Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

На материке (где, чтобы выйти из положения, для еврейских общин ввели новую систему налогообложения) условия были такими же. В Вероне регулярное пособие на бедность (70 лир в неделю) выросло втрое. Совокупный долг общины вырос почти до 100 тысяч лир, поэтому власти запретили делать новые долги. Для исправления ситуации пробовали одну финансовую уловку за другой, но безуспешно. В Падуе численность еврейского населения, составлявшего около 800 человек в 1680 году, столетие спустя снизилась до 500 человек. Их положение было поистине плачевным. «Община поражена в столь многих частях, что можно сказать, что болезнь неизлечима, – сообщал Франческо Морозини в 1759 году, – если государственная власть вовремя не применит лекарство». Поскольку подходящего лекарства не нашлось, через несколько лет венецианская община обанкротилась. Вплоть до падения Венецианской республики финансовое положение еврейского населения оставалось ужасным.

В тот период венецианскую общину достойно представлял Якоб Сараваль (1708–1782), последний выдающийся раввин периода гетто и достойный преемник великих фигур предыдущего столетия. Он происходил из известной семьи выходцев из Германии; его предки жили в Венеции с XVI века. Возможно, он был потомком того Иуды Сараваля, который принадлежал к числу коллег Леоне да Модены. Он был одарен равным образом как проповедник, поэт, философ и полемист; его красноречие и многосторонность не знали равных в Италии того времени. Повсюду славились его проповеди; священники и патриции стекались в гетто ради того, чтобы их послушать, как в самые счастливые дни предшествующей эпохи. Он переписывался с Кенникотом, знаменитым английским гебраистом, по вопросам, связанным с библейскими рукописями и Масоретским текстом. Он завоевал себе имя как поэт. Однажды он отправился в поездку по Северной Европе; письма, в которых он описывал путешествие, стали значительным вкладом в географическую литературу евреев. Но главным образом его запомнили как полемиста. Когда юрист Бенедетти из Феррары опубликовал ожесточенные нападки на еврейский народ, по правилам, отвечать на них предстояло Саравалю, что он и сделал с блеском. Его талантливое и убедительное «Письмо к одному маркизу» было анонимно опубликовано в 1775 году. Скорее всего, его же перу принадлежит произведение Saggio sugli Ebrei e sui Greci (Венеция, 1792), опубликованное после его смерти под псевдонимом Джузеппе Компаггони; защищая евреев, автор сравнивает их с греками. Одно время Сараваль был раввином в Мантуе, где на его долю выпало сочинить погребальные песни на смерть 66 человек (включая его собственную дочь), убитых в 1776 году, когда во время свадьбы в гетто обрушился дом. Его современником был Симха Калимани (ум. 1784), выдающийся поэт и автор миракля «Глас мудрости». Когда первые плоды «немецкого Просвещения» достигли Италии, он всем сердцем приветствовал его, хотя к югу от Альп в таком «Просвещении» не было необходимости. Кроме того, он активно участвовал в начатой Вессели кампании по реформе синагогального богослужения. Калимани сменил Авраам Иона, который исполнял обязанности раввина в 1784–1815 годах; его стоит отметить как последнего раввина венецианского гетто. Он был уроженцем Спалато; видимо, община дошла до такой степени упадка, что больше не в состоянии была найти достойного духовного лидера в своей среде. Снижение интеллектуальной активности сказалось и на падении тиражей книг на иврите. Еврейское книгопечатание к тому времени умирало. Угнетение медленно делало свое дело.

Самое примечательное событие в жизни Якоба Сараваля было связано с продолжительным экономическим кризисом венецианской общины. В 1737–1738 годах его послали с миссией из Венеции в Англию и Голландию в обществе коллеги, Якоба Белилиоса, с просьбой о помощи[29]. Просьба увенчалась частичным успехом. В Лондоне, где в то время обосновались несколько евреев из Венеции, представители испанской и португальской общины собрали пожертвования, и в Венецию переправили несколько тысяч фунтов стерлингов. Сумму надлежало отдавать в десять частей в течение нескольких лет. Сначала проценты по займу выплачивались регулярно; и возврат долга евреям Англии и Голландии неоднократно обсуждался с Inquisitori sopra gli Ebrei. Однако такая пунктуальность оказалась недолгой. Из Венеции, где положение становилось все хуже, пришли письма, в которых венецианцы утверждали, что не могут заплатить. В конце концов, не вернув первый долг, венецианцы попросили о еще одном займе. Им вежливо, но решительно отказали. Наконец, стороны достигли своего рода соглашения, и в течение нескольких лет из Венеции более или менее регулярно присылали небольшие суммы. Возврат шел медленно. Представители поколения, которое договаривалось о займе, умерли; им на смену пришли другие. Политическая обстановка в корне изменилась. Постепенно выплаты прекратились, а вопрос был предан забвению. В результате долг так и остался не погашен.

Несмотря на общий упадок общины, несколько отдельных лиц сохранили и даже приумножили свое процветание, возбудив тем самым зависть со стороны многих единоверцев. Они начали пренебрегать некоторыми старыми ограничениями в том, что касалось владения недвижимостью. Многие из богачей были оптовыми торговцами зерном. С одобрения правительства они открыли суконные мануфактуры, на что получили от властей особые лицензии. Кроме того, власти позволили им распространить свою деятельность на материковой части венецианских владений. Один богатый венецианский промышленник, Ансельмо Джентили, нанял 140 рабочих на свои прядильные фабрики в столице и почти 1000 человек на всей территории республики, не считая лодочников и других, кто получал косвенную прибыль от его деятельности. В Падуе евреи занимались не только шелкоткачеством, но и производством и продажей домашней и прочей деревянной утвари.

Однако в середине столетия возобладали изменившиеся экономические теории. Ожили протекционистские взгляды Средних веков, а евреев снова стали причислять к чужестранцам, от которых необходимо защищать местные отрасли промышленности. Подобные взгляды были не только фанатическими, но и глупыми, а в некоторых случаях самоубийственными. Тем не менее эти устаревшие взгляды восторжествовали. Уже в 1698 году патриций-реакционер по имени Марино Кавалли предложил запретить евреям вести морскую торговлю. Его предложение без труда отклонили. И все же вскоре его сторонники одержали верх. В середине XVIII века возобновили действие многие старые репрессивные законы, вспомнили об обязательном ношении красных шляп и прочих унизительных повинностях обитателей гетто. Что касается экономики, евреям снова запретили заниматься сельским хозяйством, владеть недвижимостью, торговать зерном и прочими товарами первой необходимости, а также нарушать монополию профессиональных цехов и гильдий.

Ближе к концу века подобные тенденции возобладали по всей Италии. В Папской области, по эдикту папы Пия VI (1775), возобновили во всех подробностях систему гетто в ее худшем виде. Варварства в тогдашних мерах оказалось больше, чем в Средние века. Эдикт повсеместно стал сигналом для реакционеров. В Венеции подходил к концу срок очередного договора с евреями; обсуждали условия, на которых его можно продлить. Много лет такой договор (condotta) был не более чем формальностью. И вот наконец реакционеры ухватились за удобную возможность. Обновленные взгляды нашли защитника в прокураторе Андреа Троне, главе новой протекционистской партии. Его поддерживал Франческо Донато. В 1776 году они публично объявили, что долю евреев в венецианской торговле и коммерции следует сократить, поскольку они опустошают ресурсы государства и нечестно относятся к своим конкурентам-христианам. Вместе с тем Джироламо Асканио Молин привлек внимание к тому, что евреи живут в Венеции уже давно; он указал на их полезность для государства, на их достойные похвалы благотворительность и гражданственность, а также на пользу, какую приносят преуспевающие промышленники, создающие новые рабочие места. Столь сильная защита не позволила реакционерам немедленно одержать верх; назначили комиссию для рассмотрения вопроса. Однако в конце концов Трону удалось настоять на своем.

Договор 1777 года можно считать самым невыгодным для евреев за всю историю. С экономической точки зрения община была отброшена на 250 лет назад. Евреям запрещали заниматься каким бы то ни было производством, нанимать рабочих-христиан, торговать зерном и продуктами питания. Любое занятие, подразумевавшее хотя бы отдаленную конкуренцию с гражданами христианской веры, строго запрещалось. Евреи больше не имели права выступать агентами, посредниками, брать на откуп любую государственную монополию или занимать пост, как-либо связанный с управлением финансами Венецианской республики. За исключением богатых экспортеров, занятых внешней торговлей, евреям отныне позволялась лишь унизительная торговля подержанными вещами – если не считать тех, кто был занят непродуктивным содержанием ссудных банков. Производство любого рода можно было вести, лишь получив от правительства специальную лицензию. Судя по всему, добиться такой лицензии было очень трудно. Ограничения относились не только к столице, но и ко всем венецианским материковым владениям. Вдобавок к запрету торговать зерном и продуктами питания по 83-й статье договора евреям запрещалось жить в тех деревнях и сельских общинах венецианских владений, где не было гетто. В некоторых сельских общинах к тому времени уже обосновались довольно крупные еврейские общины. Это условие, по отзывам современников, во многом было вызвано постоянными стычками между местными евреями и теми, кто иммигрировал из других мест.

Евреи встретили новые ограничения с ужасом. Община Вероны неоднократно писала на Святую землю, умоляя тамошних раввинов молиться за них у западной стены храма в Иерусалиме и на могилах патриархов в Хевроне. Начали общий пост, «чтобы подготовить сердца людей Израиля к покаянию во время гнета». Не только евреи испытали ужас. Муниципальный совет представил просьбу центральным властям, указывая, что еврейская община всегда была занята в коммерции и производстве. Члены совета просили, чтобы евреям не мешали работать. Жители небольшого поселения Ченеда жаловались, что из-за новых запретов они неизбежно останутся без зерна, которое с незапамятных времен поставляли им евреи. Такие просьбы произвели впечатление на венецианских Avvoga-dori di Comun. Они решили, что новые ограничения противоречат законодательству, поскольку были приняты без согласования с жителями подвластных Венеции территорий, которых указанные вопросы касались непосредственно. Avogador Ангаран и Карло Контарини публично указали на заседании Совета, что некоторые крупные еврейские компании оказывали государству большие услуги. Поэтому введение новых законов отложили.

Некоторое время в республике кипели страсти. Кое-кто открыто угрожал поджечь гетто, если Большой совет не ратифицирует новые законы. В конце концов оппозиция одержала верх. Ограничения подтвердили и ввели в действие несколькими указами дожа. В Падуе евреев вытеснили из шелковой промышленности, которую они же ввели и развили. Примеру Падуи последовали во всех венецианских владениях. В Вероне удар, нанесенный процветанию общины, оказался настолько тяжелым, что в 1778 году община смогла предоставить лишь ⅙ взносов на содержание синагоги. На следующий год условия оставались такими тяжелыми, что возникла необходимость ввести строгий режим экономии, чтобы не давать правительству нового повода для вмешательства. Скорее всего, в других местах условия были не лучше. Набожные евреи считали, что можно найти в последней «Песни Моисея», которая якобы предсказывает будущее, подробное указание на нынешние преследования и на неизбежные страдания, какие вследствие этого ждут Венецианскую республику.

Худшим из нововведений стало изгнание евреев из небольших городков на венецианских территориях. Их изгоняли безжалостно. 6 октября 1778 года, «во имя порядка и надлежащего управления», поступили приказы изгнать евреев из всех селений на территории Падуи, где не было гетто. В конце следующего года еврейские общины Монтаньяне, Гонсельве, Читаделле и Монселиче прекратили существование. В провинции Фриули приказ также был приведен в исполнение; больше всего пострадали общины Гонарса, Спилимберго и особенно Сан-Даниэле. Многие семьи оказались сорваны с места и очутились в полной нищете. Исключение сделали только для Исаака Луццатто, которому, в ответ на просьбу местного населения, позволили остаться в последнем из указанных мест и практиковать медицину. Ему хватило самоотверженности подумать о своих единоверцах, несмотря на собственное спасение. Запасшись рекомендательными письмами, он поехал в Вену, намереваясь получить от тамошнего правительства разрешения для сосланных обосноваться на австрийской территории. Таким образом, большинство согнанных с места евреев нашли приют в Триесте, Гориции и окрестностях. Здесь эстафету помощи принял Марко Луццатто, сам уроженец Сан-Даниэле. Он заручился помощью и сочувствием общины Триеста к ссыльным и собрал для них деньги в Ливорно, Мантуе и Венеции. Именно из-за того бессмысленного изгнания Самуэль Давид Луццатто, величайший итальянский ученый еврейского происхождения, родился на территории Австрии, а не Венеции, как все его предки на протяжении многих веков.

Результаты новой протекционистской политики доказали ее крайнее безумие. Особенно в Падуе устранение еврейской конкуренции и, как следствие, сокращение ткацких станков вызвали безработицу и не принесли выгоды никому, кроме одного или двух лиц. 1 июня 1786 года, когда срок очередного договора истекал, назначили комиссию, которая снова должна была исследовать вопрос и заслушать дело евреев. Отчет комиссии оказался благоприятным. Поэтому 5 июня 1788 года приняли новые условия договора, куда более мягкие, чем условия одиннадцатилетней давности. Так, продлили часы, когда гетто было открыто; разрешили вести дела по второстепенным церковным праздникам. Кроме того, евреям разрешили нанимать на работу неевреев, хотя только днем. В последующие годы, с одобрения правительства, евреи постепенно возвращались в промышленную жизнь, хотя восстановить ущерб, причиненный за предыдущее десятилетие, оказалось не так легко.

Остается глубоко сожалеть о том, что последние годы существования Венецианской республики омрачены такого рода преследованиями. В течение многих веков евреи находили в Светлейшей тихую гавань. Несмотря на спорадические несправедливые поступки и преследования, условия их жизни самым выгодным образом отличались от частых изгнаний, перемежаемых погромами, что было характерно для большинства европейских государств и даже для многих частей Италии. Однако новое мышление уже возобладало в других странах мира. В Англию и Голландию евреев пускали без ограничений; с самого начала они оказывались практически в равных условиях с прочими гражданами. Во Франции официально разрешили исповедовать иудаизм, убрав самые вопиющие унижения. В Австрии император Иосиф II обнародовал «Эдикт о терпимости», который как будто предвещал рассвет нового дня. Даже в Германии некоторым привилегированным личностям удавалось избежать вопиющих ограничений, которые по-прежнему давили на подавляющее большинство евреев. Несомненно, в Италию проникали сообщения о положении дел во вновь созданных Соединенных Штатах Америки. Там после Войны за независимость проживало несколько евреев, впервые в истории Нового времени, на условиях полнейшего равенства с остальными своими согражданами. Равенство гарантировалось на уровне федерального правительства и почти во всех штатах. Но в Италии по-прежнему царил дух обскурантизма, распространившийся там в конце Средних веков. И вот страна, которая всегда считалась для евреев безопасным убежищем, стала почти последним оплотом средневековых предубеждений.

В 1789 году в итальянские гетто начали проникать слухи об эпохальных событиях, происходящих по ту сторону Альп. Во Франции началась революция. Провозгласили нравственное и юридическое равенство всех людей. Наконец, в 1791 году освободили даже евреев – от аристократических выходцев из Португалии, живших в Бордо и Байонне, до неотесанных мелких торговцев Эльзаса. Весной 1796 года французские революционные армии под командованием молодого многообещающего корсиканского генерала Наполеона Бонапарта пронеслись через Альпы; вскоре итальянским евреям стало очевидно, что близок конец их неволе. Во всех местах, куда проникали революционные армии, свергали прежнюю власть и провозглашали равенство всех граждан без различия. Сломали ворота гетто, и евреи получили все гражданские и человеческие права.

Не стоит удивляться тому, что отдельные евреи, возмущенные унизительным отношением к своему народу, с воодушевлением восприняли революционные идеи. Так, в Падуе некоего доктора Салома, получившего за несколько лет до того суровый выговор по той же причине, в 1793 году арестовали и в цепях отправили в Венецию как сторонника французов. Тем не менее, несмотря на свои неизбежные симпатии, венецианские евреи поддерживали правительство дожа, пока оно оставалось у власти. В 1796 году при приближении неприятеля богатая компания Иосифа Тревеса предоставила правительству очень крупный и почти беспроцентный заем. 28 марта следующего года сенат приказал, в силу военной необходимости, сдать всю золотую и серебряную утварь, принадлежавшую различным религиозным общинам, которая не являлась обязательной для совершения богослужения. Власти обещали позже заплатить проценты с полученных таким образом сумм. Евреи повиновались приказу в числе первых; они, не дрогнув, отнесли на монетный двор старинные серебряные лампы и подставки для свитков Торы, составлявшие предмет гордости их синагог и очень ценные. В официальном ответе сенат публично поблагодарил евреев за такое замечательное проявление гражданственности.

Подобные средства оказались совершенно недостаточными для спасения республики от уничтожения: страну захлестнул вихрь новых идей и понятий. Французы уже оккупировали Верону; ворота тамошнего гетто сняли с петель и сожгли на главной площади. Из Вероны французы выдвинулись в наступление на столицу. 29 апреля революционные силы вошли в Падую, где встретили восторженный прием. Все прежние ограничения в правах были тут же отменены. Одним из 22 членов нового муниципалитета стал еврей Михаэль Салом. Евреи свободно вступали в различные патриотические общества, даже во вновь сформированную Национальную гвардию.

Путь на Венецию для французов был открыт.

В столице правительство было парализовано ужасом. «Сегодня нам небезопасно даже в собственных постелях!» – жалостно воскликнул последний дож, услышав пушечный выстрел с той стороны лагуны. Возможно, то был единственный решительный шаг властей за весь тот период. Евреев охватила паника: их подозревали в сговоре с врагом. По сообщениям очевидцев, многие из них, особенно богатые купцы, намеревались бежать из города до атаки и таким образом избежать грабежа. Поэтому 5 мая отделение, состоявшее из 500 или 600 наемников-славян, послали окружить гетто, чтобы никто не мог оттуда сбежать. Позже наемники вошли в гетто; в каждый дом на постой определили по 8 или 10 солдат[30]. Однако таких мер оказалось недостаточно для того, чтобы справиться с устрашающей мощью генерала Бонапарта. 12 мая в последний раз собрался Большой совет. Было принято решение создать временное правительство по выборному принципу и, как требовал враг, непременно революционное по своему характеру. 16 мая первые отряды французских войск вошли в Венецию; в тот же день полномочия официально перешли к новому демократическому правительству. Власть Светлейшей республики подошла к концу.

По революционной конституции все граждане объявлялись равными перед законом. Годы неволи остались в прошлом. Евреи массово вступали во вновь созданную Национальную гвардию. Несмотря на возмущение части народа, три особо выдающихся еврея – Мозес Луццатто, Вита Виванте и Исаак Грего – были избраны членами нового муниципалитета и заседали в различных комитетах, которые правительство наделило властными полномочиями. Дух перемен проник даже в гетто. Там появилось временное правительство (под более демократичным названием), возглавляемое Исааком Грего, стойким республиканцем. Постепенно в гетто воцарялась совершенно новая атмосфера, по примеру той, что установилась во внешнем мире. Почтенный Авраам Йона стал кем-то вроде гражданского раввина; доверенное же лицо общины (фактотум) назывался гражданским старостой. Все официальные документы начинались с волшебных слов «свобода», «равенство» и датировались по новому республиканскому календарю. Все собрания общины оканчивались радостными приветствиями «свободы, демократии и итальянского народа».

9 июля, в воскресенье, в соответствии с приказами, выпущенными за несколько дней до того Комитетом общественной безопасности, провели новые выборы глав общины. Впервые вводилось всеобщее избирательное право. Права голоса не имели лишь несовершеннолетние, нищие и иностранцы. В то же время голосование на выборах по-прежнему оставалось тайным. Чтобы подчеркнуть ликвидацию любых различий между гетто и внешним миром, избранные назывались на демократический манер депутатами еврейского народа. Процесс проходил под контролем войск, расквартированных в гетто. Отделение солдат стояло у дверей главной синагоги, где проходило голосование, для поддержания порядка. Одновременно на общем собрании торжественно аннулировались все акты отлучения, совершенные в прошлом, в связи с устаревшей системой правления. Исключение составили лишь несколько конкретных случаев. Естественно, отменили и все особые налоги, за исключением тех, что шли на внутренние нужды общины (так называемые Zorke Zibbur).

Понедельник, 10 июля 1797 года (22 мессидора первого года по новому стилю), должен был стать для евреев днем уныния. Был канун поста Таммуз, годовщины разрушения стен Иерусалима и множества других катастроф в истории еврейского народа. Именно этот день, с полным сознанием его драматической ценности, был выбран для окончательного освобождения венецианской общины. По тому же указу Комитета общественной безопасности от 7 июля, которым назначались новые выборы, приказано было в начале следующей недели снести ворота гетто. Позже в тот же день отделение недавно набранных бойцов Национальной гвардии из соседнего прихода Святого Джироламо прошло парадом по Новому гетто под командованием гражданина Феррари, чей пыл и преданность позволили ему получить этот единственный знак отличия. Большая площадь заполнилась зрителями. В их числе находились и французские солдаты, которые пришли посмотреть необычное зрелище. В толпе выделялись священники приходов Святых Ермагоры и Фортунато и Святого Иеремии, которые подали пример объединения с вновь обретенными братьями. Воздвигли Дерево свободы, и вокруг него, держась за руки, танцевали радостные жители. Тем временем ворота гетто сняли с петель и выволокли на середину площади. Здесь их разрубили на куски топорами и публично сожгли. Евреи и христиане вместе плясали вокруг костра карманьолу.

Тем временем гражданин Рафаэль Виванте, вступивший в Национальную гвардию, забрался на один из колодцев и произнес страстную речь, указывая на важность события – конец эпохи преследований и рассвет новой эпохи терпимости и братства. Из-за треска пламени и рева толпы его речь услышали не все присутствующие; но позже ее напечатали. За Виванте выступил Исаак Грего, первый еврей, вошедший в состав муниципального правительства и глава новой общинной организации. От имени католической церкви выступил аббат Стаддита, священник из Далмации. Тем временем собранные за время празднования триста с лишним дукатов разослали священникам приходов Святого Иеремии и Святого Маркуолы для раздачи бедным.

Позже в тот же вечер местное Общество народного образования (чьей главной задачей была пропаганда революционных идей) в полном составе проследовало к Испанской синагоге, заполненной почти до предела. Там их встретил пылкой патриотической речью президент, гражданин Масса. Волнующий день завершился приемом в доме Виванте. Так окончило свои дни венецианское гетто, просуществовавшее 281 год и 3 месяца.

Эпилог

Драматические события памятного летнего дня 1797 года завершили собой целую эпоху в пестрой истории еврейской общины в Венеции. Гетто одномоментно перестало существовать даже как топоним. Старое название, напоминавшее о преследованиях, сменили на Contrada dell’Unione (улица Единства). Евреи немедленно воспользовались новым положением; многие из них поспешили выехать из прежнего квартала и открыть свои конторы и дома там, где хотели. Когда через несколько дней французы устроили регату, чтобы отметить победу, евреи, в знак признательности за освобождение, украсили лагуну своими парадными судами; кроме того, они добровольно передали Комитету общественной безопасности несколько серебряных предметов, оставшихся в синагогах после реквизиции, прошедшей несколько недель назад. Единственным напоминанием о прошлом осталась по-прежнему возложенная на евреев обязанность – скорее по привычке, чем какой-либо другой причине – содержать три ссудных банка в интересах бедняков. В самом начале новой эпохи предлагали от них избавиться; но евреев попросили как об особом одолжении содержать банки впредь до новых указов. 25 октября 1797 года община предложила передать правительству капитал в размере почти 200 тысяч дукатов, на том условии, что половина служащих нового государственного учреждения, которое собирались открыть, будет состоять из евреев, оставшихся без работы. Очевидно, тогдашняя политическая обстановка не позволила пойти дальше. Однако, за исключением этого, евреи получили подлинное равенство.

Примеру Венеции быстро последовали на всей территории бывших венецианских владений. В Падуе 28 августа появился приказ, по которому евреи получали право жить везде, где они пожелают, а старое гетто было переименовано в Via Libera (Свободная улица). Две недели спустя убрали ворота. В Вероне то же самое проделали чуть раньше.

Однако предвкушение полной свободы оказалось недолгим. В том же году французы заключили бесславный Кампо-Формийский мир, по которому большинство территорий Венецианской республики отошли Австрии. В январе 1798 года войска Австро-Венгерской империи вошли в эти бесславно приобретенные владения, и наступила реакция. Правда, систему гетто не восстановили целиком, как и отождествляемые с ней унизительные меры. Тем не менее евреи тут же лишились своих недавно обретенных гражданских прав. Некоторые из прежних ограничений снова вступили в силу. Самое главное – изменилась общая атмосфера. В очередной раз одержала верх партия обскурантистов. Евреев обычно подозревали в том, что они поддерживают революционный режим. Синагогальных богослужений и молитв о благополучии новых правителей оказалось недостаточно, чтобы заглушить предубеждения. И в Падуе, и в Вероне вход австрийских войск сопровождался ростом антиеврейских настроений среди населения и нападениями на еврейский квартал со стороны разгневанной реакционной толпы. Такой же дух превалировал и в Венеции. Власти, хотя их трудно было заподозрить в особой любви к евреям, все же стремились исполнять свои обязанности и предприняли энергичные меры к восстановлению порядка. Однако в Вероне еще долго сохранялась неблагоприятная обстановка, поэтому в августе 1799 года власти обнародовали еще одно воззвание, в котором запрещались нападки на евреев.

Власть продержалась всего девять лет; затем, после сокрушительной победы Наполеона при Аустерлице, область Венето добавили к новому Итальянскому королевству. После вступления французских войск в Венецию 19 января 1806 года в городе восстановили замечательное равенство революционной эпохи. Наконец, закрыли банки в гетто, доведя преобразования до логического конца. Управление же государственными ломбардами (Monte di Pieta), которые должны были их сменить, выставили на публичный аукцион. Оставшийся капитал, вместе с суммами, полученными от продажи различного имущества, приближался к 13 тысяч дукатов. Еврейская община представила эту сумму муниципалитету в виде пожертвования на благотворительные цели. Дар приняли с публичным изъявлением благодарности. Так отошел в прошлое последний пережиток средневекового режима, просуществовавший несколько веков. Евреи бурно одобряли свой новый статус. Через несколько месяцев после повторной оккупации, когда в Венецию приехал вице-король Евгений де Богарне, одним из самых пышных торжеств в его честь стал спуск на воду корабля компании Виванте. В следующем году Венецию посетил сам император Наполеон; в процессии парадно украшенных судов, которые вышли его приветствовать, были и суда, принадлежавшие семьям Тревес, Виванте и Мальта. В 1811 году на Пьяц-цетте, перед дворцом дожа, воздвигли статую императора. Официальную речь на открытии статуи прочел Тревес. Именно тогда Джузеппе Тревес деи Бонфили, первый итальянский еврей, возведенный во дворянство, получил титул барона в честь больших заслуг перед городом и государством. В 1806 году Наполеон созвал в Париже Великий Синедрион, который призван был раз и навсегда решить еврейский вопрос в его владениях. Евреи Италии были представлены на Синедрионе наряду с другими представителями империи. Новый Департамент Адриатики послал туда делегатами Аарона Латтеса, Авраама Тедеско и раввина Якоба Эммануэля Краковиа (все они были уроженцами Венеции). Верону представлял Израэль Коэн, который, как сообщали, набрал рекордное количество голосов. Новый режим, однако, вскоре закончился. После падения Наполеона область Венето снова отошла Австрии, и началась новая эпоха репрессий.

Евреи пострадали от смены власти больше своих соседей. Правда, система гетто, бытовавшая в прошлом, и все, что с ней отождествлялось, так и не восстановили. Тем не менее, помимо того, что евреи, вместе со своими согражданами, вынуждены были подчиняться иноземному правлению, они утратили гражданские права, которыми пользовались предшествующее десятилетие. Их желание доказать свою полезность привело к одному важному результату. В отношениях общины с внешним миром сочли необходимым заменить старомодных раввинов людьми, которые получили современное образование и полностью подходили на эту роль. В 1829 году в Падуе учредили знаменитый Istituto Rabbinico Lombardo-Veneto, прототип всех современных еврейских богословских семинарий и предтечу нынешней Collegio Rabbinico Italiano во Флоренции. Главой нового учреждения назначили Самуэля Давида Луццатто из Триеста, чья семья полвека назад из-за преследований вынуждена была покинуть венецианскую территорию. В этом человеке словно возродились огромные знания и острый интеллект итальянских раввинов предшествующих поколений. Его считали одним из самых передовых ученых с мировым именем в своих областях[31]. Так за короткий период времени Падуя снова превратилась в крупный центр гебраики и Мекку для еврейских студентов со всей Европы, как четыре столетия назад.

Впрочем, надежды, порожденные основанием Института, оказались краткосрочными. Евреи по-прежнему страдали от тройного неравенства: как исповедующие презираемую веру, как люди, которыми плохо управляли, и как итальянцы, очутившиеся под иноземным правлением. Последствия вскоре дали себя знать. В 1848 году в венецианской истории произошла последняя героическая вспышка, которая восхитила весь мир и ненадолго возродила славные традиции Светлейшей республики. Когда до Венеции дошли известия о январской революции в Вене, австрийское иго было сброшено со сверхчеловеческими усилиями, и в городе провозгласили республику. Шаг оказался преждевременным, обреченным на неудачу. И все же новая демократическая власть продержалась целый год и капитулировала только после трехмесячной героической обороны от осады.

«Душой» Временного правительства стал Даниэль Манин, однофамилец последнего дожа. Совпадение, однако, было чисто случайным. Манин не принадлежал к старинному патрицианскому роду. Его отец был сыном евреев-выкрестов из Вероны, Самуэля и Аллегры Медина, которые взяли фамилию Манин в честь своего крестного[32]. Мало найдется в XIX веке фигур таких чистых и благородных, как этот последний венецианский герой, чьи предки обрели защиту льва святого Марка, спасаясь от иностранного угнетения. Хотя сам Даниэль Манин не сохранил официальных связей с еврейской общиной, смена правительства означала для венецианских евреев временную ликвидацию всех вопиющих ограничений, которые заново ввели при австрийском правлении. 29 марта 1848 года объявили о полном равенстве всех граждан. Декретом, принятым год спустя, отменили особую, унизительную форму присяги для евреев. В то же время попытка патриарха добиться регуляризации тайного крещения новообращенных провалилась благодаря патриоту-священнику Никколо Томмазео, который стал министром по делам религии.

Нет ничего удивительного в том, что евреи с воодушевлением примкнули к революционному движению. В Национальной гвардии, которая храбро обороняла город, насчитывалось свыше десятка офицеров-евреев и пропорциональное число рядовых. Леоне Кинкерле, который сыграл видную роль в событиях прошедших героических дней, стал во Временном правительстве министром сельского хозяйства и торговли; Исаак Пезаро Маврогонато был министром финансов. В числе представителей Национальной ассамблеи были два раввина от еврейской общины, Авраам Латтес и Самуэль Ольпер. Последний, пылкий оратор, как говорят, объявил после учреждения демократического правительства, что отныне нет разницы между евреями и католиками – теперь все они без исключения итальянцы. Это он инициировал один из самых ярких шагов ассамблеи в пользу свободы; правительство поручало ему несколько деликатных дипломатических миссий. Латтес, его коллега, также находился среди первых организаторов обороны, особенно в своей общине. Он призывал единоверцев жертвовать все средства в патриотические фонды и записываться в Национальную гвардию, несмотря на возможное нарушение субботы и религиозных праздников. Особенно он отличился благодаря преданности и самопожертвованию во время вспышки холеры, которая сопровождала осаду. Другими достойными упоминания фигурами были Авраам Эррера, Чезаре делла Вида, Анджело Леви и барон Джакомо Тревес, которого избрали в ассамблею рекордным количеством голосов; он уступал только самому Манину и Томмазео. Даже гетто пострадало за революцию во время артиллерийского обстрела. 17 августа 1849 года в Испанскую синагогу попал снаряд. К счастью, он не взорвался[33]. В число «сорока», которых выслали из города вместе с Манином за участие в революции, входили и представители народа, из которого происходили его предки. Наверное, еще никогда евреев в такой степени не отождествляли с патриотическим движением.

Казалось, что борьба и самопожертвование были тщетными. Однако в 1866 году ненавистное австрийское правление было, наконец, свергнуто, и Венеция объединилась с Итальянским королевством. По указу от 4 августа все граждане в новообретенных владениях объявлялись равными перед законом; история угнетения евреев в Венеции подошла к концу. В силу стремления к религиозному равенству в середине XIX века дискриминационным сочли даже слово «община»; в результате дела синагог и прочих религиозных учреждений теперь управлялись Братством (Fraterna Generale di Culto e Beneficenza), основанным после французской оккупации в 1806 году. Какая разительная перемена по сравнению с прежними временами, когда Священная венецианская конгрегация прославлялась и почиталась во всех местах, где обитали евреи! Из небольшой группы общин, центром которых прежде была Венеция, в XX веке еще сохранялась падуанская и веронская, в то время как остальные пришли в полный упадок.

Венецианская община далеко отошла от своей былой славы. Еврейское население города, которое в дни расцвета приближалось к 5 тысячам человек, сократилось почти вполовину. Почти никто из потомков первых обитателей не остался жить в гетто; в том квартале живут почти исключительно христианские семьи. Две старинные синагоги, где раньше трижды в день собирались толпы народа, полностью исчезли, а другие больше не открываются регулярно для богослужений даже в дни главных праздников. Тем не менее в бывшем гетто еще сохраняются черты прежней еврейской жизни. У старого рыбного рынка, выходящего на канал Каннареджо, можно войти в узкий проход, рассмотреть петли, на которых раньше висели массивные ворота, и попасть в гетто. Несмотря на пожары, оно выглядит примерно так же, как триста лет назад. Главная улица с лабиринтом переулков не очень изменилась по сравнению с тем памятным днем, когда ворота сняли с петель и гетто пришел конец. Можно по-прежнему восхищаться старыми синагогами, где когда-то молились люди, сыгравшие столь важную роль в жизни евреев. Старинные здания во многом остались неизменными. Мало все еще существует в Европе мест, в которых так замечательно сохранился архитектурный фон прошлой еврейской жизни. Не нужно много воображения, чтобы представить себе на этих узких улочках людей в красных шляпах… Они жили, любили, учились и ссорились – ничто человеческое не было им чуждо. Можно по-прежнему представить три банка в Новом гетто – «Красный», «Желтый» и «Зеленый», – окруженные молящей толпой заемщиков или заимодавцев. Немного в стороне от остальных держатся купцы в тюрбанах из Леванта и вежливые беженцы из Испании и Португалии в сопровождении ярко одетых женщин; служанки несут длинные, затейливо вышитые шлейфы их платьев. В гуще людей можно разглядеть и смиренную фигуру Леоне да Модены, которого соплеменники считали одновременно гордостью и позором гетто. Он спорит с гостем-вельможей из-за какого-то неясного места в ученой книге или с грустью вспоминает вчерашний карточный проигрыш. Современный мир знавал сообщества крупнее, состоятельнее и даже ученее. Однако по богатству еврейской жизни, по ее живописности и теплой человечности ничто не способно сравниться с венецианской общиной в дни ее расцвета.