Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

В 1545 году возникло более претенциозное предприятие. Марко Антонио Джустиниани, выходец из знаменитой патрицианской семьи, учредил в окрестностях Риальто еврейскую типографию. Ему удалось переманить к себе почти всех сотрудников еврейского отдела типографии Фарри; шрифты для него изготавливал не только Гийом ле Бе, но и не менее прославленный Мишель Дюбуа. В качестве своей типографской марки он выбрал традиционное изображение Иерусалимского храма, которое сопровождалось стихом: «Слава сего последнего храма будет больше, нежели прежнего, говорит Господь Саваоф» (Аггей, 2: 9). Как оказалось, хвастал он зря. Джустиниани не мог сравниться с Бомбергом ни безупречностью, ни значимостью, ни числом изданий, хотя многие изданные им книги отличались высоким качеством. Самым примечательным стало издание в 1546–1551 годах Вавилонского Талмуда. Впрочем, оно почти целиком было основано на первом издании, вышедшем несколькими десятилетиями ранее, пусть и с немногочисленными важными дополнениями. В 1548 году, когда типография Бомберга прекратила существование, Джустиниани недолго обладал монополией на еврейское книгоиздание в Венеции, так как его типография была всего одной из трех во всем мире, где издавали такие книги.

На следующий год произошел инцидент, в котором типография Джустиниани сыграла главную роль и которому суждено было отразиться на всем еврейском мире. Литературе на иврите угрожало полное исчезновение. Рабби Меир Падуанский, выходец из выдающейся семьи раввинов, которая берет свое начало в городе Катценел-ленбоген в прусской провинции Гессен-Нассау, принадлежал к числу самых видных талмудистов своего времени; его мнением по запутанным вопросам еврейского права интересовались во всей Европе. Он щедро делился обширными знаниями и руководил подготовкой к публикации «Сильной руки», знаменитого кодекса законов Моисея Маймонида. Судя по всему, условия, предложенные Джустиниани, который к тому времени стал монополистом на издание еврейских книг в Венеции, оказались слишком невыгодными. Поэтому автор заключил соглашение с другим венецианским аристократом по имени Альвизе Брагадини. Под именем последнего открыли новую типографию, которая в 1550 году и издала труд. Джустиниани немедленно подготовил к печати другое издание «Сильной руки». Скорее всего, он выпустил его на рынок по очень низкой цене, рассчитывая разорить конкурента. Раввин Меир Падуанский, поняв, что у него почти нет надежды компенсировать убытки в венецианских судах, обратился к своему родственнику, Мозесу Иссерлесу из Кракова, который тогда считался крупнейшим авторитетом среди европейских раввинов. Последнему все было ясно. Произошедшее стало недвусмысленной попыткой сбить цену, и потому следовало осудить конкурента как с научной, так и с экономической точки зрения. Поэтому Иссерлес под страхом херема запретил всем евреям покупать издание, выпущенное Джустиниани.

Джустиниани придумал верное средство для защиты. В равных условиях он не имел шансов. Но, если книга конкурента казалась безупречной с точки зрения закона, на нее можно было нападать как на литературное произведение. Поэтому Джустиниани донес на издание рабби Меира в Рим, сообщив, что оно содержит материалы, оскорбительные для католической веры. Ему нетрудно оказалось привлечь евреев-вероотступников, которые поддержали такую точку зрения и нашли куски, которые, с помощью значительных диалектических усилий, вырывания из контекста и рассмотрения вне исторического фона, представили искаженно. Джустиниани просил признать произведение нежелательным. Вскоре Брагадини последовал его примеру, написал донос на тех же основаниях и теми же средствами развенчал работы, опубликованные его конкурентом. Вскоре при папском дворе появились две соперничающие команды вероотступников, которые работали на ту или другую сторону и систематически, отчасти из выгоды, а отчасти от злобы, чернили все самые благородные произведения еврейского ума. Среди них следует отметить двух внуков Элиаса Левита, выдающегося гуманиста предшествующего поколения, который не только перешел в христианство, но и принял монашеский постриг. В Риме стремительно нарастала волна обскурантизма, что через несколько лет почувствовали на себе евреи, жившие в Папской области. Основания для такой реакции были готовы. Из частного спора между двумя конкурирующими издателями возникли нападки на еврейскую литературу в целом. Вопрос представили на рассмотрение Папской курии. То, что типография Маркантонио Джустиниани, ставшая изначальным предлогом для разногласий, простаивала с 1552 года, значения уже не имело. К тому времени обе стороны так глубоко увязли в споре, что уже не могли сдать назад. 12 августа 1553 года папа Юлий III издал печально известную буллу, в которой Талмуд и прочая иудейская духовная литература назывались богохульными, нечестивыми и приговаривались к сожжению. Через несколько месяцев, в день еврейского Нового года (9 сентября 1553 года), на Кампо-деи-Фиори в Риме устроили аутодафе. Большое количество книг на древнееврейском языке предали огню.

Вскоре примеру Рима последовала Венеция. Поскольку венецианских ортодоксов считали подозрительными, они сочли необходимым подчиниться в мелочах. Поэтому Венеция превзошла даже обскурантизм Рима. 21 октября 1553 года Совет десяти издал указ, по которому доставке в Esecutori contro la Bestemmia («Антибогохульная комиссия») для уничтожения подлежали не только сам Талмуд (как было предписано папской буллой), но также все «относящиеся к нему сборники, конспекты и прочие труды». Указ подлежал исполнению в десятидневный срок. Ослушникам грозил двухлетний срок на галерах или тюремное заключение сроком на пять лет, за чем следовало вечное изгнание с территории Венецианской республики. Легко представить чувства евреев, когда они услышали новый указ, который объявили со ступенек собора Святого Марка и на Риальто. Под действие указа подпадали почти все еврейские книги; во всяком случае, чиновники, которые следили за исполнением указа, не знали иврита и потому не делали различий. Иногда к сожжению приговаривались даже экземпляры Библии. Преследование еврейской литературы происходило на всей территории Венеции. Там свирепствовали больше, чем в других областях Италии. Даже на далеком Крите исполнители безжалостно следовали венецианскому примеру. К уничтожению книг на иврите подстрекал вероотступник Елеазар бен Рафаэль, который уверял, что ни одна книга на древнееврейском языке не может быть незапятнанной. Уничтожению подверглись даже книги, находившиеся в библиотеках некоторых ученых-христиан, например, Андреаса Мазиуса. По свидетельству хроникера того времени, разрушители «тянули руки даже к свиткам Торы в ковчеге Завета; но главы конгрегации закрыли их собой и спасли». Повсеместно конфисковали и уничтожали великолепное издание Талмуда, на которое Бомберг потратил столько средств и сил. Именно этим объясняется феноменальная редкость издания в наши дни. Сыновья раввина Давида ибн Яхьи, которые привезли в Венецию вполне безобидные сочинения своего праведника-отца, не ожидали такого исхода, когда прибыли в Падую. Они с ужасом смотрели, как в огонь бросили рукопись, которую они так высоко ценили. Рабби Иуда ди Лерма незадолго до этого издал труд «Лехем Иегуда», в котором речь шла о «нравственности отцов». Весь тираж, 1500 экземпляров, был конфискован и уничтожен; и несчастному ученому, который был уже в преклонном возрасте, пришлось восстанавливать свой труд по памяти. Аутодафе в Венеции состоялось на площади Сан-Марко. Проявив преувеличенное бессердечие, городские власти устроили сожжение в субботу. Еврейские общины по всему миру считали сожжение книг не меньшей потерей, чем гибель своих братьев; в то время как преследования затрагивали их тело, произошедшее касалось их души.

Евреи, конечно, не сдались без борьбы. Несомненно, их красноречивые мольбы подкреплялись материальными подарками. 29 мая 1554 года папа издал новую буллу, в которой смягчались суровые условия прежней. По новому указу все еврейские книги подлежали цензуре. Те, которые проходили цензуру, разрешалось издавать; по ним допускалось вести обучение. Судя по всему, в Венеции книгопечатание на древнееврейском языке находилось под запретом в течение девяти лет. Однако в 1563 году оно возобновилось, хотя так и не вернуло былой славы. Отныне не могло быть и речи о переиздании Талмуда, величайшей гордости типографий Бомберга и Джустиниани. Более того, этот труд по-прежнему оставался вне закона. Запрещено было даже владеть им под страхом самого сурового наказания. Для великих ученых последующих поколений он в большой степени остался скрытым сокровищем. Они продолжали громогласно жаловаться, что не могут изучать труд, который образует основу еврейских знаний, поскольку вынуждены все в большей степени полагаться на собственную память или на различные краткие изложения. Другие произведения уже не подлежали абсолютному запрету, но подвергались строгой цензуре. Цензорами становились вероотступники, более или менее невежественные. Они читали рукописи и вычеркивали все куски, которые, как им казалось, направлены против христианства. В заключение либо санкционировали издание, либо запрещали его. На новые издания требовалось получать разрешение властей, чье официальное заявление обычно прилагалось к изданию. Большинство трудов, которые с тех пор выходили из венецианских типографий, содержат на титульных листах слова «con licentia dei superiori». В конце концов венецианское правительство передало функцию цензоров реформаторам из Падуанского университета; к каждой издаваемой книге должно было прилагаться заявление, что в книге не содержится ничего «противного католической вере… нравственности и хорошим манерам». Экземпляры новых книг надлежало посылать в публичные библиотеки Венеции и Падуи.

С 1571 года появились новые ограничения, сильно повлиявшие на качество работы венецианских типографий. Сенат, верный своей протекционистской экономической политике, запретил евреям работать в книгопечатании, даже если речь шла об издании книг на древнееврейском языке. С тех пор наборщиками в типографиях работали только христиане. Хотя многие из них были выкрестами, среди них в любом случае не оказалось солидных ученых. Тем необходимее становились услуги хорошего корректора. Но даже привлечения самых лучших корректоров оказалось недостаточно, чтобы труды, выходившие в свет в тот период, были такими же безукоризненными, как и книги предшествующего времени.

В такой обстановке запретов никто бы не удивился, если бы книгоиздание на иврите в Венеции пришло к преждевременному концу. Однако традиция была слишком сильна, чтобы подчиниться без борьбы. Как уже указывалось, типография Джустиниани прекратила свою деятельность в 1552 году. Помимо Талмуда, в ней было напечатано около 85 названий. Типография Брагадини приостановила работу в 1554 году, через год после осуждения Талмуда и последовавшей катастрофы. Однако свою долю Брагадини сохранил; судя по тому, что типография возобновила работу после 1563 года, он не утратил прежнего воодушевления. Вскоре пять независимых типографов-христиан начали торговать книгами на иврите. Возникла конкуренция. Некоторое время превосходство сохраняла семья Дзанетти. Однако в 1608 году их типография прекратила работу. В 1565–1568 годах в гонку вступил Джорджо Кавалли; в качестве своей типографской марки он выбрал слона, увенчанного башней. Еще одной хорошо известной маркой был грифон Джованни Грифо, который издавал книги в 1567 году. Но, за исключением Брагадини, имелась всего одна типография, которая работала продолжительное время. В качестве его последователя достоин упоминания Джованни ди Гара, который в конечном счете приобрел большинство шрифтов Бомберга. В 1565–1609 годах он издал немало примечательных трудов. Среди его помощников были такие люди, как Ашер Паренцо, Самуэль Аркевольти, Леоне да Модена и Исаак Герсон, – все известные ученые своего поколения. Последний особенно заслуживает упоминания, поскольку стал первым еврейским мудрецом, настоявшим на включении в каждую книгу, с которой работал, указателя и оглавления; хороший пример, к сожалению не всегда поддерживаемый впоследствии.

И все же самой знаменитой венецианской типографией того периода остается типография Брагадини. Три короны, образующие ее типографскую марку, появлялись на титульных листах многочисленных книг, которые выпускались на протяжении многих лет. Некоторое время типография пользовалась монополией, которая была нарушена только в 1631 году, когда конкуренцию составил Джованни Вендрамин. Две эти типографии печатали почти все книги на иврите вплоть до упадка Венецианской республики. Это было неизбежно. Евреи по закону не имели права заниматься книгопечатанием и вынуждены были пользоваться услугами той или иной типографии, принадлежавшей христианам, пока у тех сохранялся интерес к книгоизданию. После смерти Джованни Вендрамина в 1640 году его заведение стало называться Commissaria Vendramina или Stam-peria Vendramina. В типографии Брагадини менялись номинальные главы, получая небольшую долю в любом издании в дополнение к прибыли. Наконец после 1667 года ее стали называть просто Stamperia Bragadina, и все вопросы личного интереса закончились. Ни для кого не было тайной, что названия обеих типографий – просто ширмы, позволяющие отстраненным от книгопечатания евреям издавать книги, на которые имелся спрос. Их существование было монотонным и скучным, если не считать инцидента, имевшего место в 1634 году, после скандала, в котором оказался замешан неугомонный Леоне да Модена. На его книгу, которую тогда печатал Брагадини, поступил донос к Cattaveri, и типографию закрыли на полгода. В конце концов, однако, вынесли решение в его пользу, и прежнее скучное существование типографии возобновилось.

С середины XVII века ухудшение качества книг, издаваемых в венецианских типографиях, становилось все более заметным. Тем не менее город оставался одним из главных центров еврейского книгопечатания, особенно для Италии и Средиземноморья. Там увидели свет несколько честолюбивых казуистических трудов, которые требовали большой осторожности и больших расходов. Мелкие типографии, появившиеся в соседних Вероне и Падуе в конце XVI – первой половине XVII века, не могли в сколько-нибудь значительной степени конкурировать со столичными заведениями.

Однако цензура наконец сделала свое дело. Число, внешний вид и содержание трудов, публикуемых в Венеции, неуклонно ухудшалось. Когда кардинал Ришелье создавал свою знаменитую библиотеку в Париже, агент, посланный им в Венецию, сообщал, что в городе нет ни одной сколько-нибудь обширной библиотеки еврейских книг и что в Венеции издаются только молитвенники и прочие ритуалии. В последующие годы положение только ухудшилось. Старые литеры все больше изнашивались и истирались; бумага была плохой; издаваемые книги можно назвать неоригинальными и банальными до крайности. Тем не менее несколько бесстрашных евреев по-прежнему пользовались старинными патрицианскими именами для прикрытия своей литературной деятельности. С наступлением XVIII века самую большую активность проявляли представители семьи Фоа, в которой жили благородные типографские традиции, уходящие вглубь на несколько столетий, – Гад Фоа, его сын Исаак и его внук, Гад-млад-ший. В середине XVIII века наконец прекратила свое существование типография Вендрамина. Зато Stamperia Bragadina, пусть и вяло, продолжала номинальную деятельность еще 50 лет. Наконец, когда Светлейшая республика пребывала на грани падения, Гад Фоа-младший отважился поставить собственные выходные данные на одном или двух изданиях, не притворяясь и не прикрываясь именем нееврейской компании; он продолжал издавать немногочисленные труды, не представлявшие большой значимости, вплоть до эпохи Наполеона. Однако возрождать былую славу венецианского книгопечатания стало уже поздно. Слишком сильной была конкуренция со стороны Ливорно в Италии, а также Амстердама и ряда других мест за ее пределами. В 1810 году в Венеции без объявления и большой шумихи вышла в свет последняя книга на иврите – последняя в благородном ряду, который начался за триста лет до того и который никогда не будет забыт, пока евреи находят удовольствие в учении и в книгах.

Глава 8

Общины Terra Ferma

По мере того как власть Венеции распространялась на материк, в ее владениях оказались несколько старинных еврейских общин. Раньше они существовали при более либеральных и мудрых правительствах, чем правительство Венеции. Более того, не одна такая община зародилась еще во времена Римской империи. Пересказывать их историю во всех подробностях довольно скучно. Различия между ними незначительны. В целом их история была простой и не богатой на события. В какое-то время, в XIII или XIV веке, евреев-финансистов просили открыть ссудные банки на благо местного населения. В XV – начале XVI века повсеместно открывались Monte di Pieta, то есть государственные ломбарды, а евреи изгонялись. В промежутке между этими событиями заключались многочисленные договоры (condotte), которые продлевались через определенный срок (ricondotte). Время от времени такое монотонное существование нарушалось лишь вспышкой насилия со стороны толпы. В целом в то или иное время в материковых владениях Венецианской республики существовали несколько десятков еврейских общин. В 1483 году Марино Сануто, отправившись в свое знаменитое путешествие по владениям Венеции, находил евреев в нескольких небольших городках, где едва ли можно было заметить их присутствие. Так, в Виллафранка имелась «крепость с многими домами внутри ее, населенными евреями». То же самое происходило во многих других небольших поселениях. Более того, в одном из них, Пиове-ди-Сакко, в окрестностях Падуи, в 1475 году появилась первая печатная машина с древнееврейским шрифтом. Уже в середине XV века ежегодный доход, который Венецианская республика получала от своих подданных-евреев на материке, в среднем составлял 1000 дукатов. В целом центральное правительство сохраняло существующее положение дел, которое находило при распространении Венеции на другие территории – в этом и во многих других отношениях. Так, в 1441 году, после завоевания Равенны, особо указывалось, что в интересах города и области евреям будет позволено остаться и ссужать деньги под оговоренную процентную ставку, которая слегка увеличивалась для чужестранцев. Венеция сохраняла такую политику, пока тот или иной город оставался под властью Светлейшей. Однако в 1509 году Равенну завоевала Священная лига. В то же время Венеция наконец утратила владычество над несколькими другими городами, где имелись крупные еврейские общины. Среди них были Кремона и Рива-ди-Тренто; оба города играли важную роль в ранней истории еврейского книгопечатания. Сдача городов определялась условиями Нойонского мира 1516 года. Вскоре после этого события тамошние еврейские общины прекратили свое существование.

Однако, даже если бы эти территории остались под властью Венеции, нельзя быть уверенным в том, что евреям позволили бы беспрепятственно там остаться. Во второй половине XV века произошел расцвет Monti di Pieta; один за другим города наконец получали возможность избавиться от евреев. Так, в 1453 году и снова, по их возвращении, в 1486 году евреев изгнали из Винченцы. В 1479 году их изгнали из Бергамо и Сало; в 1563 году – из Брешии; в 1509 году (после неудачной попытки столетней давности) – из Тревизо, откуда в 1590 году, после недолгой передышки, евреев изгнали окончательно. В Бассано, где с XIII века существовала крупная община и где указы об изгнании в 1468 и 1481 годах не возымели действия, евреев изгнали после войны 1509–1516 годов. В Азоло, где крошечный двор Катерины Корнаро, королевы Кипра, предоставлял особые возможности, существовала небольшая община, впоследствии пополненная беженцами из Тревизо. Существование тамошней общины окончилось трагедией, не имевшей равных в истории евреев, живших на территории Венеции. Однажды в ноябре 1547 года на еврейские дома напали бандиты. 10 человек были убиты сразу и еще 8 тяжело ранены. Власти сурово наказали преступников; но евреи, оставшиеся в живых, бежали из города, и после этого община так и не восстановилась. В Местре, где находилась первая еврейская община в Венеции, евреи продолжали жить в своем квартале под названием Пирагетто, на протяжении всего XVI века. В 1573 году власти заключили договор с несколькими еврейскими «банкирами». Однако едва ли дела в таком небольшом месте процветали. Маловероятно, что тамошняя община продолжала свое существование долгое время. На полуострове Истрия евреи в конце XIV века сменили флорентийцев в роли официальных ростовщиков. Небольшие общины проживали в Пирано, Паренцо, Каподистрии и других центрах. Однако в XVII веке их сменили неизбежные Monti di Pieta, и евреи вынуждены были переехать в Венецию, Триест и другие места.

Итак, в классический период жизни евреев на территории Венеции количество общин в материковой части сильно уменьшилось. История большинства оставшихся не слишком увлекательна. В Конельяно, где евреи жили с XV века, их переселили в гетто в 1637 году. Гетто перенесли на его нынешнее место в 1675 году. В Ченеде в 1597 году епископ вызвал некоего Израэля да Конельяно, чтобы тот открыл там ссудный банк. Так образовалась община, которая почти исключительно состояла из потомков основателя[27]. Обе эти небольшие общины продолжали существовать вплоть до недавнего времени, но совершенно пришли в упадок. В окрестностях Падуи, в Монселиче, Кастельфранко, Монтаньяне, Эсте, Гонсельве и Читаделле существовали маленькие общины, точнее, одна-две семьи, однако важной роли они не играли. Более изолированную жизнь вели общины области Фриули – Гонарс, Спилимберго и особенно Сан-Даниэле. Всем им суждено было исчезнуть при драматических обстоятельствах в конце XVIII века. Подлинный интерес могут представлять лишь три крупные общины в материковой части Венеции – Падуя, Верона и Ровиго. С ними у венецианской общины завязались особенно тесные отношения. Определенная степень сплоченности между ними была вызвана договором 1591 года, в котором имелось условие: евреи, живущие в материковой части венецианских владений, не могут проживать там дольше, чем евреи, живущие в столице. Кроме того, по договору они обязаны были нести совместную финансовую ответственность. В конечном счете действие одного договора (condotta) распространялось на всех, поэтому судьбы общин оказались тесно переплетены.

Верона

Старейшая еврейская община, о которой что-либо известно, находилась в Вероне. Скорее всего, евреи обосновались там еще во времена Римской империи; в X веке община была многочисленной и играла важную роль. Евреи дружно жили с соседями; ходили друг к другу в гости и участвовали во всех сферах коммерции, не вызывая враждебности. Добрососедские отношения евреев и христиан встретили сильное противодействие Ратериуса, епископа Вероны в 931–968 годах, одного из «отцов» средневекового антисемитизма, который решил во что бы то ни стало положить конец такому тесному общению. Похоже, в конце концов ему удалось настоять на своем, и евреев выгнали из города. Однако ссылка была недолгой. В начале XIII века в Вероне жили такие еврейские ученые, как Элиезер бен Самуэль, которого уважали как раввина далеко за пределами Италии. Его внук, Хиллель из Вероны (1220–1295), был знаменитым врачом и одним из самых видных философов своего времени. В следующем столетии традиции были продолжены. В 1408 году, вскоре после того, как Верона оказалась под властью Венеции, в город хлынул поток иммигрантов. Несмотря на серьезное противодействие части местного населения, в Верону пригласили евреев-банкиров: власти стремились урезать огромные проценты, которые взимали с должников ростовщики-христиане. В то время евреи свободно проживали в приходе Святого Себастьяна в центре города; у них была синагога на виа деи Крочиони. Во всем остальном к ним относились так же, как и в других местах. Им запретили заниматься любыми видами деятельности, кроме ростовщичества; официальный приказ об этом выпустили в 1443 году. Кроме того, евреи должны были носить отличительные метки. В Вероне меткой служил желтый круг на груди. Его вешали на шею на ленте. Исключение составил период 1443–1480 годов, когда меткой служила желтая звезда. Антипатия к евреям в 1499 году вылилась в то, что 11 марта их изгнали из всей провинции, а их место банкиров заняли христиане. Однако последние проявили такую алчность и так угнетали бедняков, что вскоре евреям позволили вернуться.

Война 1509 года не миновала Верону, как и остальные материковые города на территории Венеции. Охваченные паникой беженцы устремились в столицу. В конце 1516 года венецианские евреи предоставили правительству заем в размере 10 тысяч дукатов на восстановление Вероны; видимо, после того, как город отвоевали назад, большинство беженцев вернулось туда. Власти последовательно уважали их права; в 1526 году, когда граждане Вероны подали петицию с просьбой запретить евреям ссужать деньги под проценты, сенат отклонил ее под предлогом, что Венецианская республика связана предыдущим договором. Поэтому начиная с того времени можно считать положение тамошней еврейской общины вполне утвердившимся. Ее характер и структура в большой степени определялись географическим положением города. Верона была первым крупным населенным пунктом на итальянской стороне перевала Бреннер. Поэтому там распространение получили обычаи ашкенази, то есть немецких евреев. Поддерживалось постоянное взаимодействие с крупными еврейскими общинами к северу от Альп, более всего с пражской. Для обитателей веронской общины характерны итальянизированные фамилии немецкого происхождения – Пинхерле, Базилеа, Оландезе, Альпрон, Минци, Моравиа, Тедеско и др. В конце XVI века в Верону начали стекаться беженцы из соседнего герцогства Миланского, откуда евреев изгнали в 1596 году.

К тому времени круг профессий, которыми занимались представители веронской общины, значительно расширился. Ростовщичество уже не было главным видом деятельности евреев. Более того, по сообщениям хронистов, властям довольно часто приходилось вмешиваться, чтобы защитить евреев от жадности ростовщиков-христиан. Евреи выступали посредниками, торговали подержанными вещами; в 1641 году многие тамошние купцы публично свидетельствовали об их честности и деловой сметке. Некоторые занимались пошивом одежды. Как и везде на территории Венеции, евреи часто занимались текстильной промышленностью. В основном в их руках было сосредоточено производство фланели и других плотных тканей.

Начало новой эпохи в истории евреев Вероны отмечено учреждением гетто в конце XVI века. В 1599 году городскому епископу удалось переселить всю еврейскую общину в количестве 400 человек в отдельный квартал в центре города, который с тех пор называли sotto i tetti. С обоих концов квартала воздвигли ворота, увенчанные надписями на латыни в ознаменование этой выдающейся победы истинной веры. Для веронских евреев началась эпоха гетто, такая же, как в Венеции и других местах. По меркам наших дней евреям следовало оплакивать такую судьбу. Но в то время считалось, что у гетто как системы есть две стороны. Да, оно удерживало евреев внутри, то оно же удерживало не-евреев снаружи и предоставляло евреям некоторую защиту от насилия. Но главное, гетто делало возможным интенсивное развитие еврейской жизни, исключающее все враждебные влияния и препятствующее ассимиляции. Леоне да Модена написал веронцам от имени венецианской общины и поздравил их со случившимся. Хронисты того времени восторженно писали о создании гетто в Вероне. В годовщину освящения новой синагоги, знаменовавшего собой конец переселения, учредили ежегодный праздник. Каждый год в канун новолуния месяца шват в синагоге проводили особое богослужение; по случаю праздника устраивали иллюминацию. Открывали ковчег со свитками Торы. Пели праздничные псалмы. Свитки Торы носили по залу в сопровождении горящих факелов под аккомпанемент праздничных песнопений. Повторялся специальный гимн, сочиненный по случаю Мордэхаем Бассани, представителем одной из самых ярких веронских семей. Наконец, раввин читал проповедь на определенную тему. Уникальный праздник, который проливает любопытный и неожиданный свет на психологию евреев в эпоху преследования, сохранялся почти до Великой французской революции.

В середине XVII века в Вероне получили разрешение поселиться выходцы из Испании и Португалии, многие из которых были марранами. Их возглавлял Джованни Наварра. Им позволили вести коммерческую деятельность, и они основали небольшую сефардскую общину, которая продолжала свое существование до последнего времени. Чтобы вместить вновь прибывших, еврейский квартал расширили, добавив к нему так называемое Новое гетто. Туда входила небольшая площадь, пьяцца, которую в честь вновь прибывших назвали Corte Spagnuola. В одном из стоящих на площади домов устроили синагогу – изящное сооружение с колоннами, которое отреставрировали в 1759 году. На некоторое время Верона стала одним из главных центров иммиграции марранов в Италии. Здесь обосновались семья Абоаб из Гамбурга и два выдающихся испанских врача, Эзекиель де Кастро и Исаак Кардозо. В конце XVIII века общее население веронского гетто составляло около 900 человек. Веронская община отличалась образцовой общественной организацией. Вокруг синагог группировалось не менее 15 добровольных религиозных обществ или братств. Цели их были самыми разными: от посещения больных до содержания бесплатной школы. В целом история общины не отмечена какими-то важными событиями; хотя в 1745 году произошли народные волнения, которые окончились неделей молитв и покаяния под руководством раввина Натана Пинхерле и его сына. Позже самым известным веронским раввином стал Менахем Наварра, который неожиданно умер в 1775 году при трагических обстоятельствах, когда вел пятничное вечернее богослужение в синагоге.

Ровиго

История общины в Ровиго еще менее богата на события. В 1391 году туда с разрешения маркиза Эсте призвали евреев-ростовщиков (как и в соседние поселения Бадиа и Лендинара). Евреям предстояло держать неизбежные ссудные банки. Очевидно, банкиры были также откупщиками. В 1484 году, когда Венеция приобрела округ Полезине, условия их пребывания не изменились. В течение долгого времени банк в Ровиго находился в руках семьи Консильи, с которой Венецианская республика продлевала договор каждые пять лет. Вокруг нее группировались другие. Однако семья Консильи сохраняла превосходство как в экономическом, так и в общественном смысле, и должность начальника некоторых общинных учреждений передавалась в ней по наследству. В конце XVI века обязанности раввина исполнял представитель семьи Консильо, Абталион Консильо. Его старший брат, Екутиэль, соорудил в своем доме ритуальную купальню для женщин, которая до такой степени наполнялась народом, что многие сомневались, можно ли ею пользоваться. Абталион представил дело на рассмотрение в Венецианский раввинат. Вопрос оказался щекотливым. В течение нескольких лет по всей Италии обменивались аргументами и контраргументами. Опубликовали несколько томов с документами по делу. В результате топоним Ровиго стал притчей во языцех; его упоминают всякий раз, когда речь заходит о собирании книг на древнееврейском языке и старомодных раввинистических штудиях.

Когда в Полезине и соседних областях начали производить шерстяные ткани, евреи сыграли заметную роль в развитии мануфактур. В Тревизо уже в XV веке производство шерстяных тканей финансировалось их капиталами. В то же время в 1554 году в Кастельфранко была предпринята попытка вытеснить их из этой сферы. В середине XVIII века в Ровиго насчитывалось не менее пяти еврейских мануфактур, которые занимались производством шерстяных тканей. Конкуренты-христиане попытались вытеснить евреев из этой отрасли промышленности; борьба продолжалась много лет. Но официально евреям в Ровиго разрешалось лишь «торговать подержанной одеждой». Евреи в гетто жили в крайне бедственных условиях. Во всем гетто насчитывалось не больше 14 лавок. Если не считать нескольких богатых промышленников, подавляющее большинство семей едва сводили концы с концами. Более того, документы свидетельствуют о том, что многие евреи Ровиго в той или иной форме получали государственную помощь. Разница в материальном положении разделяла общину на две части, которые враждебно относились друг к другу даже в области коммунальной политики. Богатые считали, что, поскольку несут все бремя общих расходов на своих плечах, они имеют право монополизировать управление. Бедные же во вполне современном духе утверждали, что каждый человек имеет равные права, независимо от своего экономического положения. Стычки богатых и бедных наблюдались в истории Ровиго в течение долгих лет.

Падуя

Самой значимой из еврейских общин в материковых владениях Венеции считалась община в Падуе. Первые евреи, судя по хроникам, поселились там в конце XIII века. Город всегда отличало особое отношение к образованию, как религиозному, так и светскому. Поэтому весьма характерно, что первый падуанский еврей, чье имя нам известно, – некий мастер Якоб Бонакоза, который в 1255 году перевел на латынь труд знаменитого классика-медика Аверроэса (Ибн Рушда) «Куллийят». Его присутствие предполагает существование общины, хотя в тот период других свидетельств ее существования нет. Однако начиная с XIV века условия становятся более благоприятными. Семья Каррара, которая тогда управляла городом, отличалась широкими взглядами и веротерпимостью, как подавляющее большинство «тиранов» тогдашней Италии. Правители устроили в Падуе великолепный и экстравагантный двор. Под их покровительством стремительно выросло значение Падуанского университета; многочисленные студенты, которые приезжали туда учиться из всех уголков Европы, способствовали экономическому процветанию города. Скоро в Падуе возникла еврейская община. Первые поселенцы по большей части были купцами или менялами; многие также торговали драгоценными камнями. Однако большинство торговало подержанными вещами. В качестве ростовщиков они вначале не занимали значительного места в городе; падуанские ростовщики, иногда принадлежавшие к самым благородным семьям, пользовались дурной славой во всей Италии и не потерпели бы никакой конкуренции. После того как общественное мнение и экономический прогресс отодвинули их на задний план, место заняли «тосканцы» (общее название, подразумевавшее любого ростовщика-итальянца). И только в конце Средних веков евреи начали выдвигаться на первые места в этой профессии.

Начиная с середины XIV века небольшие группы из соседних еврейских общин начали складывать излишки капиталов с целью обмена денег, финансирования и торговли в Падуе, где находились представители их семей или общин. Они образовали своего рода примитивные акционерные общества, которые стали возможными благодаря полному доверию, какое евреи испытывали друг к другу. Помимо деятельности в самом городе, они вели деловые операции на прилегающих к Падуе территориях. Первое объединение такого рода, о котором у нас имеются определенные сведения, образовалось в 1369 году с капиталом в 1500 дукатов. Его образовали несколько евреев в Римини и Анконе. Их примеру через несколько лет последовали другие. Так, в 1405 году, когда в результате переворота, характерного для эпохи Ренессанса, венецианцы лишили владений Франческо Каррару и заняли Падую, там уже имелась небольшая еврейская община. Скоро ее положение изменилось к худшему, так как аристократическая торговая республика неизбежно проявляла к ним меньше сочувствия, чем свергнутая ею тирания. С тех пор с евреями в Падуе обращались так же, как и в других венецианских владениях; их все больше и больше ограничивали, сводя род их занятий лишь к банковскому делу. Тем не менее значение падуанской общины неуклонно возрастало. В 1416 году в Болонье состоялся съезд итальянского еврейства, на котором пытались решить, как сдержать разрастание антиеврейских настроений. Падуя также находилась в числе представленных городов; два делегата от Падуи – Авраам бен Иуда, врач, и Исаак бен Мозес Финци – были выбраны в руководящий совет, который должен был охранять интересы евреев в последующие десять лет. На следующем съезде, прошедшем в Форли в 1418 году, падуанскую общину представлял Мозес бен Авигдор. С тех пор в Падуе заседал наблюдательный совет. В XV веке Падуя стала крупным центром еврейского образования. Иуда Минц основал там Талмудическую академию, которая вскоре приобрела всемирную славу. Учиться в ней приезжали студенты не только из Италии, но даже из Германии и стран Леванта. После смерти Иуды Минца в 1509 году руководство академией перешло к его сыну, Аврааму Минцу (ум. 1541), а затем к зятю последнего, Меиру Падуанскому (Катценелленбогену) (ум. 1565), и к его сыну, Самуэлю Иуде (1521–1597), который впоследствии стал венецианским раввином. Династия, таким образом, продолжалась целое столетие.

Поданный ими пример нашел последователей. Шестнадцать видных талмудистов регулярно посещали академию Иуды Минца. До наших дней дошло яркое описание, которое показывает необычную тягу к знаниям в начале XVI века со стороны глав общины – людей в основном состоятельных, чьи имена пользовались известностью и уважением в деловых кругах. В то время падуанская община славилась своим богатством. Хиртц (Нафтали) Вертхайм, чей дом ограбили во время беспорядков 1509 года – в результате перенесенных страданий он скончался, – построил частную синагогу, которая отличалась необычайным богатством и красотой; он приказал позолотить ее сверху донизу. Обратились с просьбой к дожу, который приказал Вертхайму воздержаться. Однако в иных вопросах власти не вмешивались. В результате убранство этого молельного дома славилось красотой и величественностью. Особенной известностью пользовался полог для ковчега Завета и подкладка для свитка Торы, с вышитым гербом Вертхайма. По слухам, она стоила 500 дукатов. Его современник, Хайим (Вита) Мешуллам, брат Ансельмо дель Банко из Венеции, находил своим деньгам лучшее применение. Его милосердие не знало границ. Трижды в неделю он бесплатно раздавал еду бедным; зимой, помимо еды, он раздавал дрова. После его смерти 7 октября 1531 года оказалось, что он оставил своим наследникам огромную сумму в 30 тысяч дукатов. Завещание, в котором он сделал необычайно щедрые пожертвования всем благотворительным организациям, в то время привлекло много внимания. Среди прочего, он оставил некоторые суммы дожу и синьории. Они, в свою очередь, должны были проследить, чтобы остальные пожертвования были переданы по назначению.

В 1482 году в Падуе появился государственный ломбард, Monte di Pieta; учреждение возникло под опекой Бернардино да Фельтре. Первое время его существование незначительно сказывалось на доходах еврейских банкиров, чье процветание приходится на период после этой даты. Однако оказалось, что они уже не являются незаменимыми; и в 1547 году, после одного из обычных периодических диспутов, их вынудили закрыть свои банки. Однако ростовщичество было не единственной сферой деятельности, разрешенной евреям. Начиная с 1448 года существует еврейская гильдия strazzaiuoli, то есть старьевщиков. Входившие в гильдию старьевщики могли пользоваться всеми привилегиями такой же христианской организации в обмен на ежегодный взнос. Помимо того, они занимались торговлей, несмотря на все усилия их из этой сферы изгнать или ограничить их операции. В 1615 году им принадлежало не менее 84 из 86 универсальных магазинов в городе. Евреи ввозили товары из-за границы; кроме того, они торговали золотом, серебром и драгоценными камнями. По соглашению с гильдией сапожников в 1539 году они получили возможность торговать кожей. Благодаря поддержке руководства университета, которое стремилось сохранить низкие цены, им разрешили торговать текстильными товарами. Евреи играли заметную роль и в промышленности. Шелкоткацкое производство появилось в Падуе в XV веке благодаря одному еврею по имени Мозес Мантика. В 1645 году уроженец Триеста привез в город ткацкие станки и дал работу не менее 6 тысячам человек. Несмотря на все противодействие, продолжалось участие евреев во многих других отраслях экономики.

В XVI веке отношение простого народа к евреям изменилось к худшему. Уже упоминалось о страданиях евреев в 1509 году, во время войны. Однако они быстро восстановились. В 1541 году начались призывы к их сегрегации. Все это вылилось в 1602 году в образование гетто по венецианскому образцу в центре города, с четырьмя воротами по концам главных улиц. Вскоре главы общины стали жаловаться на неудобство нового квартала, где арендная плата была непомерно высока, а улицы слишком узки. В сырых домах царила антисанитария. Именно антисанитарией объясняется высокая смертность в гетто во время эпидемий чумы 1571 и 1631 годов. Во время первой из этих эпидемий умерли 220 человек. Во второй из общего населения в 721 человек заразились не менее 634, а умер 421 человек, то есть почти ⅔ всех обитателей гетто. Один из комиссаров, назначенных общиной, Авраам Каталан, оставил яркий отчет обо всем случившемся, который по мастерству ужасных описаний стоит почти наравне с «Дневником чумного года» Д. Дефо.

Еще одна памятная сцена в истории евреев Падуи произошла в 1684 году. Союзные армии осаждали Буду, столицу Венгрии, которую очень стойко обороняли турки. К этому городу были прикованы взоры всей христианской Европы; и с каждым днем, на который его падение откладывалось, страсти все больше накалялись. Так как рядом не было мусульман, на которых можно было выместить гнев, козлами отпущения, как обычно, стали евреи. В осажденном городе в самом деле имелась небольшая еврейская община, представители которой, исполняя свой долг, сражались с нападающими. Пустили слух, что евреев в Буде более 30 тысяч, что именно из-за них оборона так затянулась и что они совершают неслыханные зверства против любых христиан, которым не повезло попасть в их руки. Доверчивое простонародье принимало такие истории за чистую монету. В Риме антиеврейские настроения настолько накалились, что евреям без сопровождения опасно было выходить на улицу. В венецианских владениях, в Монселиче, Монтаньяне, Кастельфранко и Читаделле условия были сходными. Но в Падуе (где страсти уже накалились из-за недавнего решения властей, разрешивших евреям производить шерстяные ткани) антиеврейские настроения были хуже всего.

Преждевременное сообщение о падении осажденной Буды еще больше разожгло страсти. 20 августа 1684 года толпа крестьян и ремесленников разбила ворота гетто, вломилась внутрь и начала систематический грабеж. Прибывший вовремя полк кирасир очистил улицы; кровопролития удалось избежать. Тем не менее толпа продолжала бушевать и после ухода военных предприняла второе нападение на ворота Святого Урбано, поспешно укрепленные изнутри. В гетто царило отчаяние. Рев толпы, удары кувалд по воротам и отблески огня, который разожгли, чтобы сжечь ворота, добавляли страха. Впервые в памяти живущих обычная последовательность богослужений в синагогах (которая сохранялась даже во время эпидемий чумы) была прервана. Несколько человек соорудили лестницы из подручных материалов и вместе с женами и детьми бежали в примыкающие к гетто дома христиан, где им позволили укрыться. Вдруг ворота с грохотом упали.

Какое-то время обитатели гетто видели силуэты нападающих за языками пламени. Потом толпа хлынула внутрь, и грабеж возобновился. Поняв, что дело может кончиться плохо, глава администрации города, подеста, снова призвал бомбардиров – беспрецедентный поступок при внутренних беспорядках – и лично явился в гетто вместе с капитаном и факельщиками, чтобы навести порядок. Под барабанную дробь зачитали указ: смерть грозила каждому, кто причинит вред евреям.

Толпа, устрашенная такими действиями, начала рассеиваться. Пыл погромщиков утих и после внезапного исчезновения одного из главарей. В конце концов его нашли в выгребной яме, куда он свалился, украдкой пробираясь по улицам с кремнем и трутом. Он собирался устроить поджог в каком-нибудь тихом месте. Так, наконец, после тревожного ожидания толпа поредела. Отделение бомбардиров еще на некоторое время осталось в гетто для поддержания порядка. На рассвете прибыл специальный гонец из Венеции. Он привез воззвание дожа, по которому смерть грозила любому, кто оскорблял евреев или досаждал им. После шестидневного страха обитатели гетто наконец-то смогли вздохнуть спокойно, хотя местное население еще какое-то время относилось к ним враждебно. И только после того, как фра Марко д’Авиано (влиятельная фигура, человек, недавно прибывший из лагеря осаждающих Буду) авторитетно отверг клеветнические измышления, связанные с евреями, можно было сказать, что опасность миновала. Эти события произвели сильное впечатление на современников. Три рассказа написаны непосредственными участниками событий – один на итальянском и два на иврите. Община в благодарность за то, что удалось избежать резни, учредила ежегодный праздник в честь освобождения. Его отмечали каждый год десятого элула, в годовщину неудачного нападения. Праздник, который называют Будайским пуримом, отмечают до наших дней.

Самой главной достопримечательностью Падуи, конечно, был ее старинный университет. В нем больше всего славилась медицинская школа, куда в больших количествах стекались студенты из всех уголков Италии и Европы. Евреев с университетом связывали прочные и долгие отношения.

Во-первых, их содействие оказалось незаменимым для студентов, которые традиционно нуждались в деньгах. Вот почему в 1415 году, когда временно закрыли еврейские ссудные банки, студенты подали петицию, в которой просили немедленно открыть их вновь. Впоследствии студенты регулярно становились клиентами евреев-ростовщиков. Такие отношения не способствовали лучшим чувствам; 12 февраля 1519 года это привело к мятежу, в ходе которого разграбили часть еврейского квартала. Вмешаться пришлось самому капитану в сопровождении вооруженного отряда; порядок удалось восстановить лишь после того, как травмы и раны получило много народу с обеих сторон.

Постоянное недовольство студенчества коренилось в одной особенности. Из-за традиционного почтения к телам умерших евреи не желали поставлять свою долю трупов для вскрытия в медицинской школе. После открытия анатомического театра они добились освобождения от этой повинности за значительную ежегодную плату. Тем не менее, начиная с XVI века, студенты возмущались такой привилегией евреев. Иногда трупы перехватывали по пути на кладбище; частыми были случаи осквернения могил. Сенат неоднократно издавал указы, запрещающие столь возмутительное поведение, но все было тщетно. Евреям пришлось соорудить в гетто тайное убежище, где в случае необходимости можно было спрятать тела до похорон. В 1624 году на улице остановили похоронный кортеж, и труп утащили; только возмущение всех горожан не дало забрать тело для вскрытия. В 1680 году, после убийства молодого еврея, возникла такая же ситуация: труп пришлось буквально снимать со стола в анатомическом театре. Уже в 1721 году потребовалось подтверждение старинного исключения для евреев. Комический случай похищения произошел однажды в XVI веке. В тот год свирепствовал голод; еврейской общине удалось приобрести всего один лимон для Праздника кущей. Лимон разделили между всеми частями общины. Однажды, когда лимон несли из Немецкой в Итальянскую синагогу для богослужения, его перехватил мятежный отряд студентов, которые не желали отдавать его, пока им не заплатят огромный выкуп!

Иногда травля евреев получала полуофициальную поддержку. По всей Италии студенты забрасывали евреев снежками во время первого в году снегопада. В Падуе можно было откупиться от неприятной повинности шестью дукатами; выкуп частично шел на оплату одного из публичных спектаклей, которые студенты давали ежегодно. Даже после того, как такой обычай отмер в других слоях населения, евреям приходилось и дальше откупаться от преследований, приобретая сладости для всех студентов, которых в Падуе иногда насчитывалось до тысячи человек. Еще одну подать, состоящую с незапамятных времен из жирных каплунов, – впоследствии птиц заменили денежным эквивалентом – приходилось платить на День святого Мартина (13 февраля). Именно сбор этой подати привел к студенческим волнениям 1519 года. В начале XVII века такие традиционные подати обходились общине примерно в 40 дукатов в год.

Впрочем, отношения евреев со студентами Падуи не сводились к таким недостойным событиям, характерным для других европейских университетов. В Падуанском университете преподавали многие выдающиеся евреи-ученые – правда, не в официальном качестве (как обычно сообщали), но тем не менее настолько эффективно, что легенды о них еще долго передавали из уст в уста. Элию Дельмедиго пригласили из Венеции, чтобы судить философский диспут, который разгорелся в университете в конце XV века. Потом он более или менее официально продолжал преподавать в Падуе. То же самое, только позже, произошло с Авраамом де Бальмесом, врачом, раввином и философом. По сведениям (правда, из недостоверных источников), Иуда Минц, умерший в 1508 году, последовал его примеру столь блестяще, что в Большом зале университета воздвигли его статую.

Однако чаще всего Падуанский университет принимал евреев не как мучеников и преподавателей, а как студентов. Главным образом, они учились на знаменитом медицинском факультете. В других европейских университетах нехристиан автоматически, и в большинстве случаев по закону, исключали из числа студентов. Италия не следовала общему правилу, и есть сведения об отдельных евреях-врачах, которые в эпоху Возрождения обучались в Неаполе, Перудже, Сиене и Пизе и получили там дипломы. Им стало гораздо труднее после 1564 года, когда, под давлением Контрреформации, папа выпустил буллу In sacro-sancta Beati Petri, по которой любой выпускник или кандидат должен был принести присягу на Евангелии и публично объявить о том, что он исповедует католичество. Настала очередь и Падуи. С тех пор евреи среди местных выпускников встречались редко. В старинном университетском уставе на исключение евреев указывалось особо. Действительно, в то время церемония получения диплома была почти религиозным событием; сопровождающие ее формальности проводились с большой пышностью епископом, который стоял во главе экзаменационной комиссии. Поэтому в Падуе, как и везде, евреям-выпускникам необходимо было получить особое разрешение папы. Первое такое разрешение предоставили Леоне Бенайя ди Нигро из Имолы в 1409 году.

Условия изменились во время Контрреформации. Падуя, в силу своего географического положения, стала настоящей Меккой для студентов-медиков из германских стран по ту сторону Альп. Большинство из них были протестантами. Несмотря на папскую буллу 1564 года, необходимо было предусмотреть какие-то условия для выдачи дипломов этим еретикам. В самом начале выпускников делили: католики по-прежнему представали перед Священной коллегией, а всех некатоликов (в том числе евреев) принимал пфальцграф, и церемония вручения дипломов проходила гораздо проще. В 1615 году такое разделение отменили и учредили Collegio Veneto, несмотря на протесты церкви.

Таким образом, с середины XVI до середины XVIII века Падуя была крупным центром для еврейских студентов-медиков. Многие приезжали из соседних итальянских общин. Но университет славился и в еврейских кварталах (Judengasse) в Германии и Польше; оттуда в Падую тоже приезжали многие студенты-евреи, некоторые добивались значительных успехов. Не один из них потом оказывался в Константинополе в качестве врача великого визиря или самого султана. Часто многообещающих молодых людей из Кракова, Люблина или Гродно посылали учиться медицине в Италию за счет общины, чтобы те по возвращении служили общинными врачами. Хотя с 1654 года студенты-поляки запретили евреям причислять себя к своей «нации» (землячеству), они по-прежнему заставляли их за высокую плату приобретать охранные грамоты. После этого некоторые евреи пытались поступить в университет в составе немецкого землячества; но поляки возмущенно потребовали компенсации за такую потерю приработка. Предполагается, что под влиянием врачей, которые учились в Падуе, в языке идиш появились одна или две фразы итальянского происхождения. Помимо студентов-медиков, четырем юношам из еврейской общины разрешалось изучать в университете право и искусство составления нотариальных актов; правда, применять свои знания на практике им позволялось только среди своих единоверцев.

Евреи-студенты Падуанского университета обладали одной особой привилегией: они освобождались от обязанности носить красную шляпу, призванную выделять всех евреев в толпе. Им позволялось носить черный головной убор, как остальным студентам. Но взамен на них возлагались и дополнительные обязанности. Изначально в день своего выпуска они обязаны были обильно угощать всех, кто к ним приходил; можно без труда представить, что некоторые из самых неимущих студентов-христиан старались голодать в предшествующие дни, чтобы воздать должное такому вынужденному гостеприимству. В конечном счете угощение заменили фиксированными выплатами. Кроме того, каждый еврей после выпуска должен был дать университетскому педелю 170 фунтов сладостей. Их раскладывали в 35 пакетов – по одному для каждой из 35 «наций», на которых делилось студенчество, и дополнительные порции для англо-шотландской и немецкой общин (как самых многочисленных) и для университетских слуг. Так, подсчитали, что, в то время как для обычного студента выпуск обходился в 886 лир, евреям приходилось платить не менее 1650 лир.

И все же ничто не могло оттолкнуть еврейскую молодежь от учебы. Евреи по-прежнему приезжали в Падую со всей Европы. В 1517–1619 годах дипломы Падуи получили 80 евреев; в 1619–1721 годах не менее 149. Если продолжительность обычного курса обучения составляла семь лет, в университете, судя по всему, в среднем было около 10 евреев на курсе, не считая нескольких местных уроженцев, которым позволялось изучать право. Тем временем студенты не были вовсе лишены еврейского влияния. Многие из них посещали знаменитые талмудические школы в гетто и становились раввинами одновременно с обучением в университете. Получение евреем университетского диплома становилось поводом для общего праздника среди его единоверцев; до наших дней дошли многочисленные оды, одни напечатанные, другие рукописные. В них поздравляют счастливых юношей «в тот день, когда на их головы надели корону Медицины и Философии».

Среди евреев-выпускников Падуи можно найти немало выдающихся личностей в истории XVII–XVIII веков. Тобиас Коэн или Кон – любопытный пример беспокойного еврея-студента прежних времен. Он появился на свет в Германии от родителей – выходцев из Польши, вырос во Франции, учился главным образом в Италии, стал врачом великого визиря в Константинополе и умер, уйдя на покой, в Иерусалиме. Он был типичным представителем, по словам Байрона, «племени скитальцев, народа с удрученной душою». Он стал автором знаменитого научного и медицинского руководства, озаглавленного Ma‘aseh Tobiyah (Венеция, 1708), которое неоднократно переиздавалось и впервые знакомило многих студентов из Польши с современной на тот момент наукой. Можно вспомнить и нескольких представителей семьи Кантарини (их предок обосновался в Падуе после резни в Азоло), в том числе Исаака Виту Кантарини, раввина общины и автора примечательного труда, в котором описывался мятеж 1684 года. Еще одним выпускником Падуи был Самсон Морпурго, яркий ученый, рожденный на австрийской территории в Градиске д’Изонцо, который в конце концов стал раввином в Анконе, а также несколько его родственников. Можно вспомнить Екутиэля Гордона из Вильны, который бросил занятия медициной, чтобы посвятить себя каббале под руководством Мозеса Хайима Луццатто, знаменитого падуанского мистика и отца современной поэзии на иврите. Можно вспомнить Эфраима Луццатто из Сан-Даниэле (кузена предыдущего Луццатто и сына и брата других врачей, которые обучались там же), который впоследствии стал врачом в «испанской» и «португальской» частях еврейской общины в Лондоне и был одним из самых очаровательных поэтов своего времени. Вот лишь несколько имен, выбранных произвольно из обширного списка. Для многих поколений вплоть до конца XVIII века евреи со всей Европы имели основания благословлять терпимость, которая позволяла их братьям по вере свободно изучать искусство врачевания по крайней мере в одном месте на поверхности земного шара. За это они признательны и сегодня.

Глава 9

Общины Stato del Mar

В зените славы Венецианская республика состояла отнюдь не только из города-государства, чье имя носила. Венеция была столицей и центром обширной империи, которой она управляла с твердостью и мудростью почти уникальными. На многих зависимых от Венеции территориях имелись достаточно крупные еврейские общины, каждая со своей историей и обладавшая индивидуальностью. Особенно это касается греческих островов и окружающего побережья, морских территорий или Stato del Mar, «морских владений», как назывались колонии Венеции. На части из них Венецианская республика сохраняла свое владычество шесть столетий, вплоть до своего падения.

Эвбея (Негропонте) и Крит

Венеция впервые стала крупной колониальной державой в 1204 году, когда, вследствие участия в пиратской экспедиции, удостоенной благородного названия Четвертого крестового похода, ее власть признали на большинстве островов греческого архипелага и расположенного поблизости побережья. К этим владениям после покупки добавился остров Крит, или королевство Кандия. На всех захваченных территориях имелись еврейские общины, которые существовали там издавна. Во многих случаях их история уходит во времена Античности. Наверное, самой крупной в тот период была община на острове Эвбея, который по-другому более живописно назывался Негропонте (букв. «Черный мост»). В 1170 году Бенжамин из Туделы нашел в столице острова, Халкиде, общину, состоявшую из 200 евреев. Скорее всего, они, как и их единоверцы на материке, занимались шелкоткачеством и окраской тканей. К тому времени как Крит достался Венеции, евреи жили там уже давно, со времен Второго храма; более того, уже в IV веке на острове родился один лжемессия. На материке, на полуострове Пелопоннес, который назывался также Морея, самой большой в венецианских владениях была община Модона, где нашли работу многие евреи-шелковщики.

После того как в Византийской империи распространилось христианство, жизнь находившихся там еврейских общин нельзя было назвать завидной. Не требовалось никаких побудительных стимулов для усиления гнета. На Эвбее евреи по-прежнему несли большую долю общих налогов. В 1304 году, когда решено было обнести стенами венецианский квартал города Халкида, до тех пор бывший открытым, все расходы легли на плечи евреев. Так возник прецедент, которому они вынуждены были следовать и позже, когда город снова укрепляли для обороны от турок. Если требовалось увеличить жалованье байло (постоянного представителя Венецианской республики), это делалось тоже за их счет. В начале XV века из Венеции на остров прислали комиссию, которая призвана была облегчить финансовое бремя островитян, но евреям комиссия облегчения не принесла. Дабы облегчить бремя соседей, налоги для евреев удвоили. Даже редкое освобождение некоторых заслуженных еврейских семей от налогообложения делалось за счет их единоверцев, которые должны были восполнить недостачу. В 1355 году на южной окраине города устроили огороженный стеной еврейский квартал. В стене имелось всего трое ворот. Евреев жестко ограничили пределами своего квартала, а в 1402 году им строго запретили владеть недвижимостью за его пределами – эту меру ввели здесь на несколько лет раньше, чем на других территориях, подвластных Венеции. Хотя, в целях поощрения иммиграции, любой обитатель города, проживший в нем десять лет, получал венецианские привилегии, евреи были лишены этого права. По унизительному средневековому обычаю, городской палач также должен был происходить из числа евреев. Впрочем, венецианская власть, пусть и суровая, считалась справедливой. Евреи предпочитали жить под непосредственным правлением венецианского байло, которому ежегодно платили почти 90 фунтов в виде налогов, а не оставаться «евреями ломбардцев», которым платили только половину этой суммы. Более того, евреи неоднократно демонстрировали свое верноподданничество. Так, например, дож Лоренцо Тьеполо (1268–1275) даровал венецианское гражданство Давиду из Негропонте. Вспоминая его выдающиеся заслуги для государства, как личные, так и имущественные, дож тепло отзывался о нем при местных властях. В 1470 году, когда, после ожесточенной борьбы, на место венецианцев пришли турки, еврейская община быстро утратила свои выдающееся положение и яркую индивидуальность.

На Крите (в королевстве Кандия) жизнь евреев под властью Венеции была почти такой же. В начале «венецианского» периода там насчитывалось от 500 до 1000 евреев. Самая крупная еврейская община на острове проживала в городе Ханья (Канеа). Другие общины имелись в Кандии и Ретимноне (Ретимо); в честь них назвали одни из городских ворот. Помимо того, евреи жили разрозненно в небольших городках, особенно Милопотомо, Кастельнуово и Бонифацио, где они населяли так называемый «Еврейский замок». Критские евреи играли заметную роль в экономической жизни острова. В их руках была сосредоточена почти вся экспортная торговля. Одни из них отправляли сахар даже в такие отдаленные от Крита страны, как Австрия. Другие поставляли вино в Венецию и на материк. Третьи занимались медициной – среди них, как кажется, один или два печально известных шарлатана.

В начале XV века, к бурному неодобрению остальных обитателей острова, которые скорбно взывали к венецианскому сенату, евреи занимали ведущее положение в торговле и коммерции в городе Ретимнон. Им принадлежали все лавки на главной городской площади, а также за ее пределами. Налоги, которые они платили со своих доходов, имели важнейшее значение. В 1387–1395 годах, несмотря на то что численность евреев сократилась, сумму налогов, которыми они облагались, увеличили с 1000 до 4500 гиперфер в год. Помимо обычных налогов, евреев облагали налогами на экстренные нужды, особенно во время войны. Так, в 1439–1441 годах им пришлось выплачивать ежегодно по 4 тысячи дукатов на экстренные расходы – столько же, сколько заплатили все остальные жители острова, причем однократно. В другие времена они вынуждены были предоставлять невыгодные ссуды правительству на оснащение галер и прочие военные цели. В 1403 году евреев Ханьи заставили оплатить половину расходов на ремонт укреплений под тем предлогом, что они таким образом значительно преуспеют. В 1392 году от них потребовали выделить охрану из 13 человек, чтобы обходить крепостные валы рядом с их кварталом; впоследствии эта повинность была заменена ежегодной платой. Им приходилось оплачивать ⅕ расходов по уборке городских улиц. От них требовали оплатить даже сооружение порта в обмен на разрешение заново открыть синагогу, закрытую по приказу властей.

Их экономической деятельности постоянно чинили препятствия. Евреям запрещалось ссужать деньги под закладные или заниматься посредничеством. Ограничили процентную ставку, под которую разрешали давать деньги в долг. Им запрещалось открывать магазины в нееврейских кварталах и покупать недвижимость. Исключения касались лишь их собственного квартала. Правила относительно ношения позорной желтой метки внедрялись настолько строго, что желтым кругом требовалось помечать даже дома евреев на острове. Метку нужно было прикрепить над входом.

К другим оскорблениям можно отнести несоразмерно высокие штрафы, которые налагались на евреев, если они ночью оставляли открытыми двери домов, выходили из гетто в поздний час или не ходили по улицам после заката с фонарем. Священники и солдаты как могли добавляли им неудобства. На праздник Богоявления местные церковные власти требовали с них каждый год по дукату с человека на покупку церковных свечей; но и этим они оставались недовольны. Простые люди считали, что имеют право пасти свой скот на еврейском кладбище. Таким же оскорблениям евреи подвергались в Короне и Модоне, а также в Морее. В 1465 году недовольство так возросло, что община отправила своего представителя в Венецию, чтобы тот попробовал добиться возмещения ущерба.

Хуже этих мелких оскорблений стало обвинение в осквернении тела Христова, которое предъявили евреям на Крите в 1452 году. Арестовали девятерых видных представителей общины; их послали на суд в Венецию. Правда, их полностью оправдали; тем не менее суд возобновился под тем предлогом, что вердикт был вынесен за взятку. Однако сенат не поддержал эту точку зрения, и дело через два тревожных года закрыли. Возможно, именно по случаю такого благоприятного исхода евреи Кандии учредили праздник, который отмечался 18 таммуза. Судя по всему, в разных местах острова с евреями обращались по-разному. Это неизбежно вело к перемещениям. В 1571 году один путешественник застал в Ханье, прежде крупнейшем еврейском центре на острове, общину всего из 300 человек, которая ютилась в особом квартале возле укреплений. Зато в Кандии евреев насчитывалось около 800; они жили в хороших условиях, в лучшей части города, у моря, в красивых домах с садами.

Очень любопытно и весьма характерно была устроена община критских евреев. Каждые два года домовладельцы избирали правящий совет, состоявший из 10 влиятельных лиц (maggiorenti). Они в свою очередь выбирали коннетабля (condestabile), который представлял интересы местных евреев в их взаимоотношениях с гражданскими властями острова и отвечал за поддержание дисциплины внутри гетто. Такой порядок нарушился в 1593 году: тогдашний коннетабль пробыл в должности 10 лет и отказывался уходить. Не желая уступать власть, он забрал ключи от синагоги и не отдавал их, требуя, чтобы его утвердили на посту. Для того чтобы свергнуть этого местного революционера-деспота, понадобилась петиция к дожу.

Многое становится понятно об общественной и религиозной жизни критских евреев в «венецианский» период по средневековому внутреннему уставу гетто. В 1328 году, когда на остров приехал странствующий раввин из Германии, некий Барух, сын Исаака, местные условия его ошеломили. Помолвленным позволялись вольности, которые ужасали иностранных наблюдателей в ту пуританскую эпоху. Купальня для ритуальных омовений использовалась в качестве общей прачечной и пребывала в антисанитарном состоянии. И коммерческая этика оказалась не на высоте, особенно если речь шла о торговле с неевреями. Еврей совершенно равнодушно подавал в суд на другого еврея, вместо того чтобы разрешить спор мирно, с привлечением раввина. По самым мелким поводам прерывались богослужения в синагогах и провинившихся отлучали от общины. Даже если кого-то постигала тяжелая утрата, община в целом проявляла безразличие. Евреи не стеснялись предлагать более высокую арендную плату за дома, где жили их единоверцы, и прежних жильцов выбрасывали на улицу. Многие работали по пятницам до самой ночи. Люди неохотно посещали богослужения и общие собрания. Вместо молитвы в синагоге некоторые предпочитали уходить на берег моря, гулять по рыночной площади или даже смотреть процессы в здании суда. Нельзя сказать, что в синагогах был недостаток, потому что только в Кандии их насчитывалось четыре, и одна была названа в честь самого пророка Илии!

Придя в ужас от такого положения дел, приезжий раввин созвал пятнадцать самых видных представителей общины и с их помощью составил десять указов, которые становились обязательными к исполнению для всех. Он надеялся как-то улучшить ситуацию. Судя по всему, принятыми Takkanot, как их называли, чаще всего пренебрегали. Несколько лет спустя местный ученый, рабби Зедака, вновь выпустил их в исправленном виде, который больше соответствовал местному литературному вкусу с эстетической точки зрения. С тех пор следить за их исполнением поручили коннетаблю.

Хотя критская община была небольшой, из нее вышли многие видные деятели еврейской истории. Особенно важную роль играла семья Дельмедиго, представители которой (судя по фамилии) испытывали особое предрасположение к занятиям медициной. Первый известный представитель этой семьи приехал на остров, как и многие другие, из Германии в конце XIV века. Один из его сыновей, известный как Абба ха-Закен, построил на Крите синагогу за свой счет; другой, Шемариа, был известным философом и грамматистом. Он был дедом Илии Дельмедиго, одного из самых знаменитых сторонников Аристотелевой философии своего времени, который, как уже упоминалось, эмигрировал в Италию, преподавал философию в Падуанском университете, входил в блестящее общество, окружавшее Лоренцо Медичи во Флоренции, и обучал древнееврейскому языку Пико делла Мирандола. Его непрямым потомком был Иосиф Дельмедиго (1591–1655), философ, врач и скептик. Он учился в Падуе, практиковал в Египте, был личным врачом князя Радзивилла в Вильне, раввином в Гамбурге и Амстердаме, общинным врачом во Франкфурте и умер в Праге. Среди его трудов, которые охватывают широкий спектр предметов, несколько классических трудов по древнееврейской философии; его считают первым еврейским ученым Нового времени, который завязал дружеские отношения с караимами. Еще одной еврейской семьей, заслуживающей упоминания, является семья Капсали. Ее предки были выходцами из одноименного городка на Пелопоннесе. Мозес Капсали был раввином в Константинополе во время его захвата турками в 1453 году. Он занял солидное место при дворе султана. Элькана, его родственник, в конце века стал главой еврейской общины на Кандии. Таким образом, он возглавлял общину во время изгнания евреев из Испании; во многом благодаря ему были приняты действенные меры для спасения беженцев, которые прибывали на остров без гроша. По свидетельствам очевидцев, за один день он собрал для них 250 дукатов; и под его руководством община продала все золотые и серебряные украшения из синагог, чтобы собрать еще денег. Сын Элькана, Илия Капсали (1490–1555), который учился в Падуе и одновременно с медициной изучал Талмуд, сменил отца на посту одного из глав еврейской общины Крита. Он активно оказывал помощь во время страшной эпидемии чумы, которую завезли на остров беженцы с Родоса, только что захваченного турками. Тогда эпидемия буквально опустошила общину. Но больше всего его помнят как автора нескольких тогдашних хроник – «Еврейской истории» и «Хроник Венеции», которые принадлежат к числу главных источников наших знаний об условиях жизни и страданиях евреев в конце XV века и ставят их автора в первые ряды еврейских историографов того времени.

Несмотря на нетерпимость, от которой они страдали, евреи Крита отличались особой лояльностью по отношению к властям, что они не раз блистательно доказывали. Дважды, в 1453 и 1462 годах, некий Давид Маврогонато раскрывал заговоры, направленные на свержение венецианского владычества (первый из них замышлялся под эгидой местного епископа). Семья Маврогонато происходила из местечка с таким названием на Пелопоннесе. Неприязнь, какую он навлек на себя своими действиями, подорвала его благосостояние. Поэтому его наделили определенными привилегиями и исключениями, которыми пользовались и его потомки до конца XVIII века. Семья по-прежнему верно служила венецианскому правительству. В 1532 году Меиру Маврогонато позволили уехать в Венецию по важному делу, хотя его родина в то время была осаждена. Семь лет спустя его послали с деликатной миссией в Константинополь. Доктор Якоб Маврогонато отличился на службе в венецианских войсках в 1647 году. После захвата Ретимнона он с отвагой и преданностью лечил больных и раненых в крепости. Его называли последним критским евреем, который сохранил верность венецианской власти. Тем не менее в последней битве, которая произошла несколько лет спустя, еще один представитель этой семьи, Лаццаро, отлично служил главным полевым хирургом (в связи с этим уже упоминался труд доктора Элькана Чирколетто). Когда все было кончено, семейные традиции продолжил Иеремия Маврогонато; он добровольно отправился в тыл врага, чтобы добыть важные сведения. И все же верности евреев оказалось недостаточно, чтобы помешать захвату острова турками в 1669 году, после четырех с половиной столетий венецианского правления. Впоследствии их история утратила свою индивидуальность и стала похожей на историю их единоверцев на всей территории Османской империи[28].

Спалато

Самое большое еврейское поселение в венецианских владениях Далмации находилось в городе Спалато (или Сплит). В тех краях евреи жили с античных времен; недавно в соседнем городе Салона обнаружено кладбище, заложенное в первых веках христианской эры. Тем не менее тамошняя община впервые попала в историю лишь после изгнания евреев из Испании. Ее самой видной фигурой считался некий Даниэль Родригес (его имя выдает марранское происхождение), которому Сплит многим обязан. Он первым разглядел важные коммерческие перспективы города – связующего звена между христианским и мусульманским миром, через который, при разумном управлении, можно было вести всю торговлю между Турцией и Италией. Для того чтобы Сплит превратился в главный порт на Балканах, который превзошел бы даже Рагузу и Неретву, нужно было построить порт со всеми необходимыми сооружениями. Все это подробно и талантливо объяснялось в памятной записке, представленной в 1577 году в венецианский сенат. Несмотря на противодействие, Родригесу в конечном счете удалось настоять на своем; ему поручили следить за воплощением замысла в жизнь. В то же время евреям, которые хотели поселиться в новом центре и способствовать развитию торговли, предоставили особые льготы. Позже в Спалато пригласили других евреев, чтобы те учредили в городе ссудный банк в интересах бедняков. Первым «консулом» новой общины стал сам Даниэль Родригес. Он сохранил свою важную роль в советах Венецианской республики; с его мнением по коммерческим вопросам считались. Кроме того, главным образом его заслуга в том, что в Венеции поселились евреи – выходцы из Испании и Португалии, а также развивалась торговля со странами Леванта. В 1589 году, когда торговлю на Адриатике тормозили далматинские пираты-ускоги (они заявляли, что нападают только на турок и евреев, но на самом деле захватывали всех, без различия религии и национальности), именно его отправили в Лиссу для переговоров с пиратами. В конце концов ему удалось добиться освобождения захваченных пиратами женщин и детей.

В следующем столетии евреи по-прежнему играли важную роль в жизни Спалато. Им принадлежали почти все магазины в городе. Некоторые из них брали компаньонами христиан. Главным образом евреи занимались оптовой торговлей. Благодаря отношениям с Венецией, с одной стороны, и с Константинополем, с другой стороны, вся импортно-экспортная торговля сосредоточилась в их руках. Они монополизировали торговлю шелком с Пелопоннесом. Правительство неоднократно обращалось к ним за помощью, особенно в разведывательных операциях. Благодаря своим широким связям с Османской империей евреи могли оказывать и такие услуги. Приезжавшие в Спалато купцы-марраны возвращались к вере своих отцов и преуспевали. Иосиф Пензо, который занимал пост «консула» еврейской общины примерно в 1630 году, достойно продолжил традиции Родригеса. В 1631 году его послали с важной дипломатической миссией к боснийскому паше, и он выполнил задание, к всеобщему удовлетворению; в другой раз он поехал со сходным поручением к местному эмиру. Его масштабная деятельность помогала ему снабжать правительство важными секретными сведениями, а также оказывать помощь в финансовых вопросах. Его заслуги по развитию местной торговли оказались столь значительными, что он удостоился специального упоминания в официальных документах. Во время войн с Турцией евреи также служили отлично. В ходе осады 1657 года они взяли на себя оборону одной из городских башен, которую впоследствии называли Еврейским постом. Они принимали участие в ожесточенных схватках под городскими стенами. Они служили разведчиками, подменяли солдат на посту, вносили деньги на строительство галер, поставляли в войска и госпитали одежду и другие предметы первой необходимости, доставляли пушки к полю боя, щедро оказывали гостеприимство солдатам в своих домах и в целом показали себя образцовыми гражданами. После восстановления мира они удостоились особых похвал от властей.

Несмотря ни на что, местное население неодобрительно относилось к той выдающейся роли, какую играли евреи в экономической жизни. Начиная с середины XVII века неоднократно предпринимались попытки вытеснить их из той или иной профессии. Сначала им запретили владеть недвижимостью. В 1713–1714 годах, несмотря на сопротивление, им запретили торговать зерном и продовольствием. В результате цена на продукты немедленно выросла вдвое: некоторые алчные купцы-христиане, устранив конкурентов, тут же заломили цены. Во время последовавшего дефицита евреев пригласили вернуться в эту сферу коммерции, поэтому запрет прекратился сам собой. Оно и к лучшему; именно благодаря двум евреям, Исааку Пензо и Вита Леви, во время страшных эпидемий 1729–1732 годов к ужасам чумы не добавился еще и голод. Тогда же отличился врач-еврей Иосиф Сениор, продемонстрировав подлинную гражданственность. Помня о неудаче, гражданские власти впоследствии выступали против дальнейших попыток оттеснить евреев от торговли продуктами питания. Правда, в 1748–1751 годах их вновь хотели вытеснить из этой сферы, что также окончилось неудачей.

Еще одна профессия, в которой евреи Спалато играли видную роль, была профессия портного. Чтобы избавиться от конкурентов, портные-христиане пожелали создать цеховое объединение, для чего попытались заручиться поддержкой властей в Венеции. Борьба продолжалась много лет. И только почти через четверть века их замысел получил официальное одобрение. За этим неизбежно последовало изгнание всех нехристиан – как портных, так и торговцев одеждой и тканями – из портняжного цеха. В Венецию отправилась с протестом депутация евреев; в конечном счете им удалось добиться отмены запрета. Однако та победа оказалась последней. Антиеврейские настроения на территории Венеции в конце XVIII века повлияли на общину Спалато больше, чем где-либо в других местах. Впервые их заставили жить в гетто. Многие эмигрировали, поэтому общее население общины сократилось примерно с 250 человек, или 48 семей, в 1749 году всего до 173 человек в 1796 году. Вынужденные тесниться в своем квартале, евреи сильно пострадали во время вспышки чумы 1784 года. Община начала влезать в большой долг. Их коммерция пришла в упадок. Казалось, полное исчезновение общины – вопрос нескольких лет.

От такого конца евреев Спалато спасло падение Венецианской республики. Однако в процессе падения они понесли тяжелые жертвы. Когда в Спалато узнали о революционном движении в Венеции, далеко не все отнеслись к новостям с одобрением. Жители города решили, что Венецианская республика перестала быть христианским государством; во всем, как то часто случалось, обвинили евреев, чьи симпатии были очевидными. Тем временем последние ради безопасности прятались в своем квартале. Синагога стояла открытой день и ночь, и десять человек постоянно оставались в ней и читали псалмы, прося Всевышнего о милости. Позже убили полковника Матутиновича, стоявшего во главе революционного движения, его голову насадили на копье, и толпа ринулась с ним в гетто. Однако евреи успели подготовиться. Не удовлетворившись духовной защитой, они приняли все меры предосторожности и заручились помощью гарнизона из наиболее дружелюбно настроенной части местного населения, в том числе мясников под командованием некоего Силовича по прозвищу Сале. Не менее трехсот вооруженных защитников готовы были к любым крайностям. При виде их атакующая толпа замерла. Силович воспользовался возможностью обратиться к толпе. Ему удалось в некоторой степени успокоить сограждан – где лестью, а где угрозами. Евреи прислали жителям города мясо, хлеб и вино с пожеланием пить за их здоровье. Это было сделано охотно. На следующий день прибыли известия: по условиям Кампо-Формийского мира большая часть венецианских территорий, в том числе Спала-то, отходят Австрии. С тех пор евреи могли быть уверены по крайней мере в свободе от преследований. Однако ворота гетто продержались до французской оккупации 1806 года, когда их сломали и убрали все ограничения. После падения Наполеона Далмация снова отошла Австрии, но никто не покушался на недавно обретенную евреями свободу. И в наши дни в Хорватии в Сплите по-прежнему проживает небольшая еврейская община. Большинство входящих туда людей – вновь прибывшие из более крупных городов на Балканском полуострове. Но они наследники древней и почтенной традиции, восходящей к тем временам, когда евреи Спалато, во главе с Даниэлем Родригесом, играли заметную роль в местной жизни и процветании.

Корфу

Еврейское поселение на Корфу одновременно самое новое и самое любопытное из всех поселений в морских владениях Венецианской республики.

Римляне называли остров Керкирой; о существовании какой-либо еврейской общины при римлянах неизвестно. Раввин Бенджамин из Туделы, посетивший остров в конце XII века, нашел там только одного еврея по имени рабби Иосиф. В 1214 году с политической изолированностью острова было покончено: его завоевал Михаил I Комнин Дука, правитель Эпира. При его правлении, которое следовало неизменной автократической политике поощрения меньшинств, население острова выросло. Скорее всего, первыми на остров прибыли евреи из соседних областей материковой Греции, где они жили почти с незапамятных времен. Из-за участившихся военных конфликтов и политических беспорядков тамошние условия все меньше подходили для мирной жизни. Так, в 1267 году, когда остров перешел во владение правителей Неаполя из Анжуйской династии, там уже существовала многочисленная еврейская община.

Намерения у представителей Анжуйской династии были, безусловно, добрыми; однако в целом правители на острове отсутствовали. Хотя центральные власти издавали многочисленные указы, направленные на защиту евреев, живших на острове, местные магнаты часто подвергали их разнообразным мелким преследованиям. Так, в экстренных случаях у них часто реквизировали домашний скот, одежду, мебель, а иногда даже постели. Евреи вынуждены были оснащать королевские галеры и служить на них во время войны. Их заставляли являться в суд по субботам, а иногда даже осквернять праздничный день вынужденным трудом. Больше всего возмущения у них вызывало то, что на их кладбище воздвигли виселицу, и (что было довольно частым явлением в Средние века) требовали выдвинуть из их числа палача, который приводил в действие смертные и другие отвратительные приговоры, характерные для того времени. Все это было строго запрещено Филиппом I в указе от 1324 года – первом из длинной вереницы подобных указов. В 1365 году Мария де Бурбон также освободила евреев от всех особых налогов и податей, за исключением налога на уличное освещение города, очевидно сохранившегося с античных времен. Несмотря на мелкие оскорбления, которые приходилось переносить время от времени, в целом обитатели острова Корфу относились к еврейской общине заботливо и уважительно – настолько, что одного из представителей общины часто включали в состав делегаций, которые периодически посылались к центральным властям просить подтверждения прежних привилегий или дарования новых. Так произошло и в 1386 году, когда жители Корфу устали от постоянного участия в династических войнах за неаполитанский трон. В Венецию отправили посольство, чтобы договориться об условиях сдачи. Одним из шестерых послов был еврей Давид Семо.

Политика венецианского правительства по отношению к евреям Корфу находилась в разительном контрасте с политикой, которую оно последовательно проводило по отношению к их единоверцам в самой Венеции. На Корфу возможная зависть конкурентов перевешивалась необходимостью встроить столь важный элемент в структуру остального населения, настроенного преимущественно враждебно. Всего за две недели до официального вступления дожа в права управления своими новыми владениями он издал указ, в котором признавал важность евреев для жизни острова, подтверждал все их прежние привилегии и запрещал облагать их любыми налогами, кроме тех, которые обязательны для всех остальных жителей. Поданный таким образом пример ни разу не нарушался. С евреями Корфу продолжали обращаться предупредительно и с уважением, что было редкостью для той эпохи; и их утверждение, что они «граждане и натурализовавшиеся жители» острова, ни разу не отрицалось ни на словах, ни делом. В 1515 году, когда выбирали делегацию из шести человек, которая должна была отправиться в Венецию для обсуждения некоторых новых уступок, в ее число включили еврея Иосифа Мейчу. В следующем столетии в таком же качестве выступал некий Самуэль Абдалла. В самой Венеции еврейские купцы с Корфу, вместе с турецкоподданными жителями Леванта, обладали многими привилегиями, которых были лишены их единоверцы из других мест. Особыми указами они были освобождены от многих унизительных обязанностей того времени. В 1571 году, когда, в ознаменование победы при Лепанто, объявили об изгнании евреев из Венеции и подвластных ей территорий, исключение составили жители Корфу. Наивысшей милостью, какую можно было даровать за заслуги венецианскому еврею, считалось предоставление ему прав его единоверцев, живущих на Корфу. На самом острове им не приходилось нести никакого дополнительного бремени, кроме выплаты ⅛ общего бюджета города; поэтому в число сборщиков налогов включался один еврей. Такое количество было пропорционально численности евреев. В середине XVI века численность евреев составляла 400 домовладельцев, век спустя – 500, а в 1760 году их число приблизилось к 1200.

Самые первые евреи переселились на Корфу из материковой Греции. С собой они привезли особый молитвенный ритуал, бытовавший в то время на территории всей Византийской империи. Преследования на материке опустошали старинные общины; и, когда в конце XV века евреев изгнали из Испании, многие иммигрировали на Корфу. Благодаря своему количеству и превосходящей культуре они вскоре превзошли более ранних поселенцев, и те спустя какое-то время полностью ассимилировались с вновь прибывшими с точки зрения языка, культуры и религиозных обычаев. Таким образом, древние византийские традиции сохранились, с местными особенностями, всего в двух местах, не считая нескольких синагог в самом Константинополе. Одним таким местом была Каффа (Феодосия) в Крыму; вторым местом стал остров Корфу. Следование старинному ритуалу на острове никогда не было достаточно подробным для того, чтобы оправдать его публикацию. Поэтому ритуал богослужения существовал лишь в рукописи. Рукопись сохранилась до наших дней, и ее списки можно найти в большинстве крупных европейских и американских библиотек. Однако в начале XX века, из-за беспорядков на местах и прогрессирующем сокращении населения, старинный византийский ритуал уступил место испанскому, хотя его удавалось сохранять свыше четырех столетий.

В конце XV – начале XVI века изначальное еврейское население острова значительно прирастало волнами иммиграции, следующими одна за другой. После 1492 года на Корфу осели некоторые изгнанники из Испании. Другие изгнанники, обосновавшиеся в Неаполитанском королевстве, последовали за ними во время войн, опустошавших в тот период юг Италии. Среди них особо следует упомянуть дона Исаака Абрабанеля, ученого, финансиста и дипломата, который получил на Корфу краткую передышку в своей долгой и бурной жизни, – вскоре он скончался в Венеции. Позже за этими первопроходцами последовали некоторые марраны, которые оставались на Пиренейском полуострове, изображая христиан. Среди них, например, был врач Мозес Леви, он же Хорхе Мендес Хименес из Визеу (Португалия), который практиковал на острове в первой половине XVII века; Диого Иосиф, врач и известный поэт; но главное – Иммануэль Абоаб, который в 1607 году предстал по важному делу перед Орацио дель Монте, венецианским главнокомандующим, с которым он потом поддерживал ученую переписку. Наконец, в 1540 году, когда евреев окончательно изгнали из Неаполитанского королевства, многие беженцы отправились на Корфу, куда привезли с собой апулийский диалект и ритуал богослужений. В результате такого смешения традиции еврейского населения Корфу до последнего времени представляли собой настоящий палимпсест, в котором можно вскрыть целый ряд лежащих друг под другом слоев.

Каждая из крупных общин, греческая и апулийская (к которой в целом примыкали «испанцы»), имела собственный управляющий совет, возглавляемый двумя синдиками, или Memunim («управляющими»), и двумя Parnasim («президентами»). Первых совет выбирал каждый год; он собирался специально с этой целью во дворце у венецианского губернатора (он же Provveditore). Они отвечали за поддержание дисциплины внутри общины. Для обсуждения вопросов, представлявших общий интерес, два совета собирались вместе. Нетрудно понять, что между двумя секциями существовало заметное соперничество. В 1642 году апулийская община, потрясенная слабыми моральными принципами на острове, предложила ряд правил, чтобы исправить местные нравы и решить другие наболевшие проблемы. Естественно, они призывали греческую общину к сотрудничеству. Греческая община, очевидно, скорее из духа противоречия, а не отсутствия сочувствия, наотрез отказала; для введения в жизнь новых правил потребовалось воззвать к гражданским властям.

Среди многих местных литургических особенностей, которые были распространены в греческой общине, можно назвать обычай читать Книгу Ионы, как урок Пророков на вечернем богослужении в Судный день, на местном языке. Этот обычай восходит к XII или XIII веку, а Книга Ионы считается старейшим прозаическим текстом на греческом языке, сохранившимся до наших дней. Помимо того, время от времени на богослужениях, как домашних, так и синагогальных, читались некоторые стихи и гимны на греческом с вкраплениями древнееврейских слов – например, на Пятидесятницу и на новолуние месяца адар. Корни общины проявлялись и в ряде других обычаев явно греческого происхождения. Они оставались популярными среди евреев Корфу до недавних времен. На третью ночь после рождения, когда, как предполагается, ребенка навещают три богини, чтобы предсказать ему судьбу, дабы их умилостивить, в пеленки младенцу клали золотые монеты и колосья ржи. Среди них сохранилась в примитивном виде старинная игра в бабки. Они с большим удовольствием водили хороводы – такие же, как в Афинах времен Перикла. Поскольку евреи жили в городах, которые в Античности уже знали укрепления, они, следуя примеру греков, праздновали, соблюдая все формальности, не первый, а второй день праздника Пурим. В синагоге канторы сохранили гнусавость, характерную для греческих «попов». В числе неприятных обычаев, которые пытались отменить в 1642 году, был обычай вырывать волосы и наносить себе раны на похоронах, а также обычай нанимать плакальщиц, евреек или неевреек. Оба этих обычая (параллели между ними и местными традициями очевидны), скорее всего, были распространены среди исконных еврейских обитателей острова, и потому вполне понятно нежелание расставаться с ними.

Другие части еврейского населения точно так же сохранили многие обычаи, напоминающие об их происхождении. Евреи, приехавшие из Апулии, читали на девятое аба определенные элегии на диалекте Южной Италии с добавлением греческих, древнееврейских слов и слов на венецианском диалекте. На этом языке (который им в конечном счете удалось ввести в повседневный обиход даже среди аборигенов острова) они объясняли также седер во время еврейской Пасхи и даже пели любовные песни. Любопытно, что старейший письменный образец апулийского диалекта сохранился, в записи древнееврейскими буквами, благодаря беженцам, которые нашли приют на Корфу. Даже испанские евреи, число которых на острове никогда не было значительным, долгое время продолжали говорить между собой на своем языке. Более того, до наших дней сохранилось многоязычное песнопение, включающее все языки, на которых раньше говорили евреи Корфу – иврит, итальянский, апулийский, греческий и испанский: лингвистический палимпсест, если можно так назвать подобное явление. Среди других достойных упоминания обычаев, которые раньше бытовали на острове, один возбуждал в свое время много внимания. Речь идет о чтении Шма, самой торжественной молитвы в синагоге, под музыкальное сопровождение.

Отношение к евреям на Корфу было совершенно беспрецедентным для Средних веков; оно во многом предвосхищало освобождение от угнетения, которое в других местах наступило только после Великой французской революции. На их хозяйственную деятельность не накладывали почти никаких ограничений. Более того, им разрешалось владеть недвижимостью за пределами собственного квартала общей стоимостью не более 4 тысяч дукатов. Им особо запрещалось владеть рабами или брать в аренду землю и виллы, кроме одного дома для личного использования арендатора. Однако такого запрета можно было избежать без особых усилий с помощью ипотеки; а если еврей хотел приобрести недвижимость, он, как правило, без труда находил услужливого нееврея, который охотно действовал от его имени. Более того, в одной отрасли садоводства евреи Корфу прославились во всем еврейском мире. Именно на Корфу выращивали лимоны для праздника Кущей, которые экспортировали во все страны Европы; и каждый год остров посещали странствующие агенты из Германии и Польши, чтобы договориться о доставке.

За исключением лишь сельского хозяйства, экономическую деятельность евреев на Корфу никак не ограничивали. Поскольку им предоставляли свободу в выборе профессии, их никогда не принуждали, как в других местах, к занятиям ростовщичеством. На Корфу дела обстояли настолько иначе, что правительству пришлось принять особые меры, чтобы не попасть в лапы ростовщиков-христиан. Очень многие евреи занимались разного рода физическим трудом. Они составляли большую часть квалифицированных ремесленников, а также купцов, которые вели обширную торговлю с материком и странами Леванта; экспортная торговля на острове в значительной степени была сосредоточена в их руках. Конечно, заметное место занимали евреи-врачи. Одного из них, мастера Анджело, в 1408 году послали в Венецию, дабы представлять там местную общину, что он и сделал с большим успехом. В 1466 году местные власти заменили престарелого старого грека, который некоторое время служил в качестве главы местного здравоохранения, способным молодым евреем. Правда, венецианский сенат выразил недовольство и, когда к нему обратился уволенный чиновник, отменил назначение.

Однако самым необычным занятием, позволенным евреям на Корфу, была профессия юриста. В других местах Европы о таком невозможно было и помыслить; более того, в Венеции в 1637 году евреям было официально запрещено заниматься правом. Однако все попытки правительства распространить действие запрета на Корфу пришлось оставить менее чем через год. Из всех евреев-адвокатов, которые работали на острове в тот период, нам известен один. Мордэхай Коэн, которому в 1654 году разрешили представлять в судах интересы своих единоверцев, через два года получил право представлять также неевреев. Его примеру последовали многие; из двадцати кандидатов, допущенных к адвокатской практике в 1698 году, не менее семи были евреями. С течением времени венецианское правительство забыло о прошлой неудаче и попыталось распространить внутреннюю нетерпимость на подчиненный остров. В 1774 году на Корфу пришел приказ убрать из судов всех адвокатов-евреев. Община подала встречный иск, который вылился в петицию Provveditore Generale, Антонио Реньеру, и просьбу составить отчет по данному делу. Обстоятельства сложились крайне благоприятно. Так, удалось установить, что жившие на Корфу евреи в течение последних четырехсот лет без перерыва считались венецианскими подданными; они свободно занимались всеми профессиями, в том числе и теми, которые в других местах были для них запрещены; они всегда играли не последнюю роль в общественной жизни; поэтому последние ограничения не оправданы ни прецедентом, ни политическими соображениями. Поэтому указ предыдущего года отозвали, и евреи-адвокаты беспрепятственно продолжали свою практику.

Евреи Корфу славились своей гражданственностью. Они добровольно жертвовали больше своей пропорциональной доли на все общественные работы, например, на сооружение укреплений или строительство фонтанов. В 1578 году, когда реконструировали старую крепость, они за свой счет построили ведущий к ней мост. Они платили большие суммы на обычные городские расходы и делали крупные взносы на все государственные займы. Многие венецианские губернаторы находили удобным занимать у них не только деньги, но и мебель, посуду и лошадей.

Роль, которую евреи играли в местной общественной жизни, отражена в том месте, какое им отводили на публичных церемониях. По всем торжественным поводам их синдики выступали вместе с представителями католической и православной церквей. По таким случаям они одевались в то же официальное платье, за исключением того, что не носили мечей, их мантии были сшиты из сукна, а не шелка, и они надевали парики с косой в сетке, а не пышные парики, как остальные. Каждые три года, после назначения нового Provveditore del Levante, чья штаб-квартира находилась на Корфу, евреи острова играли заметную роль в пышном церемониале приветствия. Они поставляли ковры, устилавшие улицы, по которым великий человек шел по пути к церкви Святого Спиридиона, где проходило его введение в должность. Когда он возвращался в свой дворец, их представители ждали его у входа, нагруженные цветами, и, низко поклонившись, скромно просили подтвердить их привилегии.

Но особенно ценились заслуги евреев в военное время. В начале Средневековья, при правлении Анжуйской династии, как уже указывалось, они вынуждены были оснащать галеры и служить на них; правда, последняя повинность считалась оскорбительной и впоследствии была отменена. Однако признанным долгом каждого мужчины – еврея так же, как и нееврея, – считалась обязанность служить в охране крепостных сооружений по четыре раза в год. В 1431 году община предоставила заем в размере 3 тысяч дукатов венецианскому сенату на военные цели. Услуги евреев ни в коей мере не ограничивались финансами. По сообщениям очевидцев, во время первой большой осады турками острова в 1537 году евреи сыграли значительную роль в обороне. Их квартал находился в особенно опасном месте, поэтому дома и собственность понесли огромный ущерб. Тем не менее они помогали при строительстве новых оборонительных сооружений и укреплении старых, ухаживали за ранеными, предоставляли властям беспроцентные ссуды, поддерживали общественные финансы и во всех отношениях показали себя образцовыми гражданами. В конце XVII века, в ходе славных, но катастрофических войн с Турцией, они также предоставляли правительству крупные денежные субсидии.

В 1696 году, когда губернатор острова попытался вымогать у евреев 10 тысяч дукатов, арестовав двадцать видных представителей общины, они успешно подали протест в Венецию. Вместе с тем они добровольно предлагали сумму в 500 дукатов ежегодно на все время, пока шла война, и их пожертвование принималось с благодарностью. Во время второй осады острова турками в 1716 году евреи приняли активное участие в обороне. По одному официальному отчету, они показали себя полезнее, чем все остальные слои населения. За год до того они добровольно внесли 600 дукатов на укрепление фортификаций. Во время артиллерийского обстрела их квартал пострадал больше остальных. На него падало много ядер, причиняя большой ущерб; в еврейском квартале, кроме того, обстрел вызвал несколько пожаров. Тем не менее это не ослабило их решимости. Многие служили с оружием в сторожевом охранении и обороняли город. Другие совершали разведывательные вылазки или доставляли в окопы провизию и боеприпасы. Синдики общины подавали пример и призывали остальных к мужеству. Особенно отличился Мордэхай Мордо Маврогонато; он удостоился особого упоминания в официальных депешах. Когда осаду сняли, сам венецианский генералиссимус, граф Шулембург, восторженно писал домой о заслугах еврейской общины в час опасности; и Provveditore Generale также публично выразил им благодарность. В течение многих лет день снятия блокады праздновали во всех синагогах острова.

Гетто, которые возникали почти во всех венецианских владениях, на Корфу оставались неизвестными. Конечно, национальная солидарность и соображения религиозного удобства подталкивали евреев к совместному проживанию. В начале венецианского владычества они занимали две улицы между Старым городом и крепостью. Квартал получил название «Еврейская гора». В начале XV века, когда соорудили новые укрепления, власти приказали включить еврейские улицы в оборонительную линию; но своевременно поданный протест не дал притеснить евреев. Сто лет спустя все городские кварталы в той части города снесли, освобождая место для новых оборонительных сооружений; и евреям пришлось искать себе дома, где только можно. Это вызвало большое возмущение среди наиболее фанатичной части жителей Корфу. В 1524 году в Венецию послали депутацию, которая, среди прочего, жаловалась, что евреи селятся по всему городу, где им вздумается, – даже в крепости и в непосредственной близости от христианских церквей. Поэтому решили отвести евреям отдельный квартал. Для них выделили часть города, окруженную высокими стенами. Тем не менее еще долго после того продолжались жалобы на то, что многие евреи не повинуются приказам. И только после борьбы, которая продолжалась почти столетие, партия обскурантистов одержала верх, и появился новый приказ от 1622 года. С тех пор евреям запрещалось покидать остров без особого разрешения или снимать дом помимо того, в котором они проживали. Однако во многих важных отношениях еврейский квартал на Корфу отличался от итальянских гетто в лучшую сторону. Обитателям еврейского квартала позволялось покупать дома, в которых они жили, а не платить завышенную арендную плату алчным домовладельцам. Христианам не запрещалось жить в еврейском квартале, хотя такое и не поощрялось. Но главное, не было распоряжения о закрытии ворот на ночь и в дни главных христианских праздников; евреи могли выходить из квартала по своим делам, когда хотели. В целом терпимому отношению к евреям на Корфу противоречило отношение к ним на небольшом соседнем острове Закинф. Условия там были почти такими же, но евреи Закинфа не пользовались подобными привилегиями. Кроме того, там со всей суровостью внедрили систему гетто. Молодой Сильвио Пеллико, один из передовых итальянских писателей периода Рисорджименто, впервые очутился в центре внимания в 1785 году, когда попытался поднять на Закинфе мятеж, чтобы добиться освобождения евреев из заточения.

Создание еврейского квартала и в целом несправедливые жестокие законы позволяют увидеть и менее приятную сторону жизни евреев на Корфу. Несмотря на редкую для тех времен терпимость – отчасти вызванную долгим иностранным правлением, – обитатели острова ни в коей мере не были свободны от антиеврейских предрассудков. Более того, по старинной местной легенде, считается, что уроженцем Корфу был Иуда Искариот. Из-за него его соплеменников периодически подвергали оскорблениям. Хотя все они добровольно вносили деньги на сооружение главного общественного колодца, кое-кто попытался лишить их доступа к нему. Их часто грабили, когда они ходили за покупками, иногда оскорбляли на улицах, приставали к женщинам, детей вынуждали исполнять неприятные поручения. Был период, когда евреям было просто опасно путешествовать по округе в одиночку. Хотя им разрешили свободно исповедовать свою веру, они не имели права участвовать в публичных процессиях. Их кладбище – единственная недвижимость, которой им позволяли владеть без возражений, – периодически осквернялось до 1614 года, когда в дело решительно вмешалось венецианское правительство. По римскому обычаю, после интронизации нового папы евреи обязаны были предлагать каждому новому католическому архиепископу, по его назначении, свиток Торы. В ответ на эту любезность он читал им оскорбительную проповедь об их недостатках. И это еще не все. По всей Европе на Пасхальной неделе толпа забрасывала евреев камнями в виде мести за страсти Господни. Такой обычай существовал, в частности, в Безье на юге Франции, до 1160 года, пока евреи не начали откупаться ежегодной данью. На Корфу этот постыдный обычай приобрел официальный статус. В определенные дни года (обычно перед Пасхой) государственные служащие швыряли в евреев камни с башен и укреплений; им охотно помогала чернь. Судя по всему, такой обычай также вызывался желанием вымогать у евреев деньги. Этот обычай, хотя и старинный, принадлежал к числу прав, подтверждение которых просили у Венеции в 1406 году. Центральная власть, хотя ее правление было в целом мягким и справедливым, сочла недальновидным отказывать в такой просьбе, хотя и называла обычай «противным всякой человечности». Однако древнее право швырять в евреев камни ограничили несколькими чиновниками. Они могли предаваться своему занятию лишь несколько часов, когда в еврейском квартале пели литанию по греческому ритуалу. Согласно одному отчету, подобная мягкость была вызвана тем, что камни причиняли много ущерба домам! В компенсацию за развлечение, которого таким образом лишались жители Корфу, евреев обязали носить отличительную метку, что и было закреплено в законодательстве. Мужчинам велено было носить большой желтый круг или диск размером с каравай хлеба, который пришивали на грудь верхней одежды. Женщины должны были носить желтую вуаль. Однако, судя по всему, это распоряжение соблюдалось не слишком строго.

В конце XVIII века на Корфу произошел инцидент, содержащий в себе элементы не только драмы, но и комической оперы. Он сохранился в воспоминаниях островитян до сегодняшнего дня. Одним из самых видных местных купцов того времени был пожилой еврей по фамилии Виванте. Он занимался экспортом на материк. Его имя славилось и почиталось в Венеции и за ее пределами. С ним жила его внучка-сирота, Рахиль, необычайно красивая девушка лет шестнадцати. Дедушка попытался найти ей хорошего мужа по своему выбору. Однако девушка страстно влюбилась в молодого князя Спиридиона, представителя одной из знатнейших семей острова, чей отец к тому же занимал важный церковный пост. Молодой человек отвечал – или притворялся, что отвечает, – взаимностью. Ночью 17 апреля 1776 года ему удалось похитить ее из дедушкиного дома благодаря предательству одного из слуг. Говорят, что любовь слепа; видимо, наши влюбленные ослепли не до конца, поскольку перед побегом похитили самые дорогие предметы домашней утвари. Возмущенный старик сообщил властям о том, что произошло. Приказано было вернуть ему девушку как несовершеннолетнюю. Однако она успела выразить желание перейти в веру своего любимого; и набожные христиане не вынесли мысли о том, что такая драгоценная душа будет утрачена для истинной веры. Вокруг дома, где пряталась беглянка, собралась толпа со всех частей города. Трижды войска пытались разогнать толпу, но попытки делались вполсилы и окончились неудачей. Наконец, власти уступили общественному мнению, и войска отозвали. Рахиль Виванте отвели в церковь, крестили, выдали замуж и торжественно сопроводили назад, во дворец Булгари. На следующее утро Provveditore, вынужденный реагировать на такое неповиновение его власти, послал отделение из ста солдат в сопровождении двухсот рабов, чтобы захватить девушку, если нужно, силой. Беглянку послали в Венецию; после того ее следы теряются. Потеря не из тех, которые можно искренне оплакивать.

Несмотря на подобные инциденты, на Корфу к евреям всегда относились лучше и человечнее, чем на материке. Поэтому Великая французская революция и падение Светлейшей республики не улучшили серьезно их положения. Зато община на Закинфе, которая прежде жила в менее выгодных условиях, сочла нужным праздновать свое освобождение особым греческим гимном. В 1797–1799, а затем в 1806–1815 годах Ионические острова находились под властью Франции, и евреи пользовались всеми гражданскими правами. Их раввина уравняли с православным патриархом и католическим епископом. Как ни странно, такая перемена к лучшему со стороны властей отрицательно сказалась на отношении общества к евреям. Начиная с того времени местное население относилось к евреям все менее дружелюбно. В 1808 году правительству пришлось издать указ, запрещавший оскорбления евреев. Страсти накалились через год, когда один распутный игрок-еврей убил официанта в кофейне. После свержения Наполеона остров оказался под английским протекторатом. Тогда произошло уникальное явление. Возможно, единственный раз в истории приход британцев ухудшил положение евреев. Вследствие неизбежной реакции на французский режим они были лишены не только недавно полученных гражданских прав, но и некоторых старинных привилегий, в том числе права выступать в суде. Когда в 1859 году на Ионические острова с ознакомительной миссией приехал Гладстон, его попросили вмешаться. По его рекомендациям вся группа островов вошла в состав недавно созданного Греческого королевства. Отныне представители всех религий получили равные гражданские и политические права.

Однако законы не влияли на образ мыслей населения; местные жители с годами относились к евреям все более враждебно. В 1861 году, благодаря вмешательству Совета депутатов британских евреев, архиепископ метрополии выпустил энциклику, в которой доводил до сведения паствы, что жестокое обращение с людьми Иисуса находится в резком противоречии с христианской верой. Тем не менее в 1864 году последовала новая вспышка, которая окончилась эмиграцией значительного числа евреев в те места, где к ним относились лучше. Через несколько десятилетий на остров занесло заразу: одну еврейскую семью уроженцев Корфу, которые проживали в Александрии, прислали домой, чтобы судить по обвинению в убийстве греческого мальчика в ритуальных целях за несколько недель до еврейской Пасхи. Всех обвиняемых полностью оправдали, однако суеверные островитяне запомнили тот случай. Весной 1891 года нашли мертвой еврейскую девочку; распространился вдвойне нелепый слух, что в преступлении повинны сами евреи; они, мол, собирались воспользоваться ее кровью на приближающемся празднике еврейской Пасхи. Столь абсурдное обвинение не знало примеров даже в самых фантастических случаях антисемитской пропаганды. Тем не менее слухи немедленно возымели действие. Чернь настолько воспламенилась, что, казалось, резня неминуема. Большинству еврейского населения пришлось покинуть остров; и только присылка британских военных кораблей по просьбе генерального консула восстановила порядок. Волна враждебности достигла и Закинфа, где, несмотря на обращения к архиепископу, евреям угрожали таким же насилием. Беспорядки в сочетании с экономическим упадком острова вызвали резкое сокращение еврейского населения. С Корфу евреи эмигрировали в Триест и Египет. Уникальные местные традиции, пережившие века, с такой же феноменальной скоростью пришли в упадок. Сегодня мало что напоминает древние славные традиции Средних веков, когда еврейская община на Корфу по своему статусу во многом была предвестницей эпохи эмансипации.

Глава 10

Упадок, закат и освобождение

Упадок венецианских евреев начался в начале их расселения. Венеция превратилась в центр торговли в то время, когда главным путем всемирной коммерции считалось Средиземное море. После открытия Америки расширились горизонты. В результате Средиземное море превратилось в тихую заводь. Коммерция и процветание Венеции все больше приходили в упадок, что было неизбежно. Для еврейской же общины поворотный момент наступил после эпидемии чумы 1630 года. Помимо физического опустошения, эпидемия сопровождалась конфискацией и уничтожением большого количества товаров, из-за чего многие процветающие левантийские купцы вынуждены были вернуться в Турцию. Хотя (во многом в результате притока беженцев из Северной Европы) численность населения быстро росла, достигнув вскоре наивысшего уровня, процветанию общины был нанесен удар, от которого она так и не оправилась.

В последующий период процветанию Венецианской республики все больше мешали постоянные войны с Турцией. Начиная с середины XVII века численность населения Венеции неуклонно сокращалась, несмотря на феноменально быстрое восстановление после чумы. Евреев эпидемия задела больше, чем прочих. Их облагали непомерно большими налогами. Война вынуждала купцов, самых состоятельных среди евреев, переносить свои операции в другие места. Более того, у угнетаемых евреев появились другие центры, где они могли искать спасения, – Амстердам, Лондон, Гамбург и расположенный ближе к Венеции Ливорно. По росту коммерции все эти города стремительно обгоняли Венецию. Не говоря уже о том, что там у евреев появилась возможность добиться невиданных в прошлом достоинства и свободы. Кроме того, в других городах евреям оказались доступны все виды деятельности, из которых их так последовательно вытесняли в Венеции; им не назначали особенно высокие налоги, как обычные, так и экстренные, что подрывало благосостояние общины.

Поэтому началась устойчивая эмиграция. Следы эмигрантов можно найти во всех вышеупомянутых местах и многих других. Уезжали как раз самые богатые семьи – во многих случаях не заплатив общинные налоги; община с возрастающим ужасом смотрела вслед уезжающим. В начале XVIII века родственные семьи Карвайо, Камис и Альфарин, которые прежде считались самыми именитыми в португальской общине, переехали в быстрорастущий свободный порт Ливорно; бессильными оказались все призывы из Венеции вернуться и заплатить огромные долги, а также сопровождавшие призывы угрозы отлучения. Еврейское население города стремительно сокращалось. В середине XVII века в Венеции проживало почти 5 тысяч евреев; столетие спустя их осталось немногим более 1500. Несмотря на это, налоги, которыми облагалась община в целом, оставались неизменными. Евреи по-прежнему должны были оплачивать аренду всех домов в гетто, независимо от того, жил в них кто-то или нет. Налогов они платили столько же, сколько собирали с общины в дни ее расцвета. Более того, в одном важном отношении налоговое бремя даже увеличилось. Общине по-прежнему необходимо было содержать в гетто три ссудных банка, что превратилось в одну из самых тягостных повинностей. Из-за общего спада и роста числа бедняков в банки приходило все больше людей, и банки теряли на каждой сделке. Таким образом, в период упадка возложенное на евреев бремя стало еще тяжелее, чем за сто лет до того, когда в гетто проживало втрое больше людей. К началу XVIII века общие потери банков приблизились к 300 тысячам дукатов, и убытки продолжали расти каждый год.

Все это постепенно подрывало благосостояние венецианских евреев. С каждой неделей условия становились хуже. Бремя, которое и прежде было тяжелым, становилось просто невыносимым, и все труднее было выполнять обязательства. Уже в 1691 году еврейская община вынуждена была обратиться к дожу с прошением, в котором отмечала непомерную величину налогов, которыми ее облагали. Община просила смягчить условия. Через несколько лет, в 1695 году, сочли необходимым включить особые финансовые условия, чтобы выжить в кризис. Выходцы из Испании и Португалии столкнулись с необходимостью раздобыть деньги, чтобы пережить трудное время (надеялись, что оно окажется недолгим). Самым частым решением была продажа ежегодной ренты, к приобретению которой так стремилось население в целом. Так, сумма в 10 тысяч дукатов приносила пятидесятилетнему мужчине пожизненный доход в 1000 дукатов ежегодно. Несколько лет спустя, в надежде получить больший общий доход, ввели систему cassella, с одобрения властей, для внутреннего налогообложения. По той же причине в 1696–1697 годах приняли законы о предметах роскоши; они призваны были поощрить экономику и нейтрализовать зависть неевреев. Еще одним способом пережить кризис стал заем у членов общины, которые согласились довольствоваться всего 4 процентами. Таким образом община смогла избежать вымогательства со стороны нескольких патрициев, которые не прочь были поживиться: они давали деньги в долг под 8 или 10 процентов. Правда, некоторые местные пиетисты возражали против подобных договоренностей. Они утверждали, что евреям при любых обстоятельствах запрещено ссужать друг другу деньги под проценты. По их мнению, община оказалась виновной в вопиющем нарушении еврейского права; предпочтительнее занимать у алчных ростовщиков-христиан. В 1706 году венецианский раввинат обратился по этому поводу за разъяснениями к раввину Давиду Оппенгейму из Праги (ученому и богатому библиофилу, чьими стараниями изначально образовалось ядро еврейской коллекции Бодлианской библиотеки в Оксфорде). Он решил, что, учитывая особые обстоятельства, такое новшество можно позволить.

Ни одна из указанных мер и прочие мелкие уловки, которые предпринимались время от времени, не могли улучшить положение еврейской общины. Численность населения продолжала сокращаться; и с каждым новым отъездом бремя, возложенное на оставшихся, становилось все больше и больше.

В 1714–1718 годах, во время последней войны с Турцией, были захвачены многие суда, принадлежавшие богатым еврейским купцам. Страшный пожар уничтожил большую часть Старого гетто и причинил огромный ущерб. Снизили и процентную ставку в государственном банке, где евреи держали на депозите 1,5 миллиона дукатов. Все это отразилось на благополучии и численности населения общины в целом. В 1603 году в общине насчитывалась 271 семья налогоплательщиков. Столетие спустя число таких семей сократилось до 60. В 1737 году их осталось всего 15, да и эти семьи были близки к исчезновению. В совет, куда входили члены общины, платившие больше определенного годового минимума налогов, в середине XVIII века входили приблизительно 120 человек. Эта цифра сократилась до 23, поэтому там не набиралось достаточно людей для того, чтобы заполнить все общинные должности. Сочли необходимым сократить количество членов Исполнительного совета (Va‘ad Katon) с семи до пяти.

Община все больше увязала в долгах. Наконец, в 1722 году пришлось пойти на крайние меры. Назначили новых чиновников, которые назывались Inquisitorato sopra gli Ebrei. В новый орган входили три нобиля (представителя аристократии), у которых имелся достаточный штат. Отныне им вменялось в обязанность управлять делами общины, особенно финансовыми. Так отчаянное положение гетто получило официальное признание.

Перед вновь назначенными чиновниками стояла поистине сверхчеловеческая задача. Они призваны были согласовать три различные сферы: поддерживать налогообложение на таком уровне, чтобы евреям не пришлось просить милостыню или пренебречь правами своих кредиторов. Нельзя сказать, что чиновники умело приступили к решению задачи. Они пользовались любыми уловками, лишь бы получить деньги, не думая об отдаленных последствиях. В 1723 году предприняли попытку капитализировать долги общины, разместив заем в размере полумиллиона дукатов под 5 процентов годовых, с премиями от 30 до 50 процентов в виде 5 тысяч пожизненных рент, получателями которых становились и самые старшие представители общины, и выбранные голосованием. Замысел не ослабил, а, наоборот, усилил бремя, наложенное на общину. В 1726 году финансовое положение венецианских евреев оставалось столь угрожающим, что трем «народам» пришлось заключить между собой договор, чтобы справиться с ситуацией. В том же году решено было, что любой еврей из-за пределов Венеции, который пожелает обосноваться в городе, может поселиться в гетто, заплатив 500 дукатов. Благодаря этому он будет освобожден от других податей, хотя не сможет занимать руководящий пост и даже голосовать на выборах. Хотя такая мера, возможно, временно и улучшила финансовое положение общины, в конечном счете она лишь способствовала еще большему ее обнищанию и ослаблению внутренних связей. Ссоры между старыми поселенцами и вновь прибывшими становились все более ожесточенными. Вместе с тем чужакам без капитала неоднократно запрещалось селиться в городе.

Все усилия оказались безрезультатными. Финансовые дела гетто все больше запутывались; похоже, община утратила даже надежду когда-нибудь расплатиться с долгами. Возможно, ситуация улучшилась бы, если бы правительство играло честно и руководствовалось здравым смыслом, освободив евреев от тяжкого бремени несправедливых налогов. По крайней мере, в финансовом отношении к ним можно было относиться как к прочим гражданам Венеции. Однако в Италии XVIII века ни о чем подобном не могло быть и речи. В сложившихся обстоятельствах существовал лишь один выход. К нему пришел бы любой здравомыслящий человек, оказавшийся в таком положении. Однако, каким бы несоразмерным ни казалось подобное решение, его ни в коем случае нельзя назвать уникальным. В XVIII веке из-за непомерной алчности властей, подрывавших благосостояние евреев, в таком же положении оказалась не одна община (в том числе римская). В 1735 году Inquisitori sopra gli Ebrei представили в сенат отчет о положении дел, который был равносилен признанию их собственных ошибок. Еврейская община оказалась должна не менее миллиона дукатов, а вернуть долг не было никакой возможности. Не оставалось иного выхода, кроме приостановки платежей. По приказу сената все претензии государства откладывались на срок в шесть лет; временно прекращались все судебные иски, связанные с выплатой долгов; кредиторы получили распоряжение собраться и решить, что можно предпринять. Вскоре состоялась такая встреча кредиторов. Оказалось, что 160 кредиторов, предъявивших иски на общую сумму в 636 521 дукат, хотят договориться, а 60 кредиторов, предъявивших иски на сумму менее чем в 300 тысяч дукатов, заупрямились. По венецианскому праву, в таких случаях достаточно было большинства в ⅛. Поэтому еврейскую общину официально объявили банкротом.

Несмотря на все это, финансовые трудности по-прежнему требовали разрешения. Община уже не могла справиться с непомерными долгами и восстановить платежеспособность; кроме того, на ней тяжелыми жерновами висели ссудные банки, которые она по-прежнему обязана была поддерживать на плаву, неся значительные убытки. Если где-то в делах намечалось крохотное улучшение, новые распоряжения тут же сводили их на нет. В 1749 году, а потом в 1753 и 1763 годах сенат одобрил новые рекомендации Inquisitori sopra gli Ebrei. Несмотря на все принятые меры, община все глубже увязала в трясине неплатежеспособности. Уже в 1743 году положение настолько ухудшилось, что сочли необходимым выпустить специальный приказ для защиты различных местных чиновников, которых считали виновными в неудачах. К 1766 году община снова оказалась должна 33 655 дукатов.

Единственной практической мерой оказалась попытка улучшить положение евреев в религиозных вопросах и таким образом устранить одну из причин эмиграции. Для этого заручились поддержкой советника правительства по церковным делам, Consultore Трифоне Вракьена. Составленный им меморандум можно считать кратким изложением принципов традиционной, но к тому времени забытой веротерпимости Венецианской республики; однако с его помощью невозможно было устранить истинную причину трудностей. В целом можно сказать, что назначенные лекарства оказались хуже самой болезни. В 1742 году Inquisitori захватили средства «Братства по выкупу пленных». Суммы, находившиеся в кассе «Братства», предназначались исключительно для этой благородной цели. Неизбежным следствием такого шага оказалась потеря доверия со стороны левантийских купцов. Они лишились страховки на случай плена, на которую могли полагаться прежде, и увидели, что вносимые ими деньги использованы не по назначению. В результате пострадала торговля в целом.

В последующие годы общая нищета усиливалась. Богадельня в венецианском гетто была переполнена нищими из соседних городов. Власти общины, обычно гостеприимные, вынуждены были обратиться к правительству и попросить, чтобы «чужих» нищих вернули в их города. Такой черствости помешала необычно холодная зима 1772 года, когда замерзла лагуна. Все бедствовали, и дома немногих состоятельных евреев осаждали нищие, которые молили о помощи. Положение не улучшил бесчеловечный поступок Inquisitori в 1785 году: они изъяли из общинного баланса небольшую ежемесячную субсидию, которую община по традиции распределяла между бедняками, под тем предлогом, что это противоречит законодательству. Для того чтобы выйти из положения, пришлось учредить особый фонд под названием Zorke Zibbur («Нужды общины»).