- Тогда жизнь здесь была трудной, - продолжает Патрене. Достойной настоящих мужчин. Эти дикари никак не хотели работать. Пришлось выкуривать их из болот. Мы, земляне, были полноправными господами положения. А что теперь?.. Торторелли понравился мне с первого взгляда. Он, как и я, не желал смешиваться с туземцами. Скажите ему сами, Бенедетто.

- Да, это так, - с грустной улыбкой подтверждает кибербухгалтер.

В глубине души его смешит, что за ним утвердилась слава расиста, хотя на деле все обстоит совевщенно иначе.

Это несиане насмехались над ним, глядя на него с высоты своего двухметрового роста. А он, скрывая досаду, принужден был смотреть на них снизу вверх, словно лилипут на великанов. Конечно, вначале он их терпеть не мог, но вскоре понял, что и в высоком росте мало проку, если ты с детства обречен на нищету и невежество. В один прекрасный день он перестал обращать внимание на насмешки и местных жителей, и землян.

И даже воспоминание о Мирте поблекло; он, кибербухгалтер Торторелли, открыл великую силу самопознания. Пусть другие считают его глупцом, зато он избавлен от необходимости обнажать перед ними душу. Он знал, что интерпланетарная партия ведет тайную войну с колонизаторами, прибегая к саботажу и диверсиям. Как-то одна грузовая ракета пропала "по неизвестным причинам", а корабль владельца фирмы "Персей" взорвался при посадке. У него вся эта грязная борьба вызывает лишь чувство омерзения. Ему, разумеется, жаль погибших, но больше всего ему хочется поскорее очутиться дома.

Вот и сегодня он пораньше вернулся к себе, нагруженный пакетами.

Город остался позади, никому не придет в голову постучаться в неказистый двухэтажный домик, который, впрочем, не так уж мал, как кажется. В нем много комнат, спланированных, правда, не слишком удачно. Но его, Бенедетто Торторелди, это не волнует: ему вполне хватает трех хорошо обставленных комнат и просторной кухни в первом этаже.

Он медленно поднимается по выщербленным ступенькам на второй этаж; на площадке его встречает робот Бедный Йорик и завладевает пакетами. У Бенедетто проясняется лицо: робот следит за телешпионами Патрене, а тот ничего и не подозревает. Он, Торторелли, может сколько угедно ругать своего хозяина, Патрене все равно ничего не узнает. Для него уже много лет подряд разыгрывается одна и та же сцена: разговор с кухней-автоматом, часок-другой у видеофона, а затем сон в старой убогой кровати.

На самом же деле Бенедетто, приняв душ, босиком выходит в мягком халате в гостиную и усаживается в уютное кресло. Ковер приятно холодит распаренные ноги.

- Принеси-ка мне выпить, Бедный Йорик, - говорит он роботу, с удовольствием рассматривая роскошное убранство гостиной.

Долгих двадцать лет собирал он все эти драгоценности и антиквариат. Каждая вещь здесь знакома ему не хуже, чем лицо Бедного Йорика, который прежде был обычным примитивным роботом, а со временем стал образцовой машиной, предметом его особой гордости. На заводе Бедного Йорика насмешливо звали слабоумным гномом. Торторелли это даже веселит, ведь теперь Бедный Йорик одновременно и верный слуга и отличный секретарь. Он знает все стороны жизни своего хозяина, мгновенно регистрирует каждое его слово. Робот в состоянии и десять лет спустя повторить любую фразу Бенедетто с той же интонацией. Более того, посредством парамагнитных волн он может передать нужную информацию на расстояние в несколько километров.

- Вот так-то, мой Бедный Йорик! Боюсь, что я попался. Налей-ка мне еще. Где бокал?

Робот подает ему бокал в форме лилии, сделанный искусными ремесленниками Веги.

Бенедетто любуется им на свет.

Робот, зная привычки хозяина, терпеливо ждет. Наконец рука с бокалом протягивается за вином.

- Они считают меня дураком только потому, что я честен. Один рождается белокурым, другой - с рудиментом по имени Совесть. Потому-то я так долго не мог усвоить правил игры. Но теперь я их запомнил. Вероятно, я бы мог даже выиграть, но стоит ли? Ведь Мирта старуха.

Торторелли помолчал, затем резко встал и подошел к стеллажам с книгами, ласково погладил корешки.

- Вот их можно просматривать вновь и вновь - они не меняются с годами. А Мирта... Э, не будем говорить о ней. Поставь что-нибудь веселенькое.

Он с удовольствием ступает босыми ногами по пушистому ковру. Ему вспоминается выражение лиц Торболи и Патрене.

- Они меня поймали в ловушку, эти галактические бандиты. Да, да, друг мой, на бесчисленных планетах Галактики крадут все или почти все, и в один не очень приятный день добыча начинает оскудевать. И тут не поможет простое увеличение налогов - они и без того велики. Кто-то должен расплачиваться за всех. Нужно устранить одного из конкурентов, того, кто забыл мудрость древних: "Не кради,, если не умеешь". Патрене слишком разжирел, а Торболи - похудел. Конкуренты застали их врасплох. А теперь эти два хитреца избрали меня козлом отпущения. Смешно, не правда ли? Где шоколад? Кончился?

- В деревянной коробке, - отвечает робот и, не дожидаясь приказа, идет за ним.

- Всего три плитки? - бурчит Торторелли. - Ты должен был меня предупредить. Кстати, куда делись остальные?

Робот молчит.

- Ну да, ведь не ты же их съел? Увы, я становлюсь обжорой, мой Бедный Йорик. А это признак близкой старости. Что же мне делать, дружище? Уволиться? Хорошо, но кому я нужен на Земле в свои пятьдесят лет? Кто даст мне там работу? Как скверно, когда в тебе тикает механизм,, именуемый совестью. Хотел бы я походить на тебя - никаких чувств, никаких эмоций. Но хватит о делах, поговорим о философии. На чем мы остановились?

Бедный Йорик повторяет голосом Бенедетто:

"Если время существует лишь в зависимости от пространства и скорости, как утверждает Эйнштейн, значит, само по себе оно не существует. А если так, то почему по прошествии определенного времени человек умирает? Выходит, и смерть относительна. Ну нет, дудки! Мы умираем всерьез, в мои рассуждения вкралась какая-то ошибка, но какая именно?.. Ужасно хочу спать".

Голос умолкает. Опустив голову, Бенедетто с грустью думает, что, условна смерть или реальна, ему не хочется расставаться с жизнью. Но когда тебя припирают к стене, деваться некуда. Вот и эти два галактических бандита приперли его к стене.

Патрене внимательно разглядывает себя в зеркало. "Новая Италия" устраивает праздничный вечер, и ему пришлось надеть парадный костюм. На торжественную .церемонию прибудут губернатор планеты со своими помощниками, городские власти, многочисленные гости, промышленники с женами, дочерьми и любовницами. Словом, будет грандиозное празднество.

- Ох, как жмет!

Патрене ослабил пояс и снова поглядел в зеркало - серебристая ткань космического комбинезона складками собралась на груди. Стремясь скрыть это, он надел радужную накидку. Но она закрывает знак отличия владельца предприятий. К тому же он не сможет надеть позолоченную портупею - непременную принадлежность хозяев Галактики. Нечего сказать, хороши хозяева, которым приходится унижаться перед этими туземцами! Ну что ж, радуйтесь, мерзкие несиане, вы победили, у вас будут профсоюзы. Правда, вы неграмотны и ходите босиком, но в остальном вы уже почти ничем не отличаетесь от рабочих Лондона или Милана. Вот и прекрасно, да здравствует единый профсоюз!.. О черт, как жмет, нет сил терпеть! Да еще этот пояс... "Сниму-ка я его вовсе", - отчаявшись, решает Патрене.

- Что ты делаешь? Парадный костюм не положено носить без пояса! - еще с порога кричит Торболи.

У него сейчас тоже весьма непрезентабельный вид; новый комбинезон сидит на нем мешком.

- Какой умник выдумал эти парадные комбинезоны?! Как будто у всех простых смертных фигура космонавтов. Впрочем, комбинезон - символ высшей расы, и несиане с завистью глядят на нас. Они давно мечтают о том дне, когда получат право его носить.

Патрене кривит рот в презрительной усмешке.

- Так мы далеко уедем. В один прекрасный день какой-нибудь грязный туземец займет мое место, наденет комбинезон, пояс с бриллиантами...

- А ты что, всерьез принимаешь эту церемонию? Ерунда, обычный аттракцион. Сегодня парадное гулянье и бенгальские огни. А завтра туземцы, довольные и веселые, снова выйдут на работу.

- Ну а если они вздумают устроить забастовку?

- Вмешается полиция. Смотрел передачу из Парижа? Три тысячи рабочих были на пять секунд полностью парализованы. А после того как они пришли в себя, поверь мне, - у них пропала всякая охота бастовать. Ты же сам знаешь, что профсоюзы в этих случаях даже полезны. Имеешь дело с их представителями, а не с неорганизованной массой, которая, словно обвал в горах, внезапно погребает всех и вся.

- Здешние туземцы никогда не станут цивилизованными людьми.

- Не спорю. Но полиция и не подумает применять к ним обычные методы. На Нес полицейские прибыли с отдаленных планет, где интеграция была осуществлена совсем недавно. Они не станут церемониться со всякими там забастовщиками - разгонят их силой. Ну ладно, надевай пояс и пошли. Остальные уже на космодроме.

Патрене повиновался. Элиспринт мгновенно доставил его на стоянку вертолетов, откуда он, уже пешком, добрался до космодрома. Навстречу ему с радостным криком устремилась Роза. Она тоже была в радужной накидке и комбинезоне, плотно облегавшем ее полнеющую фигуру. Другие дамы также щеголяли в комбинезонах, сшитых с таким расчетом, чтобы подчеркнуть красоту женских форм.

"Нет, Розе не помогла и пластическая операция. Она похожа на манекен, кривящийся в жалкой улыбке".

А вон и губернатор. Он важно спускается по трапу и приветливо машет всем рукой. Толпа напирает на барьер, из репродукторов глухо выплескивается гимн землян "Свободны мы", губернатор улыбается ослепительной улыбкой, телеоператоры проверяют камеры. Сейчас губернатор произнесет слова приветствия - всего несколько фраз; церемониал продуман до мельчайших подробностей. Может, хоть на сей раз он не станет читать по бумажке? Нет, он вынимает из кармана листок: "Я рад, чрезвычайно рад и польщен, что удостоен чести передать "Новой Италии" приветствие от жителей Объединенной солнечной системы".

"О мудрый губернатор, ты не произносишь без бумажки даже краткие слова приветствия, а я не написал ни строчки, хотя Торболи предупредил меня заранее. Что я скажу рабочим?"

Вереница лимузинов" катит по улицам "Новой Италии", по обеим сторонам которых стоят толпы людей и дружно хлопают в ладоши. В небе проплывают полицейские машины. Их сирены воют совсем не торжественно, а пронзительно-мрачно. Иатрене просто не в состоянии выносить этот свист, он охотно зажал бы уши, если б не сидел в открытой машине рядом с губернатором.

Но вот традиционный парад машин окончен; теперь ему предстоит держать речь перед рабочими. А они уже собираются на огромном заводском дворе, который служит одновременно посадочной площадкой для личных вертолетов владельцев предприятий и технического персонала.

Правильный шестиугольник двора заканчивается большим полукруглым зданием, где размещаются различные службы. У входа в здание воздвигнут помост, на который строго по ранжиру поднимаются представители местных властей. В центре становится губернатор, справа от него - Патрене. Рабочие - а их собралось не менее пяти тысяч - уже вышли из цехов, все в чистых робах; на груди, чуть пониже миниатюрного трехцветного флага с двумя сплетенными кольцами, красуется позолоченный значок с крупными буквами CAT - Солнечная ассоциация тружеников. Но эти солнечные труженики босы, и к тому же от них нестерпимо пахнет.

Патрене еще издали чувствует этот противный болотный запах, который не в силах заглушить духи и ароматные мази дам.

Первым произносит речь губернатор. Он подносит листок бумаги прямо к своему классическому носу, а тот в свою очередь вздымается к светлому небу (и это в черный день провозглашения на Несе профсоюза!), и гнусавит:

"Свободно и честно..." Снова хруст бумаги, и снова из носа с шипением вырывается: "...справедливость, порядок!"

Наступил черед Патрене. Роза поправила ему проклятый пояс, он схватил микрофон и, переходя на крик, завопил:

- Я говорю-ю-ю, что двадцать лет назад здесь были одни болота. Но вы своим трудом...

Теперь уже кричат рабочие: "Пат-ре-не, Пат-ре-не!", а он смотрит на них выпученными глазами.

Неужели они до того глупы, что принимают все это всерьез? У стариков на глазах слезы, а он вешает каждому на грудь медаль. Если б от них так не воняло, он бы их, ей-богу, обнял. Галактическое телевидение уже запечатлело эту .патетическую сцену; на Земле его видят жена и министры. А туземцы без устали скандируют: "Нес, Нес, Пат-ре-не, Пат-ре-не!" Пришлось включить сирены, лишь тогда Торболи сумел объявить дальнейшую программу празднества: бесплатный обед в столовой, танцы на болоте и в заключение бенгальские огни.

Теперь Патрене может, наконец, пригласить губернатора на коктейль.

Рабочие потянулись в столовую; потом они разбредутся по своим домам, окруженным колючей проволокой. После заката они имеют право выходить на улицы только под охраной полиции во избежание нежелательных инцидентов. "Это позволяет местным жителям и землянам взаимно оберегать свою свободу", - каждый вечер повторяют бесчисленные репродукторы. Но если даже туземец даст полицейским взятку, куда он сможет пойти? Бары открыты только для землян, а в клубе чаще всего разрешают появляться лишь в комбинезоне, которого у туземца нет. "Не хватает только, чтобы эти ублюдки с водянистыми глазками пялились на наших дам. Пусть себе веселятся за колючей проволокой. Впрочем, меня это не касается. Моя жена веселится на Земле. А жаль. На торжественной церемонии куда пристойнее появиться вместе с женой. Кстати, Бессон так и делает. Правда, его дражайшая половина такая же долговязая, как и он, и весьма изрядно подремонтирована, но, что ни говори, она остается первой дамой "Новой Америки".

Самому Бессону без малого семьдесят, костяшки его пальцев больно впиваются в мякоть рыхлой руки Патрене. Владелец "Новой Италии" с преувеличенным энтузиазмом восхваляет проницательность мистера Бессона, который еще в прошлом году согласился на интеграцию. Ему-то хорошо, он - единственный хозяин "Новой Америки", мощного промышленного комплекса, во много раз превосходящего "Новую Италию". Где уж ей соперничать с картелем Бессона. Хитрый старик одобрил интеграцию, и теперь ему, Патрене, ничего другого не остается, как только последовать его примеру. От бессильной ярости у него начинает болеть печень, и он с еще большим энтузиазмом поздравляет своего конкурента.

Бессон смотрит на Патрене своими рысьими глазами и, когда тот говорит: "Теперь эти туземцы станут вровень с нами", разражается громким смехом, обнажив тридцать два зуба из первоклассного белого дентина.

- Разумеется, мой дорогой Патрене, и это будет записано в конституции Солнечной системы, где также сказано, что рабочий Чикаго имеет равные со мной права и одинаковые обязанности. Свобода и демократия для всех. Мы, земляне, идеалисты, а идеалы стоят дорого. Увы, мы всегда платили сполна. Это доказано историей. Коль скоро рабочий Чикаго имеет равные со мной права, мы не можем отказать в равенстве и рабочему Неса.

- Согласен, но только в пределах колючей проволоки.

- Дорогой Патрене, вы слишком привержены к колючей проволоке. Вы сентиментальны, как, впрочем, и все расисты. А расизм сейчас не в моде. Усвойте следующий принцип: рабочий может стать таким же богатым, как и я. Но раз он им не стал, значит, он кретин. Я дал ему свободу, однако не собираюсь отдавать в придачу и мои деньги. Пусть он их сам заработает. А теперь давайте выпьем за равноправие.

А Торболи тем временем переходит от одной группы к другой, успевая каждому сделать комплимент. От его глазок-щелей на черепашьей голове ничего не ускользает, даже пустой бокал супруги губернатора, которая беседует с миссис Бессон.

- Мадам, не хотите ли мороженого по-итальянски?

- Благодарю вас, дорогой Торболи.

Ага, и Торторелли тут!

- Как поживаете, любезный друг?

- Неплохо. Вот только жара здесь невыносимая. Но какой чудесный праздник! О нем будут вспоминать и в будущее воскресенье, когда прилетят делегации землян.

- Делегации? Кто вам сказал, Торторелли?

- Подслушал разговор губернаторской свиты. Глупо, да?

- Напротив, очень разумно.

Этот Торторелли с трудом передвигается на своих негнущихся ногах. Видно, шлем здорово давит ему на плечи, но он не снимет его - это было бы неприлично. А Бенедетто Торторелли не сделает ничего такого, что выглядело бы неприличным. Торболи до того уверен в своем кибербухгалтере, что даже не замечает, как ловко тот его дурачит. Больше всего директор боится, как бы Патрене, изрядно выпив, не начал болтать лишнего. Он отыскивает его глазами. Так и есть, этот жирный боров вовсю хлещет вино. Хоть бы уж лопнул поскорее от ожирения, тогда бы он, Торболи, полностью завладел контрольным пакетом акций "Новой Италии". И уж он-то сумел бы растолковать мистеру Бессону всю важность единого фронта промышленников Неса против интриг правительства.

- Виски, мистер Бессон?

Старик поразительно стойко борется с опьянением, но Торболи все-таки подмечает похотливый взгляд, которым тот окинул стройную и полногрудую Кьяри, техника "Новой Италии".

- Синьорина Кьяри не только красивая женщина, но и отличный работник.

Бессон откашлялся и с деланным равнодушием бросил:

- Очевидно, вы не уступите ее "Новой Америке"?

Торболи пожал плечами.

- Все дело в цене. Собственно, иначе и не бывает.

- Не нравится мне ваша манера выражаться. Ах, молодежь, молодежь! Сколько вам лет, Торболи?

- Сорок девять. - И больше он ничего не сказал, поняв, что и так сморозил глупость.

- Познакомьте меня с этой Кьяри, дружок, - голос Бессона смягчился. - Не исключено, что наше акционерное общество сможет предложить ей более интересную работу.

- Что до меня, то я не возражаю.

- Я в этом и не сомневался. Буду рад повидать вас в самое ближайшее время. Ведь нас с вами объединяет любовь к старинным вещам.

Торболи не сумел скрыть своей радости - Бессон в завуалированной форме сделал ему многообещающее предложение. В тот же миг его взгляд встретился с блаженным взором Торторелли.

- Синьор Торболи, я тоже коллекционирую старые вещи. Вы непременно должны побывать у меня.

- Конечно, конечно. Как-нибудь вечерком. А пока, будьте добры, пригласите синьорину Кьяри составить нам компанию.

Кибербухгалтер послушно отправился выполнять приказание и вскоре вернулся с Кьяри. Мистер Бессон галантно предложил ей руку.

- Не хотите ли выпита вместе с нами, очаровательница?

- Пожалуй, аранжад по-итальянски.

Торболи подозвал метрдотеля, и тот подобострастно выслушал приказание, после чего отыскал туземца-официанта в белом фартуке и гаркнул:

- Аранжад по-итальянски, живо!

- Извините, синьор, но аранжад кончился.

- Болван, тебе же ясно сказано: аранжад. Сбегай в бар дирекции, в технобар - словом, куда хочешь, но чтобы через пять минут аранжад был.

Официант, прихрамывая в своих узких туфлях, ринулся на улицу, стараясь, упаси бог, не задеть кого-нибудь из землян. Возле дома ему на глаза попался мальчишка-разнорабочий. Сняв башмаки, юный несианин блаженно болтал голыми ногами. Официант схватил его за шиворот и, наградив отборными несианскими ругательствами, велел отыскать этот чертов аранжад. И мигом, если он не хочет навсегда остаться на улице. Мальчишка вихрем помчался выполнять приказание.

Наконец синьорина Кьяри получила свой аранжад. Одарив мистера Бессона признательным взглядом больших темных глаз, она благосклонно выслушивает его комплименты, а Торболи довольно улыбается. Торторелли пристально смотрит на них. "Нет, все-таки Патрене лучше Торболи. В сущности он не так уж плох: ходит, выпятив живот, и всем повторяет, что хозяин здесь он. А вот Торболи, тот - как болотная лихорадка: ты ее замечаешь, лишь когда тело покрывается зелеными пятнами. Но тогда и другие это видят, и тебе каюк".

Патрене не верит, вернее, не хочет верить словам врача. Он сидит в кресле, сложив руки на животе, и время от времени начинает ожесточенно чесаться.

Вчера у него обнаружили крапивницу. А все из-за этого идиотского комбинезона, ужасной духоты на вечере, проклятых туземцев и Торболи с его злым лицом и узенькими глазками, которые глядят не то на тебя, не то в окно.

- Так, значит, вчера губернатор мне солгал? - обращается он к Торболи. - Я же ему сказал, что воскресенье станет знаменательным днем. А он в ответ: "Безусловно, безусловно... Но кто, по-вашему, выиграет в этом году кубок? Многие предсказывают победу "Новой Англии". Говорят, у них потрясающий вратарь".

Торболи желчно улыбается.

- Да, губернатор, прежде чем сказать что-либо важное, записывает каждое слово на листке бумаги. Не в пример тебе.