной головой, я не думаю, что мы правильно подошли к проблеме. Мы не смогли сделать упор на то, как это слово используется в испанском языке; за этот факт никто на разбирательстве так и не зацепился. Все, что узнали люди: «Суарес сказал “negro”». И сколько бы это слово ни появлялось в газетах, никто не переводил его – каждый раз просто было написано «Суарес сказал “negro”», даже без курсива. На английский обычно не переводили только одно слово – «черный».

Люди спрашивают, почему, когда я узнал о всей серьезности ситуации, не выступил с заявлением. Потому что я был в ярости от того, что мне приписывалось, и был слишком горд, чтобы попытаться публично объясниться. Мне казалось, что меня окружили и загнали в угол. Клуб предлагал мне написать открытое письмо, но я не захотел. Возможно, это была ошибка, а возможно, и нет. Не думаю, что люди были готовы меня услышать, что бы я ни сказал. Мне казалось, что я влип.

Дни слушания были ужасными. Каждое утро я вставал в 6.30, чтобы к 7.30 прибыть в отель, в котором оно проводилось. За мной приезжало такси, каждое утро я уезжал один и возвращался в 8–9 часов вечера, проведя целый день в одной из переговорных комнат отеля в ожидании, когда меня вызовут. И в конце концов посреди всего заседания меня попросили дать показания всего лишь один раз за четыре дня: в костюме с двумя адвокатами в одной из четырех комнат, используемых для заседаний. Коллегия арбитров была в одном помещении, адвокаты Эвра – в другом. Мы были в третьем, а зачем нужно было четвертое, я так и не понял. Так прошло пять дней.

Время от времени приносили бутерброды. Я разговаривал со своей женой по телефону, и она спрашивала: «Чем занимаешься?»

«Ничем, просто сижу».

Я не знал, что я должен был здесь делать. Зачем я был им нужен, запертый в этом зале?

Адвокаты объяснили мне, что нет никаких доказательств моей вины в чем бы то ни было, но меня обвиняют в том, что я изменил свои показания: сейчас я утверждал, что сказал одно, но до этого я передал через Комолли судье, что сказал совсем другое. В общем, поэтому они решили, что мои показания ненадежны. На заседании была переводчик, которая переводила все так, как я говорил, но они больше полагались не на мои показания, а на Дамьена и Кенни, которые пересказывали мои слова. Мне приводили показания других игроков и свидетелей, и я должен был подтвердить их, но все это требовало перевода, а все мы знаем, насколько огромным получился итоговый отчет. Он до сих пор у меня где-то лежит, но я так его и не прочел. У меня он есть на испанском, и он растянут где-то на 115 страниц. Если я сейчас начну его читать, то только расстроюсь.

Меня дисквалифицировали на восемь матчей и, хуже того, заклеймили расистом на всю жизнь.

Можете называть меня «болтуном», «каннибалом», «ныряльщиком». На все есть доказательства. Но называть меня расистом – нет, это очень больно. Это серьезное обвинение. Мне больно от того, как оно влияет на меня, больно от того, что это принесло страдания и моей жене на заседании, когда у нее на глазах меня называли тем, кем я не являюсь, и она это знает, и мне больно от того, что в будущем, когда мои дети вырастут, это клеймо останется. От этого пятна на моем имени меня уже никто никогда не избавит.

Когда было объявлено о дисквалификации, я написал открытое письмо болельщикам, но я никогда не просил прощения у Эвра, потому что не считаю, что сделал ему что-то плохое. Я пострадал от этого дела больше, чем кто-либо еще. Я не расист, и я никогда не говорил ему чего-то дискриминационного. Я не извинился, потому что мне не за что просить прощения. Со мной поступили несправедливо. Я хотел подать апелляцию по поводу дисквалификации, но руководство клуба посчитало, что нужно просто двигаться дальше.

Если и был шанс на примирение, то случай, произошедший перед матчем против «Манчестер Юнайтед» в феврале 2012-го, поставил на нем крест.

Я был твердо намерен пожать Эвра руку перед матчем. Я поговорил с женой перед игрой и сказал, что собираюсь это сделать.

Кенни позвонил мне за день до игры.

– Луис, ты подашь ему руку?

– Да, да. Никаких проблем.

Когда я шел вдоль линии игроков, Эвра пожал руку каждому, но опустил ее передо мной. Передо мной он пожал руку Джордану Хендерсону, но когда к нему подошел я, он убрал ее. Каждый может увидеть фотографии при желании. Моя рука была протянута к его, но когда он опустил свою руку, я подумал: «Ладно, он не хочет здороваться», и я пошел дальше.

Я был твердо намерен пожать ему руку.

Пепе Рейна шел за мной, и позже сказал мне: «Я видел, что он сделал – опустил руку, чтобы ты не мог ее пожать».

Когда я прошел вперед, он начал свое шоу с хватанием моей руки, протестуя, что я не пожал его руку. Он взглянул в сторону сэра Алекса Фергюсона, чтобы убедиться, что папа за всем наблюдает. Это была ловушка, и я в нее угодил.

Глен сказал мне: «Он всю ночь перед игрой думал, что сделать с этим рукопожатием. Он все спланировал».

Из-за того, какое клеймо осталось на мне, я, возможно, допустил ошибку уже тем, что попытался подать ему руку.

Жена смотрела матч с трибуны и, прежде чем я смог с ней поговорить, написала мне сообщение: «Он не подал тебе руку. Он опустил ее, когда ты стал к нему подходить».

Тогда он схватил меня за запястье, чтобы все увидели, будто он хочет пожать мне руку, а я нет. Заголовки гласили: «Нераскаявшийся Суарес отказывается жать руку».

Слово «нераскаявшийся» часто используют в отношении меня, когда речь заходит об этой ситуации с Эвра. Я считаю, что оно совершенно не к месту. Нельзя верить в собственную невиновность и в то же время в чем-то раскаиваться.

Подвел ли я Кенни? Нет, потому что я сказал ему, что подам руку Эвра, и так и сделал. Кенни был слишком озабочен игрой, чтобы беспокоиться еще и о том, пожмем ли мы друг другу руки. Все это время он защищал меня. Он сказал мне: «Каждый раз, когда я прихожу на пресс-конференцию, мне приходится отбиваться от вопросов о Луисе: “Луис то; Луис это”». Дошло до того, что ему пришлось заявить: «Мы здесь собрались, чтобы поговорить о футболе или о Луисе?» Ему пришлось непросто. Но он знает, как я благодарен ему за все, что он для меня сделал.

Мои партнеры по команде тоже были великолепны, и Кенни поддержал их идею надеть футболки в мою поддержку. Глен Джонсон во всем меня поддерживал. Он поддерживал меня даже несмотря на то, что я был в клубе совсем недолго, и это никак не повлияло на вердикт, но это очень многое для меня значило. Стивен Джеррард тоже был великолепен. Он подошел ко мне после моей первой игры против «Манчестер Юнайтед» после дисквалификации, когда меня все оскорбляли, и сказал мне: «Сегодня ты докажешь, что ты один из лучших футболистов в мире».

Люди спрашивают меня, могу ли я хотя бы попытаться взглянуть на ситуацию со стороны Эвра – если он думал, что я его оскорбил, разве его реакция незакономерна? Но почему он тогда со всеми этими обвинениями не подошел ко мне? Почему не предъявил их на футбольном поле или позднее? Подойди ко мне после матча с испаноговорящим партнером, и он расскажет тебе, что я имел в виду и что он об этом думает, или мы могли бы встретиться позже. Почему он со мной не встретился? Глава PFA предложил нам с Эвра встретиться через несколько дней после инцидента, и я сказал Комолли, что если мне придется на ней объяснить ситуацию, то хорошо, я приду. Я не знаю, почему встреча не произошла. Точно не потому, что я от нее отказался. Возможно, потому, что началось расследование, и вряд ли можно было собрать нас вместе с PFA в тот момент, когда Эвра обвинял меня в расизме на заседании FA.

По итогам заседания на мне навсегда закрепилось клеймо. Эвра вышел с заседания невинной жертвой, а я – с вечным позорным пятном на своей репутации, заклейменный расистом.