Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

У этого объединения, как и у многих других учреждений «западной» общины в Венеции, нашлось немало подражателей как в гетто, так и за его пределами. По его правилам, от получения помощи строго отстранялись все, кто не принадлежали к кастильскому или португальскому «народу». Их примеру последовали левантинцы; в 1653 году они основали сходное объединение для членов своей общины, однако помощь составляла лишь 1/₈ суммы, предоставляемой «западниками». Немецкий «народ», который с 1531 года получил возможность распоряжаться необычайно щедрым наследством, оставленным Вита дель Банко из Падуи с целью помощи бесприданницам, также учредил свое общество во второй половине XVII века. Даже за пределами Венеции у данного общества нашлись последователи. Так, через несколько лет общество, основанное в Ливорно, по свидетельствам современников, полностью скопировало венецианский устав.

Самым известным и богатым считалось добровольное объединение Hebrat Pidyon Shebuyim, «Братство по выкупу пленных». В 1648 году, когда всю Восточную Европу заполонили польские евреи, проданные в рабство атаманом Хмельницким и его казаками, братья-филантропы Абоаб из Венеции основали фонд с целью выкупа своих несчастных единоверцев. К 1683 году «Братство» добилось такого успеха, что его называли самым богатым и уважаемым среди еврейских объединений города. Сфера деятельности «Братства по выкупу пленных» отличалась необычайной широтой. Людей захватывали в плен в постоянных войнах в материковой Италии и даже в Венгрии и Польше; их продавали в рабство на галеры, ходившие в Адриатическом и Тирренском морях, от Марселя и Эльбы до Корфу и Закинфа – иногда даже в самой Венеции. Жертвы казаков на Севере и татар на Востоке; несчастные, стонущие в неволе в далекой Персии и жертвы так называемой «берберийской работорговли» – все рассчитывали на помощь венецианских Parnassim dos Cautivos, уверенные, что получат сочувствие и, если это в человеческих силах, освобождение. Но основная деятельность «Братства» была связана с пленниками-евреями, захваченными рыцарями-иоаннитами в ходе их хищнических набегов на турецкие корабли и привезенными на Мальту, где их продавали в рабство. Эта позорная практика продолжалась вплоть до Великой французской революции.

«Братство по выкупу пленных» находилось под покровительством левантийской и португальской общин; немецкий «народ», хотя его представители щедро жертвовали в фонд, не имел официальной доли в его делах. Такое положение дел объяснялось не отсутствием солидарности. Причина заключалась в том, что две сефардские общины находились в тесных общественных и торговых отношениях с Левантом и больше путешествовали морем. Поэтому они были больше заинтересованы в деятельности «Братства». Оно зависело от благотворительности лишь отчасти. Разумеется, добровольные пожертвования поступали из Венеции и других городов по мере того, как распространялась слава «Братства» и вести о его успехах (Филип Скиппон в 1663 году слышал, как в синагоге собирали взносы в фонд этого объединения). Гамбургская

община даже учредила дополнительное общество под названием Camara Cautivos de Veneza, с отдельным казначеем, или Gabbai. В особо экстренных случаях «Братство» обращалось за помощью к общинам в таких далеких городах, как Лондон, Бордо и Амстердам. Но такие меры считались дополнительными источниками дохода. Регулярные взносы поступали не от благотворительности, а от деловых операций. Во-первых, члены общества вносили в фонд определенную долю от своих ежегодных прибылей. Но главное, на все товары, доставляемые из Венеции корреспондентам-евреям в Леванте, назначался специальный налог в размере 1/4 процента. Налогом в размере 1/8 процента облагались все товары, вывозимые лично. Собственно говоря, такой налог служил своего рода страховкой; любое вмешательство в деятельность фонда негативно сказывалось на торговле с Турцией.

В тот период средства сообщения на Средиземном море были медленными и ненадежными. Иногда письмо из Венеции на Мальту шло 2–3 месяца. Поэтому у «Братства» возникла необходимость иметь на местах своих представителей. При иоаннитах евреи не были совсем изгнаны с Мальты. Им разрешалось там находиться, правда, лишь временно и со многими ограничениями. Зато венецианские купцы держали на острове своих представителей-корреспондентов, которые охотно оказывали услуги «Братству по выкупу пленных». Многие представители крупных компаний служили «консулами» в интересах «Братства». Они имели право на 5 пиастров комиссионных за каждого раба, освобожденного их усилиями, но не всегда пользовались таким правом. «Тем больше будет ваша заслуга перед Господом, – писали своему представителю в одном случае благодарные Deputados, как члены ассоциации назывались на испанском языке, – и Им будете вы вознаграждены тем более, что они принадлежат к народу, отличному от вашего».

После того как мальтийские галеры возвращались из грабительских набегов, «консул» приходил в тюрьму и проверял, есть ли среди пленников евреи. Часто они там оказывались; обычно ими становились мирные купцы, которые спокойно ходили на своих судах между левантийскими портами. Иногда в плен брали даже паломников на пути в Палестину. Для удовлетворения их насущных нужд агент выдавал им небольшую сумму денег от имени «Братства» и каждую неделю платил небольшое пособие. Их селили в особой комнате, отведенной им в тюрьме или bagnio. Они возвращались туда каждый вечер после принудительных работ днем – часто изнурительно тяжелых. Тем временем в Венецию посылали письмо, в котором указывали количество и имена вновь прибывших и суммы, которые требуют за их освобождение. Если речь шла об отдельном человеке, иногда «консулу» хватало имеющихся в наличии денег, чтобы выкупить его; более того, представитель «Братства» имел право тратить определенную сумму под свою ответственность, без дальнейших запросов. Когда, однако, прибывал целый корабль с пленниками, для сбора требуемой суммы приходилось обращаться ко всем заинтересованным сторонам. Часто рабовладельцы, пытаясь нажиться на чувстве еврейской солидарности, требовали чрезмерную цену за своих рабов и подвергали их самому жестокому обращению – иногда с роковыми результатами.

Иногда до освобождения несчастных пленников проходило много времени. Поэтому в XVII–XVIII веках на Мальте находилась довольно большая община рабов. По старинному разрешению они имели право хоронить покойников на своем кладбище и молиться в своей молельне, в комнате, которую им для этих целей отвели в тюрьме. Свитки Торы и книги на иврите присылали им из Италии. У них была даже печь, в которой они пекли пресный хлеб (опресноки) на Пасху. Все это делалось за счет венецианского общества Hebrat Pidyon Shebuyim и под надзором одного великодушного католика, который выступал представителем общества на месте. Эта история столь же примечательна и трогательна, сколь и вся история еврейского народа.

С началом XVIII века условия на Мальте не очень изменились. Однако венецианская община пришла в упадок и больше не пользовалась прежним влиянием. Зато сходные общества по выкупу пленных появились во многих крупных марранских центрах Западной Европы. Они уменьшали нагрузку на Венецию и в то же время ослабляли притязания к богатству благотворителей. Особенно стремительно росло богатство и значимость общины в Ливорно; эта община проявляла все больше интереса к торговле со странами Леванта. Поэтому общество, основанное в этом порту, постепенно взяло на себя функции вышестоящего органа в Венеции, который к середине XVIII столетия утратил свое прежнее влияние. Однако его пример был безмерно важен для организации выкупа пленных и оставил после себя долгую память о еврейской благотворительности на наивысшем уровне.

Глава 5

Жизнь в гетто

Венецианское гетто в зените его славы само по себе представляло собой настоящую школу жизни. Несмотря на окружавшие гетто высокие стены, здесь не чувствовалось той изоляции от внешних интересов и влияний, которые характеризовали тогдашнее общество в целом. Одних международных связей, которыми обладало гетто, было достаточно, чтобы нарушить ощущение обособленности. В гетто часто с деловыми целями приезжали торговцы из всех итальянских городов. Они привозили с собой последние новости еврейского мира: в Риме разгорелся новый скандал с похищением и насильственным крещением, раввины в Ферраре затеяли спор по пустяковому поводу, запрашивая мнения даже в Амстердаме и Константинополе, и т. п. Степенные купцы из Ливорно вызывали зависть рассказами о своей широкой терпимости и поразительных привилегиях; в то же время купцы из Папской области завидовали той сравнительной свободе от угнетения, какой наслаждались венецианские евреи, язвительно сравнивая собственные желтые шляпы с алыми, которые носили евреи в Венеции. Беженцы-мар-раны из Испании и Португалии, которые приезжали в Венецию, чтобы вернуться к вере своих отцов под покровительством льва святого Марка, рассказывали захватывающие истории о том, как в последнюю секунду сбежали от ловушек инквизиции. В гетто постоянно приезжали гости из Германии и даже из таких далеких стран, как Россия и Польша; этих последних гостей, несколько грубоватых, почитали за их легендарные познания. Впрочем, их почти не понимали, поскольку они изъяснялись лишь на невразумительном немецком диалекте, куда вставляли древнееврейские слова. Особенно часто они приезжали после 1648 года, когда всю Европу наводнили беженцы от погромов, устраиваемых казаками. В 1670 году к ним присоединялись жертвы недавнего изгнания из Вены. Купцы из Праги – частые гости гетто, приезжавшие в Венецию раз в несколько месяцев, – рассказывали о последних деяниях своего раввина-чудотворца. С ними соперничали гости из мусульманских стран Средиземноморского побережья в тюрбанах. Возможно, они привезли с собой обычай благотворительности, принятый в Османской империи.

Приезжали гости и из крупных сефардских общин на Севере – из Амстердама, Лондона и особенно из Гамбурга, с которым Венеция поддерживала тесные отношения. Иногда в XVIII веке гетто время от времени навещали даже гости из английских колоний в Северной Америке – какой-нибудь проницательный купец из Ньюпорта или Чарльстона, который сочетал путешествие в Европу с деловой поездкой. Регулярно приезжали делегаты от зарубежных общин, которые собирали деньги на какую-нибудь богоугодную цель – выкуп пленников или приданое осиротевшей дочери умершего ученого. Молодые люди, которые собирались изучать медицину в Падуанском университете, приезжали в венецианское гетто с рекомендательными письмами к местным светилам от какого-нибудь всемирно известного раввина, жившего к северу от Альп. Зачастую рекомендательное письмо сопровождалось просьбой истолковать какой-либо трудный для понимания вопрос еврейского права. В гетто находили приют и усталые путники издалека; они приносили с собой странные истории об изолированных еврейских общинах в далеких странах Востока. Например, в 1572 году венецианский дож по просьбе короля Португалии оказал содействие некоему путешественнику-еврею по имени Самуэль Жакар из Ормуза в Индии, который вез важные депеши императору Священной Римской империи. Во всякое время в гетто можно было встретить взволнованные группы паломников со всей Европы, которые готовились сесть на корабль и отплыть в Святую землю. Некоторые из них везли с собой прах своих отцов для погребения в освященной земле. В тяжелые времена или во времена беспорядков в венецианское гетто постоянно приезжали представители зарубежных еврейских общин, которые стремились объединить усилия для борьбы с очередным злом. Иногда их посылали узнать местную точку зрения или сведения об очередном лжемессии, который объявился в Леванте.

Больше всего постоянную связь с Палестиной и внешним миром обеспечивали делегаты, которые каждый год приезжали собирать деньги для четырех общин в Иерусалиме, Хевроне, Тивериаде и Цфате. Как правило, ими были величественные седобородые старцы, выбранные за свою ученость и красноречие. Между теми, кто хотел принять их у себя, разгоралась настоящая борьба. Один из них, знаменитый Хаим Иосиф Давид Азулай, в середине XVIII века с этой целью посетил половину Европы. Он оставил яркий отчет о своих поездках и о том, как хорошо его принимали. В самом деле, добровольный сбор в пользу поселений на Святой земле (о заброшенности которых постоянно напоминал голый клочок известняка рядом с Итальянской синагогой) считался у венецианских евреев привилегией, а не бременем. В XVII веке решено было с этой целью обложить всех венецианских евреев подушным налогом в размере ½ дуката, эквивалентом старого подушного налога в ½ шекеля на восстановление Храма. «Западная» община в 1761 году заменила этот налог пропорциональным налогом в размере ½0 процента от всех коммерческих сделок, которые проводили ее члены. Даже во времена экономических спадов община, с одобрения властей, откладывала определенную сумму во исполнение нравственных обязательств по отношению к тем, кто отправился жить на землю отцов.

Судя по номенклатуре венецианских евреев, они происходили из самых разных мест. Одни фамилии (Скарамелла, Ла Мотта, Делла Рокка, Сальтаро, Мортара, Паренцо, Арчевольти, Сфорно) давались в честь итальянских топонимов; все городки и деревни с такими названиями в определенные периоды времени становились приютами для еврейских общин. Семья Бельградо и другие, очевидно, приехали из Леванта. Предки семьи Царфатти родом из Франции, Тедеско – из Германии, а Полакко и Краковиа – из Польши. Немецкого происхождения и фамилия Калимани (от Кальман – искажение греческого καλώνυμος = «хорошее имя», или «шем-тов», и многие другие)[20]. Предки семей Абоаб (искаженное в Абоаф), Пардо и многих других приехали из Испании – непосредственно или через другие страны. Благородные фамилии, например Франко д’Алмейда или Карвайо, носили выходцы из семей марранов, вынужденных перейти в христианство на Пиренейском полуострове. Фамилии другого рода обозначают род занятий основателя семьи. Первый Орефиче, очевидно, был ювелиром; в то же время семья Леви дель Банко издавна отождествлялась с одним из банков гетто. Мужчинам в основном давали библейские имена. Однако часто встречались и дополнительные имена или прозвища, которые им соответствовали и употреблялись в просторечии. Так, Иуда по ассоциации с Благословением Моисея[21] («Молодой лев Иуда») ассоциируется со Львом; Мордэхай превращается в Марко, а иногда (благодаря раввинистическому отождествлению дяди Эсфири с пророком Малахией) Анджело. Женщины реже носили библейские имена; иногда они были куда более живописными – Диаманте, Анджелита, Диана и многие другие.

Итальянское гетто не было, как в других местах Европы, отделено от окружающего его населения из-за основополагающих языковых расхождений. Повседневным языком гетто был итальянский. Богослужения в синагогах велись на итальянском языке, несмотря на то что до XVIII века тексты проповедей печатались на иврите. На итальянском же оглашались указы в синагогах, на основе специально подготовленных словарей. Счета, договоры и личные письма в основном составлялись на языке страны проживания. Пособия по еврейскому праву и обычаям издавались на итальянском языке для тех, кто не знал иврита, особенно для женщин. Стихи, которые в изобилии сочинялись по случаю какого-нибудь памятного события, например особенно пышной свадьбы, часто декламировали на местном языке. Консервативные власти жаловались, что ивриту все больше отводится роль только языка богослужений, и его используют лишь в религиозных целях. Для составления завещаний и прочих официальных документов, невзирая на сильное неодобрение ученых, все чаще обращались к публичным нотариусам. Несмотря на это, венецианские власти сочли необходимым выделить специального переводчика, который переводил брачные и прочие контракты. Судя по всему, самые первые иммигранты в разной степени знали немецкий язык. В XVI веке для них на немецком напечатали несколько книг; в течение значительного периода времени в их обычае было исполнять гимн «Адир Ху» в пасхальный седер на старинном варианте немецкого языка, который они принесли с собой с той стороны Альп. И все же из всех языков, на которых изъяснялись многочисленные иммигранты, дольше всех сохранялись испанский и португальский. Впрочем, вскоре уступили и они; к середине XVIII века законы, составленные на этих языках, уже приходилось переводить на итальянский, чтобы все могли их понимать.

Письма писали на классическом тосканском диалекте; однако на повседневную разговорную речь оказал сильное влияние местный венецианский диалект. Тем не менее разговорный язык в гетто отличался от того, на котором разговаривали во внешнем мире. Из-за растущей сегрегации в языке гетто появлялись свои отличительные черты. Так, в нем закрепились еврейские понятия и обороты, не имевшие параллелей в светской жизни; для их описания приходилось прибегать к ивриту. Вносили свой вклад и следовавшие одна за другой волны иммиграции – немецкая, испанская и португальская. Соответственно в гетто постепенно развивался собственный диалект, впитавший все указанные элементы. К еврейским корням добавлялись романские окончания; немецкие слова итальянизировались. В диалекте гетто сохранились некоторые старые латинские формы, которые в остальных местах давно вышли из употребления. В местном диалекте появились испанские и португальские выражения; иногда обитатели гетто даже не догадывались, что подобные выражения не являются родными для Италии. Так появился иудейско-итальянский диалект, лишь немного отличавшийся от более ярко выраженных иудейско-немецкого и иудейско-испанского диалектов Северной и Восточной Европы. Сходство усиливалось тем, что, подобно прочим диалектам, на иудейско-итальянском писали, а иногда и печатали, ивритскими буквами. В гетто были распространены старые переводы молитвенника на этот диалект, напечатанного в Болонье и других местах в начале XVI века. Из-за деятельности цензуры итальянских евреев снабдили подходящим переводом богослужений, напечатанным латиницей, лишь в 1786 году.

В целом многие гости обращали внимание на привлекательную внешность венецианских евреев. Томас Кориат, англичанин-путешественник, который в начале XVII века посетил гетто, называет его обитателей «миловидными и симпатичными… весьма элегантными и красивыми». Женщины славились красотой. «Таких красавиц я еще не видел», – пишет тот же очевидец, считавший себя знатоком. Однако представительницы беднейших слоев часто страдали от болезней глаз, из-за постоянного шитья и вышивания при тусклом искусственном освещении, необходимость в котором объяснялась узкими улицами и темнотой в домах. Костюмы, за исключением специфических головных уборов, ничем не отличались от костюмов соседей-христиан. Почти все мужчины брили бороды. Портрет знатного человека из гетто XVII века трудно отличить от портрета его современника-патриция. Еще больше бросалось в глаза сходство между еврейками и христианками; уже упомянутый путешественник сравнивал внешность жительниц гетто с внешностью английских графинь. В толпе выделялись лишь недавно прибывшие левантийские купцы, которые одевались по турецкой моде в длинные халаты, подпоясанные на талии, и носили тюрбаны.

Как уже говорилось, венецианские законы строго ограничивали экономическую деятельность венецианских евреев. Официально они считались чужестранцами. Дело доходило до того, что, находясь за границей, евреи не могли рассчитывать на венецианскую дипломатическую защиту. Поэтому, естественно, все протекционистские теории того времени были направлены против них. Все их попытки заняться той или иной отраслью промышленности жестоко подавлялись. Исключения делались лишь для совершенно новых сфер деятельности, способных принести прибыль государству в целом. С евреями поступали очень несправедливо; во многих случаях они жили под защитой льва святого Марка много веков, и их можно было считать «чужестранцами» только в силу религиозных предрассудков. Помимо всего прочего, «запреты на профессию» были бессмысленными с экономической точки зрения. Вера не делала разницы в прибыли, какую промышленность могла принести государству. Более того, во многих случаях из-за нетерпимости евреям-промышленникам запрещалось нанимать на работу христиан. Таким образом, запрет способствовал росту безработицы среди городского населения, а не сокращал ее. Тем не менее политика вытеснения, несмотря на свою недальновидность, упорно проводилась в жизнь. Венецианских евреев строго ограничивали в роде занятий.

Их донимали бесконечными мелкими придирками. Любая попытка заняться неразрешенным ремеслом сразу же вызывала протест у заинтересованной гильдии и вскоре запрещалась правительством. Евреям не позволяли заниматься даже теми ремеслами, которые впервые привнесли в Венецию именно они, как только местные ремесленники вставали на ноги. Начиная с 1554 года им запрещалось заниматься шерстоткачеством любого вида. Позже их вытеснили из сельского хозяйства, приняв законы, которые запрещали им владеть недвижимостью и даже брать ее в ипотеку. Таким образом, евреи не могли владеть домами за пределами гетто или загородными виллами. Их постоянно предупреждали, чтобы они не нарушали прав гильдии портных и плотников (особенно в Падуе), ни в качестве ремесленников, ни в качестве торговцев. Им не разрешалось посещать ярмарки и рынки с целью торговли, торговать вразнос у ворот монастырей. Им запрещалась любая розничная торговля за пределами гетто. Они не имели права работать даже в типографиях. В 1637, а потом в 1709 году им запретили практиковать право и выступать адвокатами в судах. Проще перечислить немногочисленные занятия, которые были евреям разрешены, чем подавляющее большинство запрещенных профессий.

Смыслом существования общины, изначальным предлогом для того, чтобы евреям позволили поселиться в Венеции, и главным поводом проявляемой к ним терпимости вплоть до последних дней существования Венецианской республики было, как уже говорилось, содержание в гетто ссудных банков в интересах бедняков. Банки давали работу ряду людей. Помимо этого, единственной официально разрешенной евреям профессией была strazzaria, профессия старьевщика, где и речи не могло быть о конкуренции с местной производящей промышленностью.

В тот период торговля подержанной одеждой и другими вещами еще не приобрела приданного ей позже презренного статуса. Это имело место до широкого распространения дешевой готовой одежды; бедняки могли одеваться только в обноски богачей. Таким образом, торговец старой одеждой играл важную и незаменимую роль в экономике. Разумеется, старьевщики торговали не только одеждой, хотя испытывали значительные трудности при получении разрешения на занятие даже этой профессией. При первой попытке получить разрешение они получили отказ, а в 1497 году и вовсе был издан указ, запрещающий им эту сферу деятельности. Во время войны в 1515 году ряду людей позволили открыть лавки для торговли подержанными вещами – в расчете на крупные выплаты. С тех пор, несмотря на протесты гильдии старьевщиков-strazzari, это разрешение продлевали в каждом последующем договоре с евреями – выходцами из Германии.

Таким образом, еврей-старьевщик стал распространенной фигурой в Венеции. С покупками он возвращался в гетто, где посетители с острым обонянием вскоре чувствовали «аромат» обносков. Поэтому в гетто появился обычай, который за его пределами считался нездоровым, – днем и ночью оставлять окна открытыми. Тем временем старые вещи перелицовывались ценой зрения местных портних, которые славились своим мастерством (говорили, что зашитую ими дыру невозможно увидеть), и снова уносились на продажу. Обноски, которые невозможно было переделать, отбраковывались. Лохмотья из хлопчатобумажных материй продавались изготовителям бумаги. Старые матрасы вытряхивались, вычищались и набивались снова – вредный для здоровья процесс, которым славилось гетто. Не приходится удивляться некоторым уловкам, ведь евреи всеми силами старались обойти ограничения, которыми их окружали. Так, они очень дешево продавали новую одежду с крошечной дырочкой или специально посаженным пятном, чтобы в случае необходимости заявить, что вещи подержанные. Деятельность старьевщиков не сводилась к торговле одеждой. Они скупали все; для них не было ни слишком большого, ни слишком маленького. Даже предметы роскоши во многих дворцах на Гранд-канале – картины Тициана и Веронезе, великолепное блюдо, изысканная драпировка, дорогое убранство гондолы – все рано или поздно притягивалось магнитом гетто. Однажды один патриций, желавший возместить себе проигрыш в карты, избавился от домашней утвари ценой не менее чем 15 тысяч дукатов; позже его жене пришлось ее выкупать. Все знали, что у евреев можно найти все; их часто просили обставлять палаццо и апартаменты для зарубежных гостей на период пребывания тех в Венеции. Так, когда посол герцога Модены получил приказ добыть своему хозяину необычайно красивый гобелен, он сумел найти требуемое только в гетто. По якобы религиозным, а на самом деле политическим причинам, для предотвращения тайных сделок, запрещено было вести торговлю до утреннего и после вечернего богослужения в синагоге.

Единственным достойным занятием, к которому допускались венецианские евреи, стала морская торговля. Более того, в ней они получали явные привилегии. Только им, помимо венецианских подданных, разрешалось ею заниматься. В конце XVI века, когда патриции слишком возгордились своим знатным происхождением и начали с презрением относиться к коммерческой деятельности, благодаря которой сколотили свои состояния их предки, морская торговля в значительной степени перешла в руки евреев. В попытке стимулировать слабеющее процветание торговой республики венецианские власти предоставляли евреям льготы. Помимо ввозивших и вывозивших товары за свой счет, были и те, кто выступал в роли посредников, или sensari. Благодаря им Венеция по-прежнему оставалась крупным перевалочным пунктом для торговли по всей Италии и Северной Европе товарами, ввозимыми с Ближнего Востока, и наоборот.

Изначально морская торговля составляла особую прерогативу для «левантинцев» и «западников». Более того, им строго запрещалось торговать подержанными товарами, то есть заниматься ремеслом, которое для многих их единоверцев составляло единственный источник заработка. Однако позднее различия начали стираться; во время продления очередного договора (condotta) заниматься оптовой торговлей разрешили всем евреям. Самых выдающихся результатов они добились в торговле со странами Леванта. Согласно легенде, ходившей уже в XVII веке, именно евреи познакомили Венецию со странами Леванта и их товарами. В 1541 году сенат публично признал, что «большая часть товара, поступающего из верхней и нижней Романии, находится в руках странствующих (еврейских) левантийских купцов». Их заслуги считались настолько ценными, что турецкие купцы, торговавшие в Венеции, а также уроженцы Корфу, вплоть до последних дней Венецианской республики освобождались от доли в общинном налоге. В октябре 1599 года, дабы привлечь левантийских купцов, которые выказывали предрасположение к Анконе, сенат издал новый указ, по которому они освобождались от всех новых платежей сроком на десять лет. Благодаря таким мерам венецианская торговля в значительной степени выиграла, а богатство и численность еврейской общины стремительно возросли.

Коммерческая деятельность венецианских евреев ни в коей мере не сводилась к одному Средиземноморью. Они постоянно сообщались с Краковом, Веной, Амстердамом, Гамбургом, Руаном и Лондоном, а также Смирной, Салониками, Корфу, Константинополем и Каиром. Уже в первой половине XVI века частыми гостями в гетто стали купцы из Праги. Они увозили на родину яркие рассказы о Венецианской лагуне. Венецианские евреи часто посещали знаменитые Лейпцигские ярмарки. В 1576 году Самуэль Мозес Синка получил разрешение вести переговоры с австрийским посланником относительно захваченного корабля – видимо, его собственного. Но самой важной оставалась торговля с Левантом, в которой евреи играли преобладающую роль. В начале XVIII века, когда, после завершения войны с Турцией, возобновилась торговля на территории Османской империи, самым первым стало торговое предприятие, руководимое доктором Исааком Фоа. В 1686 году Аарону Узиэлю, видному представителю португальской общины, был выдан первый патент на торговлю с Востоком и Западом. В течение долгого времени он оставался одним из самых видных купцов в Венеции; его компания владела четырьмя морскими кораблями. Он торговал тканями, маслами, зеркалами и множеством других товаров с Закинфом, Кефалинией, Корфу и Константинополем. Его оборот был настолько велик, что за двадцатилетний период он заплатил в казну почти полмиллиона дукатов таможенных сборов. Еще одним евреем-судовладельцем первого ранга считался Авраам Франко; он содержал флот из шести торговых судов, ходивших под его именем. Дела настолько занимали его, что он был освобожден от всех общинных должностей. Исаак Делламано торговал с Северной Африкой и успешно вел от имени Венецианской республики переговоры о торговом договоре с Алжиром и Тунисом. Хаим Кароб наладил торговые отношения с Лондоном, Амстердамом и Левантом. Компания Куриэля ввозила из Триполи соль, которую Кароб переправлял в Геную и Голландию. К другим виднейшим еврейским компаниям относились торговые дома Леви и Минерби. В конце XVIII века заметную роль в международной торговле играла семья Тревес деи Бонфили. Представители этой семьи финансировали договор с государствами Варварийского берега Северной Африки; они немедленно предоставили беспроцентную ссуду для заключения такого договора. Но больше всего их запомнили за то, что они основали первое торговое предприятие в Западном полушарии под венецианским флагом, послав в Америку корабль, груженный мукой и другими продуктами питания. Назад корабль вернулся с грузом сахара и кофе. Поставки зерна на всей территории Венецианской республики по большей части также находились в руках евреев. В свое время крупнейшей компанией в этой сфере считался торговый дом Виванте. Он обеспечивал злаками все государство, ввозя огромные количества риса из герцогства Мантуанского. Заслуги торгового дома были так велики, что однажды его удостоили редкого отличия: благодарности в приказе сената. В конце XVIII века, по словам одного сведущего наблюдателя-англичанина, венецианская торговля была по преимуществу сосредоточена в руках евреев, которые, за одним или двумя исключениями, принадлежали к богатейшим представителям купечества.

Масштабные операции были бы невозможны без искусной финансовой организации (которая облегчалась благодаря их международным связям). Поэтому едва ли удивительно, что венецианские евреи пользовались в таких вопросах признанной репутацией. В середине XVII века они получили на откуп доход от импорта табака в Вероне и других местах. В 1619 году основание знаменитого венецианского банка, Banco Giro, во многом стало возможным благодаря финансовому гению Авраама дель Банко.

Богатство некоторых еврейских купцов в зените их славы в XVII веке было огромным. Подсчитано, что все венецианские евреи владели имуществом на общую сумму не менее 2 миллионов дукатов золотом. Авраам Сади, умерший в 1673 году, оставил почти четверть миллиона дукатов. Его личное и домашнее имущество оценили примерно в 20 тысяч дукатов. Иосиф Сачи шесть лет спустя оставил сыну 160 тысяч дукатов и такую же сумму внуку. В том же году Авраам Калфон оставил крупное наследство в 8 тысяч дукатов немецкому обществу помощи бесприданницам и еще 3 тысячи дукатов другим благотворительным обществам. Для государства выгоды, проистекавшие из их деятельности, были громадными. В тот период, по меткому замечанию одного современника, евреи в обычный год приносили казне в среднем 250 тысяч дукатов и давали работу не менее 4 тысячам христиан.

Хотя оптовая торговля, ростовщичество и торговля подержанными вещами составляли единственные разрешенные сферы деятельности для венецианских евреев, им удавалось найти и другое применение своим силам. Более того, сенат особо признал их право на внедрение и развитие новых отраслей промышленности, которые не конкурировали бы с уже существующими. В начале XV века некий Соломон отличился как инженер. Когда, в санитарных целях, был выдвинут план по переносу русла реки Бренты, сенат приказал посоветоваться с ним, «ибо считается, что он обладает превосходным мастерством и искусством в вопросе регулирования уровня вод». Полвека спустя сенат одобрил сотрудничество ряда евреев с христианином-механиком в «доведении до ума» изобретенной им машины, поскольку там, где речь шла о пользе для общества, ни расовые, ни религиозные различия в расчет не принимались. Большой славы добился венецианский еврей французского происхождения Меир Мажино. Он усовершенствовал способ производства шелка, о чем написал замечательную книгу. В 1587 году Сикст V, от которого он получил монополию, поручил ему распространить свое изобретение в Риме. В следующем году Мажино получил патент на открытое им растительное масло, дававшее превосходные результаты при полировке зеркал и хрусталя.

В 1630 году некоему Нахману Иуде, левантийскому еврею, официально позволили производить киноварь, сулему и другие химикаты и даже жить за пределами гетто для удобства. Однако после протестов верующих в разрешение внесли условие, чтобы предприятием руководил христианин. Через несколько лет, после смерти Иуды, такую же привилегию на производство химикатов получил некто Царфатти. Он же производил концентрированную азотную кислоту, свинцовые белила и другие составляющие для производства красок. После смерти Царфатти производство перевели из Венеции, и впоследствии эти товары приходилось ввозить из-за границы. Однако в 1718 году, несмотря на новые протесты, привилегию вернули еще одному члену той же семьи, Бенедетто Царфатти. Таким образом, венецианская живопись сейченто и сеттеченто (XVII–XVIII веков) многим обязана техническим навыкам и предприимчивости евреев. Евреям особо разрешали становиться аптекарями; в этой профессии они показали большое мастерство. В 1613 году некий Даниэль Квасталла из Падуи получил разрешение продавать изобретенное им масло, которое, как говорили, успешно излечивает многочисленные болезни. Несмотря на все ограничения, в гетто все же имелись лавки – в них торговали не только продуктами питания (для местных жителей), но и подержанными вещами и теми немногими товарами, которыми евреям позволяли торговать. Они особенно славились стекольными изделиями. Все лавки необходимо было закрывать не только в еврейские, но и в главные христианские праздники.

Помимо того, евреи принимали большое участие в торговле, часто нелегальной, драгоценными камнями. Как показывают свидетельства, они занимались этим ремеслом с первых дней обитания в Венеции. Пример подал бездельник Иаков, сын Ансельмо дель Банко. Его ровесник, некий Аарон, попал в центр внимания, когда продал бриллиант стоимостью 5 тысяч дукатов жене одного патриция, которая не могла себе этого позволить. Чтобы вытеснить евреев из этой профессии, шли на всевозможные уловки. Вначале, чтобы не дать конкурировать с ремесленниками-христианами, им не позволили работать полировщиками алмазов. Предубеждение к евреям зашло настолько далеко, что им запретили даже часто заходить в ювелирные лавки из страха, что они обучатся ремеслу; всем, кто брался их учить, грозили крупные штрафы. Результат был неизбежным. Евреи унесли свои познания и искусство в другие места, а количество полировальных машин в городе снизилось почти до нуля. Единственным средством, способным предотвратить такое положение дел, казался полный запрет и на торговлю драгоценными камнями. Здесь власти столкнулись с трудностями. Пока евреям позволяли торговать подержанными товарами и ссужать деньги под залог, ни один другой товар с такой частотой не попадал к ним в руки. Поэтому те, кому нужны были особенно красивые украшения, первым делом отправлялись в гетто. Иностранные правители, которые хотели купить в Венеции украшения, поступали умнее и обычно давали задание напрямую какому-нибудь еврею. В конце концов после петиции, поданной в 1644 году, одному или двум членам общины официально разрешили торговать драгоценными камнями.

Благодаря обширным связям, природной сообразительности и такту евреи узнавали все важные новости. В конце XVII века, по словам тогдашнего поэта, еврей-аптекарь из гетто, скорее всего, имел долю не в одном торговом заморском предприятии. Скорее всего, он знал, большую ли партию сапог поставили армии в Кандии и сколько транспортных кораблей стоит в заливе или вышло в море. В таких условиях евреи обладали непревзойденными качествами для того, чтобы служить тайными агентами. Немного находилось патрициев, у которых не было бы «своего» еврея, действовавшего за них в щекотливых вопросах. В обмен они охраняли его от самых суровых, несправедливых законов; а евреи получили доступ во многие дворцы на Гранд-канале, не беспокоя при этом швейцара.

Широко распространенным родом занятий евреев на протяжении Средневековья – добровольным, но столь же характерным, сколь и навязываемые им нежелательные профессии, – была медицина. Как уже отмечалось, начиная с XIV века в Венеции жили многие врачи-евреи; они практиковали еще до официального учреждения общины. В 1516 году, когда основали гетто, их было не менее трех – Лаццаро, Кало и Мозес. Все они завоевали себе доброе имя и обладали широкими связями среди не-евреев. Несмотря на это, для врачей не сделали исключения из новых правил. Единственной уступкой стало позволение оставаться за пределами гетто по ночам, если нужно было навестить больного или участвовать в консилиуме. Однако они должны были сообщить страже, где находились. Зато разрешение носить за пределами гетто черный головной убор вскоре отменили – якобы для того, чтобы они были заметнее, когда находились в городе. Им даже запретили ходить по улицам в обычных для врачей плащах с широкими рукавами с шелковой оторочкой.

Реакционный дух преобладал и впоследствии. Мы уже видели, какую заметную роль в жизни общины сыграли чуть позже Илия Халфон и его именитый соперник, Якоб Мантино, который много лет, начиная с 1527 года, лечил представителей многих венецианских аристократических семей, а также половину дипломатического корпуса. Невзирая на это отличие и поддержку французского и английского посланников, ему было чрезвычайно трудно получить разрешение носить черный берет, пусть даже недолго, короткие периоды времени. Собственно говоря, причину следует искать не только в венецианской нетерпимости. В тот период Англия и Франция находились в постоянной оппозиции к Испании; таким образом, цвет головного убора врача-еврея стал поводом для международных переговоров! Такое разочарование, наряду с досадой из-за распрей с Соломоном Мольхо, вынудили Мантино переехать в Рим, где он стал личным врачом пап Климента VII и Павла III. Он получил официальное назначение преподавать медицину в римском университете Сапиенца. В 1544 году, по неизвестным причинам, Мантино вернулся в Венецию, где для него снова временно сделали исключение и позволили не носить еврейскую метку. В тот раз он пробыл в городе пять лет, до 1549 года, когда поступил на службу к венецианскому консулу в Алеппо, где и умер. Во время второго пребывания в Венеции он познакомился с Хуаном Родриго де Кастель Бранко, больше известным под именем Амато Лузитано, величайшим врачом своего времени, странствующим португальским марраном, к которому благодаря его талантам обращались за помощью многие европейские правители. Вместе с тем его часто гнали с места на место, подозревая в тайной верности религии своих предков. Наконец он нашел приют у единоверцев в Салониках. Упомянутые здесь личности – лишь немногие из прославленных медиков в Венеции того времени. Ближе к середине века официальным врачом города Венеции стал Иосиф Тамара, выступавший истцом в знаменитом судебном процессе против своего тестя, Самуэля Вентуроццо из Перуджи. На суде по очереди выступила половина итальянских раввинов. В этом отношении общественное мнение было столь благосклонно, что в 1553 году сенат предоставил некоему еврею-врачу по имени Калонимус необходимые средства для обучения сына, «чтобы он мог быть полезным на службе нашему прекрасному городу».

В 1581 году для врачей-евреев в Италии наступил переломный момент. С интронизацией фанатичного папы Павла IV в 1555 году к евреям начали применять принципы Контрреформации; реакция приняла крайние формы. Возобновили свое действие все старые указы, направленные против них. Ранее их часто нарушали, но вдруг стали ревностно следить за их исполнением. Среди них был запрет любому христианину пользоваться помощью врача-еврея. В 1581 году это условие было оговорено отдельно в булле папы Григория XIII. Три года спустя буллу напечатали и распространяли во всех углах католического мира. В целом в Италии данный указ соблюдался неукоснительно. Поэтому «золотой век» еврейской медицины с тех пор остался в прошлом.

Венеция не стала исключением из общего правила; но тамошние евреи-врачи не сдались без борьбы. Они нашли отважного защитника в лице Давида де Поми, одного из ярких представителей своего времени. Он родился в 1525 году в Сполето, в Умбрии, в одной из старейших еврейских семей Италии; по легенде, его предок был выходцем из одного из четырех царских родов Иерусалима, представителей которых привезли в Рим в качестве пленников Тита. Его отец разорился вследствие Итальянских войн, и сыну приходилось зарабатывать себе на жизнь медицинской практикой. На эту стезю его направили дяди, и впоследствии он окончил университет Перуджи. Он служил придворным врачом графа Никколо Орсини и семьи Сфорца. Потом, в результате блестящей речи на латыни, произнесенной перед Пием IV и кардиналами, его уполномочили практиковать в Кьюзи как среди христиан, так и среди евреев. Однако через пять дней после того папа умер, а его последователь, фанатичный Пий V, аннулировал разрешение. Поэтому Давид де Поми переселился в Венецию. Там он прославился не только как врач, но и как писатель. Он издал перевод Екклесиаста, посвященный кардиналу Гримани, с приложением «О страданиях человеческих и как их избежать», посвященным Маргарите Савойской. Во время чумы 1572 года он сочинил трактат, в котором объяснял, как освободить любой город от чумы. Еще один медицинский труд по гинекологии имел посвящение дожу и сенату. Давид де Поми составил трехъязычный древнееврейско-латинско-итальянский словарь, который посвятил своему покровителю, папе Сиксту V. Помимо этого, он немного занимался и политикой. После сражения при Лепанто он представил дожу памятную записку, в которой доказывал, что победа была предсказана в Библии. Кроме того, Давид де Поми написал трактат, в котором доказывал божественное происхождение Венецианской республики (к сожалению, трактат не сохранился). В час сурового испытания он горячо вступился за своих соплеменников и представителей своей профессии. В 1588 году вышла его «Апология еврейского врача» (De Medico Hebraeo Enarratio Apologeti-ca), которой предшествовало рекомендательное письмо от Альдо Мануцио-младшего, считавшегося одним из глав интеллектуальной жизни в Венеции того периода. В своем труде, написанном на изящной латыни, ветеран-ученый доказывал на примерах из истории и классической еврейской литературы ложность обвинений, иногда выдвигаемых против еврейского народа в целом и против евреев-врачей в частности. В заключение он приводил ряд примеров того, как отличились врачи-евреи благодаря своему искусству и преданности. Его благородный труд, занимающий важное место в истории апологетических трудов, частично возымел действие; уже в 1593 году Давиду де Поми официально разрешили продолжать вести практику и среди христиан. Вскоре после того он умер[22].

Несмотря на столь искусную защиту, деятельность евреев-врачей все больше и больше ограничивалась гетто. Время от времени, когда светские власти расслаблялись, власти церковные напоминали им об их долге, переиздавая буллу Григория XIII. Так делали, например, в 1592 и 1667 годах. В середине XVII века венецианские врачи-евреи обратились к властям с просьбой разрешить им практиковать среди всего населения, как в прежние времена. Они приводили ряд недавних примеров в доказательство преданности своих единоверцев, а в заключение, в качестве решающего доказательства, приложили к своей петиции экземпляр «Апологии», написанной за 50 или 60 лет до того. Судя по всему, их усилия не увенчались успехом. Тем не менее для тех, кто не был ослеплен религиозными предрассудками, в такой просьбе не было необходимости; еврейские врачи, пользовавшиеся хорошей репутацией и обладавшие способностями, продолжали процветать в Венеции и на подчиненных ей территориях. Ограничение сферы их деятельности только единоверцами стало большой потерей для государства в целом. Постараемся частично компенсировать ущерб, приведя список именитых врачей того периода. Многие из них добились подлинной известности. Якоб Узиэль продолжал традицию врачей-литераторов, заложенную Давидом де Поми; он стал автором эпоса на испанском языке о жизни короля Давида, посвященного герцогу Урбино. Впоследствии он перевелся на Закинф, где и окончил свои дни. Другими выдающимися врачами, которые учились на Пиренейском полуострове, были Илия Монтальто, он же Фелипе Родригес, врач при дворе короля Франции; Исаак Кардозо, автор апологии, и его брат Авраам, мистик; Авраам Вециньо, астроном; Иосиф Абрабанель, сын дона Исаака, и многие другие. Все они упоминаются в разной связи. Во время эпидемии чумы 1630 года некий доктор Валенсин стал лечить жителей соседних с гетто кварталов, откуда бежали врачи-неевреи. Впоследствии он врачевал немецких купцов на Немецком подворье, а также в больнице Святого Варфоломея. Во время Пелопоннесской войны несколько представителей патриотически настроенной семьи Маврогонато, уроженцев Крита, служили военными врачами и удостоились высоких отличий. Их современник Элькана Чирколетто (1601–1671) одно время врачевал всю критскую аристократию. Кроме того, во время войны он служил врачом в больнице, не получая никакого гонорара. Однажды его помощь понадобилась даже паше, главнокомандующему турецкой армией! Восхваления, какими награждали современники его искусство и самоотверженность, были опубликованы после его смерти наследниками и были столь многочисленными, что заполнили целый том. В Падуе, Вероне и на других венецианских территориях условия в этом отношении были такими же.

Самыми знаменитыми среди венецианских врачей в XVII веке считались представители семьи Конельяно, уроженцы небольшого городка с таким названием, который тогда находился в подчинении Венеции. Соломон Конельяно (1642–1719) обосновался в Венеции после того, как закончил обучение в Падуе – подобно многим своим родственникам. Он стремительно прославился как один из самых передовых врачей и ученых своего времени. У себя дома он устроил неофициальные подготовительные курсы, которые дополняли обычное университетское образование; их посещали молодые евреи, жадные до знаний, из всех уголков Европы. Соломона превзошел его младший брат, Исраэль Конельяно, который после выпуска из университета поехал практиковать в Константинополь. Там он завоевал милость султана и великого визиря, что привлекло к его способностям внимание венецианского посланника. В 1682 году, вернувшись после визита на родину (куда ездил проконсультироваться с тамошними специалистами о болезни зятя султана), он был назначен внештатным врачом венецианского посольства с жалованьем, которого прежде никому не удавалось добиться. На службе он демонстрировал поразительную верность своему государству. Когда посла отзывали в Венецию, управлять делами в посольстве оставался Конельяно. Рискуя жизнью, он посылал на родину секретную информацию через своего брата. Он разоблачил заговор с целью сжечь венецианский флот – и вовремя, чтобы помешать воплощению плана в жизнь. В 1698 году, когда в Карловице собралась мирная конференция, Конельяно включили в состав венецианской делегации; и именно его усилия в конечном счете привели к успеху переговоров. Ничего удивительного, что венецианское правительство осыпало его привилегиями. Ему позволили путешествовать по желанию, не получая разрешения, – таким правом не обладал ни один другой еврей. В виде особой милости сенат освободил Конельяно и его братьев от обязанности носить еврейскую шляпу. В 1700 году он вернулся в Константинополь, где и умер.

Ближе к середине XVIII века церковный запрет пользоваться помощью врачей-евреев начали нарушать даже в правительственных кругах, к большому недовольству церковников. Пример неповиновения подал сам дож. Он нанял на должность своего личного врача Марио Морпурго, которого называли одним из чудес своего времени. Всего в 17 лет тот окончил курс медицины в Падуе, как до него многие члены его семьи. Потом он отправился практиковать в Горицию, которая тогда находилась под властью Австрии. Из-за религиозных предрассудков в 1756 году его оттуда выгнали; он переехал в Венецию, где стал личным врачом дожа Марко Фоскарини. Дож, ценивший выдающиеся познания Марио Морпурго, называл его «ходячей библиотекой». Его карьера резко оборвалась в 1760 году из-за преждевременной смерти; ему было всего 30 лет. Его именем мы завершаем благородный список венецианских врачей-евреев.

Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, образ жизни в венецианском гетто был на удивление современным. Там словно предчувствовали оскорбления и тяготы XIX века. Пиетисты жаловались, что древнееврейской культурой пренебрегают в ущерб итальянской. Незнание языка богослужений распространилось настолько широко, что многие выступали за проповеди на местном языке. Распространялся реформистский дух. Писались труды с нападками на еврейские традиции; в их защиту привлекалась вся литература на иврите, итальянском и испанском языках. Довольно часто обитатели гетто пренебрегали ритуальными законами. Выдвигались изобретательные доводы в пользу поездок в субботу на гондоле и даже верхом. Многие открыто издевались над мистическими тенденциями и прилагаемыми к ним историями о чудесах. Существовало сильное течение против Талмуда и талмудической литературы. XIX век предвосхищали и диспуты о допустимости в синагогах инструментальной музыки. В венецианском гетто можно было встретить даже раввина-картежника, который больше занимался апологией иудаизма для христиан, чем преподаванием его евреям. Подобную атмосферу трудно себе представить в другие времена и в других местах – от древней Александрии до современного Нью-Йорка.

С Венецией евреев объединяли очень тесные узы, а по отношению к славным традициям республики они испытывали не просто местечковый патриотизм. «Венецианские учреждения божественны, – писал Давид де Поми, слегка преувеличивая, что вполне простительно. – Сам Господь устами Своего пророка обещал сохранять Священную республику». Не один обозреватель XVII века рассказывает, что евреи считали Венецию подлинной Землей обетованной. Симоне Луццатто не находил слов, способных выразить его восхищение родным городом; Венецию он считал наследницей имперской судьбы Рима. Дон Исаак Абрабанель от всей души восхищался венецианской конституцией, которую он считал доказательством мудрости Самуила, призывавшего свой народ не сотворить себе кумира. Та же тенденция с самого начала проявлялась на практике. Преданность евреев Венеции и ее колониям общеизвестна; она подтверждалась не раз. Во время войны с Турцией в XVI веке два банкира-еврея, Авраам и Ансельмо, предложили по 1000 дукатов каждый на публичную подписку от имени республики. Их имена записали в пергаментный список на вечную память. Конечно, патриотические порывы того времени отличались своеобразием. Так, в 1477 году некий Саломончино благородно предложил Совету десяти, в подлинном духе Возрождения, в обмен на некие значительные услуги отравить турецкого султана с помощью его лекаря. Подавляющее большинство приняло это предложение, хотя, судя по всему, замысел успехом не увенчался.

По свидетельству Луццатто, венецианцы «относятся к евреям снисходительнее и добрее, чем любой другой народ в мире»; в то же время (невзирая на предвзятость некоторых патрициев и религиозных фанатиков) простые люди «дружелюбны и общительны и очень их любят». В таких условиях, несмотря на запреты властей, гетто постоянно и тесно сообщалось с внешним миром. Евреи и христиане вместе работали, отдыхали и ссорились. Священники и патриции часто присутствовали на проповедях, читаемых особенно красноречивыми раввинами в синагогах; те, не смущаясь, хвалили их в ответ. Не было почти ни одного чужеземного гостя, который, приехав в Венецию, не посетил бы гетто. Многие из них оставили яркие описания того, что они там видели. Иностранные ученые приезжали посидеть у ног каких-нибудь прославленных раввинов; после своего отъезда они продолжали переписываться. Послы всех европейских государств – от Англии, откуда евреев выгоняли, до Испании, где их сжигали, – не гнушались следовать их примеру. Когда герцог Орлеанский, брат короля Франции, в 1629 году приехал в Венецию, он, наряду с другими достопримечательностями города, особо пожелал посетить гетто. Он отправился туда в сопровождении блестящей свиты; его встретили в Испанской синагоге красивым приветствием. Нельзя сказать, что выказываемый к гетто интерес был чисто теоретическим и интеллектуальным. Совет десяти тщетно запрещал христианам посещать театральные представления по случаю праздника Пурим; похоже, в конце концов городские власти оставили эти попытки. На праздник Симхат Тора (Радость Торы) толпы венецианцев приходили посмотреть украшения в синагогах. Музыкальные общества в гетто и за его пределами обменивались любезностями. Иногда друзья-христиане бывали на еврейских похоронах. Бенедетто Марчелло посещал гетто в поисках вдохновения для своих знаменитых псалмов, во многом основанных на традиционных еврейских мелодиях.

Во внешнем мире все шло по-прежнему. Евреев часто можно было видеть в храмах – возможно, потому, что многие венецианские церкви и соборы освящены в честь ветхозаветных пророков. Раввины слушали проповеди, чтобы критиковать и учиться; иногда они бывали вознаграждены, когда слышали, как о них отзываются с крайним восхищением. В XVII веке один священник отзывался о евреях с такой теплотой, что его самого подозревали в еврейском происхождении. Менее достойные представители общины искали в христианских храмах убежища, желая спрятаться от ареста; и власти какое-то время вынуждены были уважать эту уловку. Правда, в 1620 году было решено, что в таких случаях беглец должен выказать желание добровольно перейти в христианство. К возмущению церковных властей, евреи и еврейки стали частыми гостями в приемных мужских и женских монастырей. Они в больших количествах приходили посмотреть регату на Гранд-канале и часто занимали лучшие места. Представители двух религий вместе баловались алхимией. Они часто сидели бок о бок за карточным столом и огорчались лишь в случае проигрыша. Они вместе отправлялись на верховые прогулки (когда евреям, из соображений безопасности, разрешалось не носить алую шляпу) и колебались, только если плохо держались в седле. В Вероне в конце XVIII века на время карнавала приостанавливались обычные церковные службы. Верующие, которым позволяли получить удовольствие, надевали маски и домино, не испытывая никаких угрызений совести; священники же были избавлены от праведного гнева – им не приходилось обращаться к пустым скамьям. По признанию одного хроникера, желание евреев без помех общаться с неевреями оказывалось настолько сильным, что евреи пробовали запретную еду, брили бороды и ходили с непокрытыми головами, как прочие горожане. На протяжении многовековой истории евреев в Венеции не отмечено ни одного случая нападения на них простого народа.

Художественное чутье, которое в целом управляло Италией эпохи Возрождения, не обошло стороной и гетто. И там стремились к красоте не только содержания, но и формы, пусть и не так исключительно, как в других слоях населения. Синагоги проектировали самые передовые архитекторы того времени. Внутри их украшали резьбой мастера-резчики. Особенно редкостной красотой отличалась резьба в Левантийской синагоге; она славилась во всей Венеции. Парчовые занавеси и накидки на ковчеге со свитками Торы были высочайшего качества. Подставки для свитков Торы и лампы, свисавшие с потолка, изготавливали самые искусные серебряных дел мастера. Не жалели ни сил, ни расходов для того, чтобы молитвенный дом доставлял не только духовную, но и эстетическую радость.

В домашних церемониях преобладал такой же дух. Заводы Песаро производили изящные майоликовые блюда для Песаха. Субботние лампы, которые зажигали во всех домах в пятницу вечером, часто делали из драгоценных металлов. Искусство художников-иллюминаторов, украшающих тексты золотыми или витыми буквами, сохранялось в гетто еще долго после того, как во внешнем мире оно стало приходить в упадок. Пасхальная Агада (сборник молитв, читаемых в ночь праздника Песах) переписывалась от руки и иллюстрировалась еще долго после изобретения книгопечатания; традиционно те, кто не мог позволить себе более роскошного издания, заказывали ксилографию. Так же украшалась Книга Есфирь. Артистические способности обитателей гетто проявлялись в представлении о десяти сыновьях Амана, повешенных на дереве, или радостных представлениях в честь праздника Пурим в современном стиле, которые иллюстрировали захватывающую историю. Паломники, возвращаясь из Палестины, изображали в красках и описывали все, что они там видели. Иногда красиво переписывали стихи по случаю окончания обучения, помолвки или свадьбы; их тоже было принято украшать. Особенно пышно расписывали ктубу, или еврейский брачный договор; его украшали золотом и красками в честь нового дома, который основывается в Израиле; тонкость работы и теплота оттенков на некоторых сохранившихся образцах отражают лучшие художественные традиции XVII века.

Нельзя сказать, что искусство венецианских евреев непременно носило религиозный характер. Мозес да Кастелаццо, расцвет творчества которого приходился на начало XVI века, был видным портретистом; правда, позже он занялся иллюстрированием Пятикнижия. Его сын, совместно с которым он получил авторские права на эту работу, был гравером. Иосиф Леви из Вероны работал с бронзой. В силу простительного, хотя и необычного, тщеславия он подписывал свои творения; его имя вполне различимо для того, чтобы понять хотя бы, что он был евреем. То же можно сказать и о его помощнике, Анджело де Росси. Живший в том же городе Якоб да Карпи (1685–1748), который потом обосновался в Амстердаме, славился портретами и историческими картинами. Он был не только художником, но и преуспевающим торговцем произведениями искусства. В XVII и XVIII веках богачи из гетто заказывали свои портреты лучшим художникам того времени. Если не считать выражения лиц и поз, ничто не выдавало их еврейского происхождения.

Италия считается родиной современной драматургии. И в этой области евреи играли не последнюю роль. Первую из всех работ, посвященную сценическому искусству, Dialoghi sull’ Arte Rappresentativa, написал итальянский еврей, Леоне де Сомми Порталеоне. В Мантуе, где он жил, спектакли в еврейской общине ставились так часто, что пришлось организовать там своего рода постоянную театральную труппу. Спектакли показывали при дворе, перед герцогом и всеми его вельможами, когда те выражали желание посмотреть представление. В хрониках отмечается, что по пятницам спектакли начинались рано, чтобы не нарушать субботы. И в области драматургии венецианских евреев никак нельзя назвать отстающими. Во время праздника Пурим в 1531 году, как сообщалось, они представили в гетто «великолепную комедию». Правда, христианам пришлось довольствоваться только слухами, поскольку, по приказу Совета десяти, в гетто не допускался ни один посторонний. Соломон Уске (или Дуарто Гомес, как его называли в Португалии), беженец-марран и выдающийся поэт, переделал примитивное представление, которое разыгрывали на Пурим, в драму под названием «Эсфирь». В свое время спектакль был в большой моде; настолько, что спектакли показывали перед избранным обществом представителей знати в 1559, а потом в 1592 году. В 1613 году, когда предложили дать еще одно представление, рабби Леоне да Модена (чей дядя, Лаццаро Леви, участвовал в создании оригинального спектакля) вызвался переделать пьесу в соответствии с новыми драматическими веяниями, возникшими за последние полвека. Его вариант, до некоторой степени вдохновленный недавно поставленной драмой генуэзского священника Ансальдо Себа на тот же сюжет, был опубликован в 1612 году. Конечно, то было не единственное сочинение такого рода, которое увидело свет в венецианском гетто. Сам Леоне да Модена написал оригинальную пастораль, «Рахиль и Иаков», и отредактировал другую пьесу, сочиненную его другом Анджело Алатино, под названием I Trionfi (Венеция, 1611). Примеру да Модены последовал его ученик, Бенедетто Луццатто, автор «Сильной любви» (L’Amor Possente, Венеция, 1631). Ни в одной из названных пьес нет ничего еврейского, кроме авторов. Одного этого достаточно, чтобы продемонстрировать распространение драматургии в венецианском гетто. Интерес был настолько велик, что примерно в то же время там, очевидно, возникла постоянная театральная труппа, спектакли которой посещали как мужчины, так и женщины. Новшество ошеломило местных пиетистов. Однако их победили количеством и, безусловно, интеллектом. Судя по всему, традиция публичных спектаклей продолжалась до эпохи эмансипации. Во время Венецианской революции 1841 года широкой популярностью пользовалось Еврейское драматическое общество: оно давало представление для сбора средств на патриотические цели.

И в музыке условия были во многом такими же. Некоторая музыкальная подготовка считалась неотъемлемой частью образования всех еврейских детей, как мальчиков, так и девочек. Джованни Мария де Медичи, композитор (отступник от иудаизма, вынужденный бежать из Флоренции после убийства, впоследствии стал фаворитом папы Льва X, благодаря которому он получил титул князя Вероккьо), в начале XVI века официально служил флейтистом при дворе дожа. Этому примеру следовали следующие несколько сотен лет. В XVIII веке еврейские инструменталисты Вероны завоевали себе доброе имя. Одного из них звали Якоб Базеви Черветто. Ему аккомпанировал его сын Джакомо, который впоследствии служил при английском дворе. В 1607 году в венецианском гетто поставили оперетту, в которой с радостью приняли участие многие видные представители общины. В тот период в гетто жила одна еврейка по имени Рахиль, одаренная голосом необычайной красоты. Ее часто можно было встретить в салонах аристократии. После изгнания евреев из Мантуи в 1629 году – одного из самых трагических эпизодов в истории итальянских евреев – многие беженцы прибыли в Венецию. Среди них были несколько опытных инструменталистов, которые долгое время услаждали слух придворных Гонзага. Под их влиянием в гетто образовалось музыкальное общество, получившее многозначительное название «Когда мы вспоминали Сион». Характерно, что душой нового предприятия стал раввин Леоне да Модена. Он был не только капельмейстером, но и секретарем. Какое-то время общество процветало и даже попыталось ввести светский музыкальный канон в синагогальные богослужения. Кроме того, общество завязало близкие отношения с подобными организациями за пределами гетто. Однако после эпидемии чумы 1630 года деятельность музыкального общества, как и всех прочих, приостановилась. Хотя оно просуществовало еще девять или десять лет, оно так и не оправилось от удара.

Еще одним видом искусства, в котором итальянские евреи долго не знали себе равных, были танцы. Более того, один из них, Гульельмо да Песаро, член придворного кружка Лоренцо Великолепного во Флоренции, написал первую современную книгу на эту тему, Trattato dell’ Arte del Ballo. В то время учителя музыки и танцев среди евреев встречались почти так же часто, как врачи и ростовщики. Нет ничего удивительного в том, что отношения с христианами в той сфере считались угрозой для обеих религий. Уже в 1443 году венецианские власти приказали закрыть в городе все музыкальные школы и школы танцев, если их основателями были евреи. С тех пор евреям запрещалось преподавать эти искусства христианам под угрозой полугодового тюремного заключения и штрафа в 500 дукатов. В последующие годы это условие часто подтверждали. Тем не менее склонность к обучению музыке и танцам сохранялась. Наставники-евреи, обучавшие своих подопечных Торе и прочим наукам, непременно учили их музыке и танцам. Якоб Леви, зять Леоне да Модены и сам отец известного ученого, по профессии был учителем танцев. Когда Модена хвалил своего зятя, он говорил, что тот знаток пения, музыки и танцев. В 1697 году, однако, когда попытались сократить роскошь в жизни гетто, танцмейстеру запретили занятия в доме невесты до или после свадьбы; судя по всему, с того времени популярность профессии стремительно сокращалась.

Дабы у читателей не возникла слишком идеализированная картина еврейской жизни в прошлом, следует не без некоторого облегчения сообщить, что и в гетто жили самые обычные люди, не только святые, но и грешники. Некоторые из них были настолько яркими и живописными, что привлекали всеобщее внимание. Жители гетто всегда отличались щедростью, хотя, откровенно говоря, некоторые из них не всегда бывали честными. Все это не позор. Сказанное лишь демонстрирует, что евреям, несмотря ни на что, были свойственны не только сверхчеловеческое долготерпение, но и обычные человеческие страсти. Тем ярче проступает их сопротивление страшному неравенству, с которым они сталкивались. Более того, серьезное изучение фактов подчеркивает еврейские добродетели больше, чем способно сделать неясное обобщение. В полуофициальном списке преступников, публично казненных в Венеции на протяжении девяти столетий, из 783 имен встречаются только 4 еврейских. Несомненно, домашняя жизнь гетто была скромной; однако ничто человеческое не было чуждо его обитателям. В XVI веке богач Вита из Падуи лишил наследства своего племянника, Якоба дель Банко, беспутного сына основателя венецианской еврейской общины, на том основании, что тот постоянно навлекал дурную славу на всех евреев в целом и своих родственников в частности. Непропорциональный успех евреев в любовных похождениях служил одним из предлогов для сохранения системы гетто; в период создания гетто в этой связи особенно часто упоминали имя одного врача, подражавшего Дон Жуану. Скорее не из религиозных, а из светских соображений евреям запрещалось вступать в отношения с христианками – даже куртизанками – под угрозой самого сурового наказания с обеих сторон. Виновных подвергали порке, тюремному заключению и штрафу. Гетто было не совсем свободно от этого греха. В конце XVII века (1694) у ворот нашли найденыша; власти столкнулись с щекотливым вопросом, следует ли воспитывать подкидыша как еврея. В 1639 году главы общины сочли необходимым принять меры против растущей распущенности. Тем не менее тридцать лет спустя один богатый еврей по фамилии Сакердоте приехал в Венецию из Мантуи с исключительной целью завязать интрижку со знаменитой комедианткой Люсиндой. Не были редкостью и драки из-за девиц; по меньшей мере в одном случае дело имело роковой исход. Несмотря на все это, нравственность евреев была гораздо выше, чем у их соседей. При внимательном и продолжительном изучении оригинальных записей XIV–XVIII веков удалось обнаружить имя лишь одной еврейской проститутки, да и та обратилась в христианство. Конечно, многочисленные интрижки процветали и за пределами гетто, свидетелем чему служит листовка XVII века, напечатанная, очевидно, по свежим следам; в листовке под угрозой самого строгого наказания запрещалось детям жениться без согласия родителей. В мелочах евреи следовали примеру своих соседей. Они часто сквернословили; у некоторых с языка не слетало ни одной фразы без ругательства. В подражание христианкам, роженицы призывали на помощь Мадонну. Казанова записал имя одного английского еврея, некоего Мендеса, который принадлежал к его компании. Не раз приходилось издавать указ, по которому евреям запрещалось носить оружие.

Традиционная деловая сметка в сочетании с развитой инициативой и свойственными тому времени суевериями толкала венецианских евреев к занятиям алхимией. Ею в Венеции в 1590 году занимался один нееврей по имени Мамуньяно; он преуспевал, чему, однако, больше способствовала доверчивость его клиентов, чем его собственные технические достижения. Наверное, на его примере в последующие годы выросла популярность такого рода занятий. Склонность к алхимии, видимо, была наследственной. Шемайю да Модена, дядю Леоне, такая склонность за несколько лет до того довела до смерти. Авраам Каммео, римский врач, которому следовало быть умнее, с воодушевлением занимался этой псевдонаукой. В 1603 году он уговорил Леоне присоединиться к его экспериментам в период, когда тот оставался без работы. Дело не принесло никаких результатов; но посеянные им семена упали на удобренную почву. В 1614 году Марко, сын Леоне, сам начал заниматься алхимией вместе с одним священником по имени Джузеппе Грилло. Первые опыты оказались столь многообещающими, что весной следующего года они вдвоем устроили лабораторию в Старом гетто. Достигнутые ими результаты произвели глубокое впечатление на Леоне, который никогда не отказывался от легкой наживы. Он и сам продал десять унций чистого серебра, которое, по слухам, получилось из смеси унции драгоценного металла с девятью унциями свинца. Некоторое время он уверенно смотрел в будущее, ожидая ежегодного дохода в тысячу дукатов при минимуме усилий. Однако применяемые алхимиками химикалии оказались настолько ядовитыми, что свели все самые многообещающие достижения на нет. Вскоре кровоизлияние, вызванное парами мышьяка, вынудило экспериментатора отказаться от своих опытов; через короткое время он умер.

Так еще одна надежда на восстановление фамильного состояния окончилась неожиданной неудачей.

Среди венецианских евреев процветали и другие суеверия, распространенные в то время. В таких вопросах население Венеции относилось к евреям с большим почтением. В гетто можно было найти астролога-любителя, который составлял гороскопы; у него была обширная клиентура. В начале XVI века Марко Кало, выдающийся врач (которого, однако, один недоброжелатель-единоверец обвинил в отравлении больного из корыстных соображений, хотя Кало впоследствии полностью оправдали), предсказал войну Камбрейской лиги против Венеции. В марте 1513 года он же призывал дожа не тревожиться из-за солнечного затмения, которое не сулило Венецианской республике ничего плохого. Неевреи пристально изучали еврейский календарь, особенно те, кто хотел сколотить состояние, предсказывая результаты лотереи с помощью каббалы. Один венецианский еврей научил Вичарда Вальвассора, «как изготовить магическое стекло, способное представить что и кого угодно в желаемом виде». Однако неуклюжий немец утратил секрет из-за своей рассеянности.

С не меньшим воодушевлением евреи занимались не столь зрелищными, зато более практичными науками. Говорят, что носовой платок впервые представил современному обществу один еврей из Феррары; несомненно, такое изобретение довольно рано переняли и в Венеции. Марко Рафаэль, перешедший из иудаизма в христианство и сыгравший некоторую роль во время так называемого развода короля Англии Генриха VIII, за некоторое время до этого получил награду сената за изобретение новых невидимых чернил – полезного средства в прославленной тайной дипломатии Светлейшей республики. Именно в Венеции Мордэхай Яффе, один из самых известных польских раввинов своего времени, десять лет, начиная с 1561 года, изучал астрономию. Врач Авраам Вециньо, издавший в 1626 году еврейский календарь на 40 лет на испанском языке, считался одним из самых передовых астрономов своего времени. Его примеру последовал доктор Давид Валенсии, который издал такой же труд на итальянском языке. Эммануэль Порто, он же Менахем Сион Раппапорт, родившийся в Триесте и живший в Падуе, завоевал себе доброе имя в научных кругах и издал ряд трудов по географии, астрономии и математике на иврите, латыни и итальянском.

Один порок, распространенный в эпоху Возрождения, нашел особенно много приверженцев среди евреев. «Я видел в Италии, – писал Иммануэль Абоаб в начале XVII века, – много мест, куда благородные господа приходят вместе, дабы развлечься (как они это называют), и видел я многих разорившихся и обнищавших из-за костей, карт и прочих азартных игр, Сколько домов видели мы разоренными, сколько состояний утраченными из-за любви к азартным играм,» Многие игроки, не способные удержаться от своего пагубного влечения силой воли, давали торжественные клятвы полного воздержания. Свои обеты они, для большей действенности, записывали на пустых страницах своих Библий. Однако было известно, что в некоторых случаях даже такого средства оказывалось недостаточно. Раввины на кафедрах указывали, что, по еврейскому праву, выигрывать деньги в азартные игры равносильно воровству; но все напрасно. Светские власти общины бушевали, но также не добились особых результатов. Только в трудные времена, например во время эпидемий чумы или преследований, этот порок сдерживался, в надежде умилостивить Всевышнего; но исправление редко переживало тот или иной кризис.

Особенно тяжелым было в этом плане положение в Венеции, где азартные игры были распространены среди неевреев. Абоаб хорошо знал местные нравы; он знал, о чем писал. В конце XVI века лудомания достигла пика. Азартные игры стали одним из любимых видов досуга как в гетто, так и за его пределами. Евреи и христиане играли вместе, не опасаясь друг друга. На упреки первые отвечали в поразительно современном духе: им постоянно приходится посещать своих компаньонов у них дома или в игорных заведениях; отказ от игры был бы воспринят как проявление неучтивости. Распутник Леоне да Модена, которому следовало подавать пример совсем другого поведения, был страстным игроком, хотя в дни своей необыкновенной молодости он написал памфлет, обличающий азартные игры. Правда, когда проигрывал значительную сумму, он тут же раскаивался, но раскаяние оказывалось недолгим. Во время вспышки чумы 1630 года, после долгого воздержания, он снова увлекся картами, к собственному неудовольствию, и решил начать во время поста. Тем временем светские власти общины, желая навлечь божественный гнев на пороки общества, вновь издали указ о запрете любых азартных игр, на деньги или иных, на период в шесть лет, под страхом отлучения. Новый указ приняли большинством в 71 голос против 29. Удар по любимому времяпрепровождению задел Модену за живое; он употребил свой весьма могучий интеллект на то, чтобы противодействовать запрету. Он уверял, что голосование было нелегитимным, что для принятия указа требовалось абсолютное большинство, а светские власти общины не имели права издавать указ о духовном наказании без согласия раввинов. В результате указ, подобно многим другим, так и остался на бумаге, а Модена смог беспрепятственно наслаждаться азартными играми до самой своей смерти.

Общество вмешивалось в частную жизнь еще в одном аспекте. В средневековое законодательство ряда стран, в том числе в Венеции, часто включались законы о предметах роскоши. Такие законы принимались и в гетто – отчасти из-за некоей природной склонности евреев к хвастовству, отчасти в качестве внешнего признака раскаяния в тяжелые времена, но самое главное – чтобы избежать алчности неевреев. В Венеции приняли целый ряд подобных законов начиная с середины XVII века. Судя по всему, они в самом деле были необходимыми. Англичанин, посетивший Венецию в начале века, с восхищением рассказывал о венецианских еврейках, «таких красивых в своих нарядах, с золотыми цепями и кольцами, украшенными драгоценными камнями, что некоторые наши английские графини едва ли превосходят их. У них изумительные длинные шлейфы, как у принцесс, которые носят служанки, нанятые с этой целью…». С такой экстравагантностью общине приходилось мириться. Так, по законам о предметах роскоши от 1696–1697 года запрещалось носить парчу или кружево из золота, серебра или шелка, или кружевные манжеты на шее или запястьях, или другие такие же украшения, за исключением домашних приемов по любому поводу. Никому не разрешалось носить одновременно более двух колец; также ограничивались и другие украшения, подлинные или подделки. Сумма, которую человек мог потратить на свой парик, была ограничена 12 дукатами; женщина же не должна была тратить больше четырех дукатов на веер или пяти дукатов на муфту. Впрочем, в законе делалось неизбежное в Венеции исключение для маскарадов. Такие же ограничения налагались и на расходы, которые требовались для праздника, и на количество гостей, которых можно было приглашать на семейное торжество (помолвку, обрезание или свадьбу). В таких случаях позволялось тратить не больше двух дукатов на срезанные цветы, которыми украшали головные уборы и дома – вчетверо больше, чем в обычное время. Приглашать можно было не больше 20 гостей, если не считать родственников, специально приехавших из других городов. В конце XVIII века, когда такие законы, судя по всему, никем не соблюдались, ввели постоянный налог в размере 2 дукатов на банкеты по случаю обрезания и налог в размере 5 дукатов на свадьбу. Суммы, собранные таким образом, полагалось отдавать беднякам. Таким образом, личная роскошь служила общей выгоде.

Глава 6

Известные личности и их биографии

Наверное, ни в один период за всю недавнюю историю евреев в одном месте одновременно не жило столько выдающихся личностей, как в Венеции в XVII веке. Личности эти представляют интерес не только в силу своих познаний, но и благодаря широте обаяния, а также благодаря многочисленным достижениям, о которых мы, как ни странно, хорошо осведомлены благодаря необычному обилию документальных свидетельств. Многие такие свидетельства связаны с именем Леоне да Модена, который больше, чем кто-либо другой, олицетворял иудаизм для внешнего мира того времени и представляет свое время для наших современников.

Леоне да Модена родился 23 апреля 1571 года, между шестью и семью часами вечера, в Старом гетто в Венеции, в доме, принадлежавшем некоему Якобу Луццатто. Его матерью была Рахель (Диана), дочь Иоканана Леви, которого в 1540 году изгнали из Неаполитанского королевства вместе с остальными тамошними евреями. Его отец, Исаак да Модена, принадлежал к более прославленному роду, история которого известна на протяжении пяти столетий. Семья да Модена происходит от ссыльных из Франции, которые нашли убежище в Италии, сначала в Витербо, а затем в Модене, где семья преуспела. Отсюда их фамилия. Прадед Леоне, Исаак, переехал из Модены в Болонью, где у него была своя компания. Он был отцом Мордэхая (Марко) да Модена, который еще больше прославил семью. Марко уважали за его познания; ему принадлежит несколько небольших работ, связанных с изучением древнееврейского языка. Однако он посвятил свою жизнь медицине. Учился в университете своего родного города и, как все обладавшие должной подготовкой местные врачи, в 1529 году стал рыцарем Золотой Шпоры во время визита императора Карла V. Он умер в 1530 году, в возрасте всего 50 лет. Его дети прославились не меньше. Один из них, Шемая да Модена, преждевременно погиб в результате своих алхимических опытов. Другой сын, Абталион (ум. 1611), был поразительным ученым, которого, по словам его племянника, современники цитировали чаще, чем упоминали. Он очутился в центре внимания, когда отправился с миссией к папе Григорию XIII, чтобы просить об отмене запрета на талмудическую литературу. Он произнес перед Папской курией блестящую речь на латыни, которая длилась два часа. Еще один сын, Соломон, был не только ученым и отцом ученых, он прославился и благодаря своей жене Фиоретте, знаменитой своими глубокими познаниями в иудаике. Позже она поехала в Палестину, где окончила свои дни в атмосфере набожности и учености. Отец самого Леона, Исаак, был старшим из трех братьев; обстоятельства вынудили его рано заняться делами. Как и остальные члены его семьи, он, судя по всему, отличался суеверностью, а также вздорным характером – споры между тремя братьями о разделе отцовского наследства продолжались 32 года! Однако в житейских делах он весьма преуспел. В 1569 году он вынужден был уехать из Болоньи из-за жестокого указа об изгнании, изданного папой Пием V. Изгнанники обосновались в Ферраре.

Здесь в ночь на 16 февраля 1570 года, в пятницу, произошло сильное землетрясение. Невзирая на святость субботы, еврейские обитатели города вместе с соседями-христианами бросились очертя голову бежать в сельскую местность. Несколько дней после этого земля дрожала, вызывая общую тревогу. Правда, тогда не пострадал ни один еврей и – что казалось чудом – ни одна из городских синагог не получила ни малейшего ущерба. Тем не менее это событие имело большое значение для жизни евреев. Во-первых, в результате общения с неким ученым-христианином, рядом с которым он очутился в своем загородном убежище, Азария де Росси, сам беженец из Болоньи, написал перевод Послания Аристея, ставший второй частью его эпохального труда, Meor Enajim, который заложил основы еврейской литературной и исторической критики. А во-вторых, именно после землетрясения Исаак да Модена решил вместе с семьей искать прибежища в Венеции; так что его сын Леоне, по чистой случайности, родился в городе, с которым его потом так тесно отождествляли. Через восемь дней обрезание младенца совершил Менахем Азария да Фано, который считался самым известным каббалистом своего времени; впоследствии он стал наставником да Модены.

Пробыв в Венеции около восьми месяцев, семья вернулась в Феррару; на обратном пути ребенка едва не похитил носильщик-христианин. Как только мальчик научился говорить, он демонстрировал преждевременное развитие во всем. В 2,5 года он публично произнес нараспев урок из Книги Пророков; таким было обычное начало обучения иудаике в то время. Он переболел всеми детскими болезнями, в том числе оспой и солитером; правда, ни одна болезнь не представляла угрозы для его жизни благодаря лечению одной старухи-знахарки. Такое невезение сопровождало его всю жизнь – и даже до рождения, если верить его собственным словам. Типичным можно назвать случай в загородном доме, где его отец соорудил купальню для ритуальных омовений. Юный Леоне свалился в нее, играя с друзьями, и едва не утонул. В то время Исаак да Модена обеднел в результате денежного спора с кардиналом д’Эсте. Тем не менее он по-прежнему старался дать сыну лучшее образование, какое было в его силах. В Ферраре, в доме своего кузена Марко, Леоне получил хорошие знания латыни, иврита и итальянского языка, не говоря уже о музыке, пении, танцах и прочих легкомысленных предметах. В Падуе Самуэль Аркевольти, автор новаторского труда по древнееврейской просодии, посвятил его в тайны древнееврейского стихосложения. Знания пригодились ему в 1584 году, когда на Кипре скончался его наставник, Мозес Базола делла Рокка. В его честь ученик сочинил элегию, которая, при фонетическом исполнении, звучала одинаково на иврите и на итальянском. Впоследствии этому достижению не раз подражали, но превзойти его так и не удалось.

Смерть сводного брата от чумы в Анконе, в то время, когда Леоне отправился его навестить, положила конец всем надеждам на восстановление фамильного состояния. Молодому студенту пришлось самому зарабатывать себе на жизнь уроками – хотя он от всей души ненавидел такое занятие – в одной семье в Монтаньяне. В 1590 году состоялась его помолвка в Венеции с кузиной Эстер, в которую он был влюблен. Неудачи продолжали его преследовать. Невеста умерла перед самой свадьбой, и он вынужден был жениться на ее сестре Рахили, которая ему, как кажется, никогда не нравилась. 6 декабря 1591 года умер его отец, и он некоторое время пытался заниматься торговлей. Результаты нельзя было назвать обнадеживающими, и через несколько месяцев Леоне да Модена оставил попытки торговать и уехал в Венецию. Отныне с этим городом была связана вся его деятельность, за исключением коротких интервалов, до самой смерти. Ни один другой город так не привлекал его. Он много раз уезжал в другие места, иногда с намерением там обосноваться; но всегда возвращался в город в Венецианской лагуне, в грязное гетто, в котором он стал такой знакомой фигурой.

По прибытии в Венецию Леоне да Модена зарабатывал на жизнь преподаванием. Спустя короткое время его пригласили проповедовать в синагогу. Его проповеди нравились всем, слава ширилась. До конца жизни в гетто его считали настоящей звездой. Иногда по субботам он проповедовал на три или четыре темы. В мире неевреев его имя также было широко известно. Обычные горожане, патриции, послы, принцы крови и даже монахи и священники толпами ходили его послушать. Однажды, когда Леоне да Модена произносил перед смешанной аудиторией речь в память одного выдающегося ученого, он призвал собравшихся пожертвовать средства на приданое для дочери покойного. Его красноречие оказалось столь убедительным, что пожертвования потекли рекой, и через несколько минут удалось собрать 500 дукатов. Некоторое время спустя Леоне, по своему обыкновению, посетил службу в церкви Святого Иеремии, где с удивлением услышал подробный рассказ о случившемся как о выдающемся примере благотворительности. Об этом рассказал священник, который присутствовал в синагоге. На присутствовавшего в церкви раввина указали как на героя происшествия. В 1625 году Модена стал кантором в Испанской синагоге и официальным кантором венецианской общины. За некоторое время до того его сделали хазаном, или кантором, итальянской общины. На этом посту он пробыл до самой смерти. Вскоре после его приезда в Венецию Калонимус Бельградо, богатый меценат, учредил домашнюю академию, в которой Модена регулярно читал лекции. На самом деле он не был профессиональным раввином – такое в Венеции того времени было неведомо. Но его мнением по разным вопросам регулярно интересовались во всей Италии. В основном его спрашивали о талмудическом праве, к которому он, по своему обыкновению, относился весьма снисходительно; он же образовал одну из раввинистических комиссий общины, в которой позже стал старшиной.

Наряду с этими многочисленными обязанностями Модена вынужден был зарабатывать чем придется. Он не мог себе позволить слишком привередничать. Сам он перечисляет не менее двадцати шести профессий, которыми занимался, по большей части безуспешно, на том или ином этапе своей пестрой биографии. Главным образом он зарабатывал благодаря официальным должностям проповедника, учителя и кантора в различных венецианских синагогах. Помимо того, у него имелся целый ряд разнообразных источников дохода. В какой-то период жизни он считался в гетто модным наставником как для детей, так и для взрослых. В этом качестве он иногда преподавал не только иврит и иудаику, но и светские предметы, в том числе музыку и танцы. Он обучал сложностям древнееврейского языка многих видных неевреев, в том числе и ряд зарубежных гостей, с которыми он занимался также и итальянским языком. Устойчивый доход приносила продажа опубликованных им книг. Некоторые из его трудов пользовались значительным успехом. Благодаря умело написанным посвящениям важным особам он рассчитывал на небольшое вознаграждение; правда, иногда у него имелись основания жаловаться на скупость покровителей. Помимо этого, он, ничуть не стесняясь, сочинял речи для богатых честолюбцев, мечтавших стать учеными. Он профессионально составлял письма; к нему приходили те, кому нужно было сочинить послание в цветистом стиле на древнееврейском языке. Выступал он и в роли печатника и корректора – последняя роль особенно важна, так как власти распорядились нанимать в качестве наборщиков только неевреев. Он сочинял оды к свадьбам и прочим семейным праздникам – на итальянском и на иврите, за что ожидал благодарности от польщенных героев. Если требовалось, он сочинял рифмованные эпитафии, по моде того времени изобиловавшие аллитерациями. Около сотни таких эпитафий на кладбище Лидо принадлежат его перу. Иногда он исполнял роль клерка, если кому-то нужно было составить завещание или сделать официальный перевод с иврита. Он писал комедии и ставил их на сцене. Он был секретарем в нескольких общественных организациях гетто. Иногда чем-то торговал. Время от времени успешно занимался сватовством. Делал амулеты, в которые сам едва ли верил (хотя написал о них трактат), и даже учил этому искусству других. Время от времени он опускался до откровенного попрошайничества. Его очень занимала деятельность музыкальной академии в гетто; он стал ее душой.

Время от времени Леоне да Модена покидал Венецию в надежде улучшить свое материальное положение. Он уезжал то в Ченто, то в Анкону, то во Флоренцию. И все же его всегда тянуло назад, в Венецию, а из его предприятий никогда ничего путного не выходило. Он часто портил отношения с теми, кому преподавал; позже приходилось восстанавливать полезные связи. Более всего остального его благосостояние подрывало пристрастие к азартным играм – один из самых распространенных венецианских пороков того времени. Мы уже упоминали, что этот порок не обошел стороной и гетто. Уж кому-кому, а Леоне да Модена должно было быть известно об этой слабости; еще в нежном тринадцатилетнем возрасте он написал памфлет, в котором осуждал азартные игры. Правда, в силу юного возраста автора памфлет издали анонимно, чтобы он не испытывал слишком большого груза ответственности. Леоне да Модена проигрывал поистине огромные суммы по сравнению со своими скромными доходами, ради которых приходилось столько трудиться. Как правило, руководствуясь поговоркой «всему свое время», он выбирал для очередного загула какие-нибудь памятные даты. Так, во время праздника Хануки в 1594 году он проиграл 100 дукатов. На какое-то время он испугался. Однако пять лет спустя снова взялся за старое и за полгода проиграл не менее 300 дукатов. Благодаря тяжелому труду и полному воздержанию в течение полутора лет он немного поправил свои дела, но на следующую Хануку случился рецидив. Так с перерывами продолжалось всю его жизнь. Стоило ему скопить несколько дукатов, он спешно проигрывал их за карточным столом. С годами его одержимость нарастала, и не проходило ни одного праздника без рецидива. Во время эпидемии чумы в 1630 году он искал в картах утешение от несчастий; начать решил в день поста, когда, в знак траура, были запрещены все обычные занятия. Когда светские главы общины, в надежде смягчить божественный гнев, издали указ, запрещающий все азартные игры, он начал бороться и, проявив скорее смекалку, чем хороший вкус, заявлял, что указ провели незаконно. Именно из-за своего несчастного пристрастия он не раз терял учеников. Из-за этого Иосиф Пардо, живший в гетто меценат и отец нескольких раввинов, которые позже стали знаменитыми в Англии и Америке, отобрал у него важную часть литературного труда. Обычно Модена относился к своим проигрышам равнодушно, поддерживаемый ханжеским соображением (как он эксцентрично писал одному видному зарубежному раввину), что запрет играть в карты не входит в 248 библейских запретов. Нельзя сказать, что ему всегда не везло. За один месяц он выиграл целых 500 дукатов; но, как Модена театрально восклицает, «они ушли так же, как и пришли, и увели с собой других».

Из-за своего пристрастия к азартным играм Леоне да Модена всегда балансировал на грани нищеты. Не однажды, чтобы оплатить самые насущные расходы, он занимал деньги в синагоге в счет будущего жалованья. Когда выходила замуж его дочь, ему пришлось собирать ей приданое по крупицам, выпрашивая деньги у всех своих знакомых. В 1603 году, когда ему не удалось поправить положение после таинственной поездки в Анкону, он увлекся алхимией, с помощью которой очень надеялся восстановить пошатнувшееся семейное благосостояние. Разочаровавшись в этом занятии, он поехал в Феррару, где обосновался надолго; казалось, он наконец-то остепенился. Однако его по-прежнему тянуло в Венецию, воздух которой, как он думал, подходит ему лучше, чем любой другой. Вскоре он вернулся в любимый город.

Леоне да Модена представляет собой любопытное явление. В нем странным образом сочетались ученость и простодушие, просвещение и суеверия, научная интуиция и совершеннейшая доверчивость. Он до такой степени верил в сны, что, руководствуясь одним из них, выбрал себе жену, а впечатления о будущей жизни составил на основании еще одного сна, в котором видел своего отца. Он с презрением относился к суевериям своего времени, но, не стесняясь, зарабатывал деньги продажей талисманов и амулетов, обучал других и даже написал пособие по их изготовлению. Он баловался и алхимией, которую считал серьезной наукой, и написал брошюру, направленную против учения о переселении душ. Он то нападал на каббалу, то защищал ее. Его, хотя и без достаточно веских оснований, считают автором искусных нападок на еврейские традиции. Тем не менее именно он стоит за решением венецианского раввината, осудившего Уриэля Акосту за свободомыслие. Он безоговорочно верил в астрологию и считал, что его отцу предсказали всю жизнь в семнадцатилетнем возрасте; он заказал составление своего гороскопа четырем специалистам – двум евреям и двум христианам, – будучи совершенно уверен, что они разгадают тайны его будущего. Несмотря на свободомыслие и свободу действий, он до самой смерти оставался служкой при синагоге и сочинил много гимнов, которые пользовались большой популярностью. Круг его друзей был так же широк, как и его интересы. Он был хорошо знаком со всеми жителями гетто, которые интересовались как ученостью, так и карточными играми. Он дружил со многими патрициями, послами и церковниками высокого ранга. В то же время он был закадычным другом нескольких преступников, которых потом обвинили в скупке краденого. В праздник Пурим 1636 года из-за них даже закрыли гетто, чтобы провести обыск. Когда друзья попытались избежать наказания с помощью взятки, в деле оказалась замешана фамилия самого Модены; они едва не потянули его с собой на дно. Некрасивая история, впрочем, не мешала ему регулярно произносить проповеди, послушать которые приходили толпы народу.

Таким был человек, который больше остальных представителей своего времени олицетворял иудаизм для внешнего мира. Его проповеди слушали как христианские священники, так и миряне. Все сколько-нибудь известные гости Венеции посещали гетто ради того, чтобы послушать это чудо еврейского красноречия и учености. Многие из тех, кто таким образом знакомился с ним, оставались, чтобы у него учиться. Несколько видных христиан-литераторов принадлежали к числу его преданных учеников. Первое издание одного из своих трудов да Модена посвятил заметному священнослужителю, а второе – одному профессору Падуанского университета. Томас Кориат, английский путешественник, случайно встретил его в гетто и вступил с ним в религиозный спор на латыни. Гость был без труда разгромлен. Леоне да Модена постоянно переписывался с епископом Лодева во Франции, который посылал ему оттиски различных трудов для просмотра. Он поддерживал связь с несколькими людьми даже в далекой Англии, в том числе с Уильямом Босуэллом, дипломатом, и Джоном Селденом, ученым, который не раз уважительно упоминает его в своих трудах. Наверное, ни один еврей-ученый никогда в такой степени не олицетворял для нееврейского мира иудаизм.

Литературные труды Леоне да Модены весьма многочисленны, но в целом незначительны. В силу своих способностей он мог бы стяжать себе вечную славу в литературе на иврите. Однако ему недоставало усердия и прилежания; как правило, для того, чтобы усадить его за работу, требовался стимул в виде крайней нужды. Писал он всегда в яростной спешке, как Голдсмит или Шеридан, хотя темы чаще всего выбирал другие. В 1602 году, после того как проиграл все свое имущество и его бросили все ученики, он решил опубликовать сборник проповедей, основанный на заметках, которые он делал перед тем, как читал проповеди. Вместо того чтобы собрать весь том вместе, он быстро набрасывал лист за листом и отсылал в типографию, где листы набирали по мере написания. В 1612 году он выпустил древнееврейско-итальянский словарь, Galut Jehudah («Изгнание Иегуды»), который посвятил патриарху Аквилеи; но, к огромному разочарованию, получил от своего покровителя всего 20 дукатов в знак признания за такой изящный комплимент. «Хотя он человек благочестивый, – сокрушался Модена, – но чрезмерно любил деньги». За свой труд он получил 250 дукатов, большую часть которых, по его же признанию, промотал. За издание раввинистической Библии, на которую его сын Марко собирал деньги по подписке со всей Италии, он получил в общей сложности 500 дукатов. Даже на литературном поприще его преследовали неудачи. Молитвенник (сидур), изданный для римской еврейской общины, принес ему всего 25 дукатов; главы общины, которым он посвятил свой труд, остались недовольны тем, в каком порядке в посвящении перечислялись их имена. Некоторые его самые примечательные труды так и остались неопубликованными. Книга об обычаях и традициях евреев, которую Леоне да Модена писал для короля Англии Иакова по просьбе сэра Генри Вуттона и благодаря которой, главным образом, его имя помнят и в наши дни, так и не дошла до адресата. В конце концов книгу напечатали без ведома автора, из-за чего у него были неприятности с инквизицией. Пастораль «Рахиль и Иаков» он вынужден был во время безденежья заложить одному знакомому, и она так и осталась неопубликованной. Правда, его перевод на итальянский язык «Эсфири» Уске имел некоторый успех как среди евреев, так и среди христиан. В обширном списке трудов да Модены упоминания заслуживает его автобиография – наверное, самая первая из написанных на иврите, – из которой и взяты основные сведения о его жизни и окружении.

В старости у Леоне да Модены начались проблемы со здоровьем. У него развилась астма; кроме того, он страдал бессонницей. Несмотря на сочиненное им пособие по мнемотехнике, у него ухудшилась память. И его мирские дела оказывались все менее удачными. Все близкие его бросили, за исключением преданного внука Исаака Леви. Жена, отношения с которой все больше портились, страдала подагрой. Хотя, как замечает Модена, ее конечности усохли, того же нельзя было сказать о ее языке; их громкие ссоры слышали во всем гетто. Он снова вынужден был искать утешения в картах и снова погряз в долгах. Хуже того, он уже не мог ходить вверх и вниз по лестнице, как в прошлом. Поэтому ему пришлось оставить квартиру, в которой он прожил 17 лет, и переезжать с места на место. С каждым разом квартиры становились все темнее и теснее. Новые жилища обладали лишь одним достоинством: они находились на первом этаже. Ему пришлось заложить или продать все свои сочинения, чтобы иметь возможность оплачивать самые насущные нужды. Он снова решил приступить к работе, но ему не удалось найти человека, который доверил бы ему даже начальное образование детей. Его письма становятся все более брюзгливыми. В конце концов он не стеснялся просить о материальной поддержке даже епископа Лодева, который удостоил его своей дружбой.

Однако его трудности подходили к концу. 21 марта 1648 года, «после болезни, продолжавшейся четыре месяца», Леоне да Модена умер от лихорадки и катара на 78-м году жизни у себя дома в Старом гетто… Расходы на его похороны оплатила Итальянская синагога, в которой он столько лет был проповедником и кантором. Правда, судя по активному противодействию крепкого меньшинства, единоверцы придерживались не слишком высокого мнения о его образе жизни. На следующий день он упокоился под кипарисами на старинном кладбище на Лидо. Эпитафию, которую предстояло выбить на надгробной плите, нашли среди его бумаг. Даже со смертью неприятности Леоне да Модены не закончились. За несколько лет до смерти он сочинил речь, которую должен был прочесть у его гроба один из зятьев. По жестокому стечению обстоятельств, Леоне да Модена пережил человека, который должен был прочесть эту речь!

Леоне да Модена был центром галактики таланта, процветавшей в венецианском гетто в его время. Его выдающимся современником был Симха, или Симоне, Луццатто, представитель видной итальянской семьи Луццат-то, предки которой жили в Германии и носили фамилию Лаузиц. Одно время Симоне Луццатто возглавлял в Венеции собственную scuola, то есть синагогу. Возможно, его интересы не отличались такой разносторонностью, как у его более прославленного современника, тем не менее он был наделен более глубоким интеллектом и временами демонстрировал в своих взглядах дух поистине современный.

Родившийся в Венеции в 1583 году, он получил классические знания по иудаизму у известнейших итальянских раввинов своего времени; в то же время его опубликованные труды доказывают: Луццатто, по обычаю своего времени, получил и блестящее светское и классическое образование. Уже в 1604 году, когда ему едва исполнилось 12 лет, он заслужил доброе имя благодаря своей раввинской учености. Его мнения цитировали с почтением, а два года спустя он впервые издал печатный труд, опубликовав пространный ответ на сложный вопрос о ритуальных омовениях в Ровиго, который привлекал внимание всех величайших умов того времени. Тогда, несмотря на юный возраст, в Венеции его уже называли «рабби», то есть раввином или учителем. В таком качестве он и прожил до конца своих дней; его подписи, наряду с подписями Леоне да Модены и других, было достаточно для одобрения многих трудов, изданных в Венеции того времени. Судя по всему, материальное положение Симоне Луццатто, в отличие от его выдающегося современника, позволяло ему не извлекать прибыли из своего духовного призвания.

После смерти Леоне да Модены Луццатто, по праву старшинства, очутился во главе венецианского раввината. Помимо нескольких скудных деталей, нам очень мало известно о его жизни. Исключение составляет диспут с раздраженным внуком Модены, Исааком Леви. В его знаниях сомневаться не приходится. Иосиф Дельмедиго хвалил его математические познания. В трудах его ученика-отступника, Джулио Морозини, он предстает человеком прямым и откровенным, отличавшимся необычным свободомыслием и свободой слова. Его как талмудиста с почтением цитировали многие величайшие авторитеты того времени.

Однако все его опубликованные отдельные труды выходили в свет на итальянском языке. В 1639 году он написал Discorso circa il stato degli hebrei, политический трактат, который по духу напоминает апологетическую литературу XIX века. Он отстаивает терпимость по отношению к евреям, особенно в Венеции. По его мнению, такая терпимость способствует развитию торговли; приводит он и другие доводы. Автор подчеркивает, что антиеврейские настроения распространены только среди представителей высшего класса и церковников и совершенно отсутствуют «в низах», для которых соседство евреев сулит много преимуществ. Он выказывает редкую беспристрастность и не воздерживается от того, чтобы привлечь внимание к менее приятным чертам своих соплеменников. Но прежде всего он демонстрирует близкое знакомство с общей политической обстановкой своего времени в сочетании с предвосхищением принципов политической экономии. Его труд в свое время привлек такое внимание, что на него с почтением ссылаются в нескольких произведениях с той и другой стороны, а три года спустя один римский священник счел необходимым опубликовать ответ.

Вторая его книга, «Сократ» (Венеция, 1651), посвящена дожу и сенату. Книга начисто лишена сектантского духа; автор демонстрирует уровень общей культуры, которой тогда было пропитано венецианское гетто. Луццат-то намеревался доказать, что человеческий Разум бессилен, если ему не сопутствует Откровение. Этот постулат вкладывается в уста самого Сократа, который излагает его в виде басни. Разум, заключенный в тюрьму Власти, взывает к Дельфийской академии об освобождении. Обвинители, Пифагор и Аристотель, утверждают: если Разум освободить, он неизбежно будет распространять ошибки. Поэтому просьбу уже собираются отклонить, когда вмешивается сам Сократ и предлагает сочетать Разум и Откровение, чтобы одно сдерживало другое. Предложение принимают; и при таком условии Разум снова выпускают на свободу. В этом труде нет ничего специфически еврейского, кроме имени автора. Тем не менее можно сказать, что благодаря беспристрастной защите свободы человеческого разума сочинение это демонстрирует чисто иудейскую концепцию.

Луццатто был автором еще одного произведения на итальянском языке. Он написал трактат о еврейских обычаях и ритуалах, в котором доказывал власть традиции. Однако этот труд так и не был опубликован, а рукопись затерялась. Та же судьба постигла еще одно его более мелкое произведение, в котором он, в соответствии с духом раввинов-реформаторов XIX века (и более того, словно предчувствуя одно из предлагаемых ими новшеств), объявляет, что ввиду конкретных условий в Венеции в субботний день позволительно путешествовать в гондоле[23]. Такая свобода духа прослеживается во всех его высказываниях. Он не верил – что в то время было редкостью – в чудесное спасение Десяти пропавших колен Израилевых. О каббале и в целом мистицизме Луццатто отзывался с крайним презрением. Он охотно признавал, что пророчества Даниила относятся к историческим событиям, а не к мессианским временам. Тогдашние христианские обозреватели, не в силах оценить такое свободомыслие (более того, оно было немыслимым за пределами иудаизма), заключали, что в некоторых местах Библии он признавал возможность ссылок на Иисуса. Кардинал Барбериго обычно вспоминал, как раввин, лежавший на смертном одре, не принял христианство лишь из-за насильственного вмешательства со стороны его возмущенных единоверцев. В таких условиях трудно понять, каким образом во внешний мир могли проникать какие-либо сведения о его намерениях; можно лишь представить, что кардинал принимал желаемое за действительное.

Против Леоне да Модены и Симоне Луццатто выступала ультраортодоксальная партия. Как ни странно, она состояла из «западников», а вовсе не из немецких или польских фанатиков, как следовало бы ожидать. Во главе ее стоял Самуэль Абоаб, чья биография живописнее любого романа. В начале XVII века из Португалии из-за опасной обстановки бежал некий марран по имени Андреас Фалейро, уроженец Вальверде (Лиссабона), сын Мануэля Тексейра и Франсиски де Солис. Вначале он обосновался в Антверпене, где считался солидным купцом. Позже он переселился в Гамбург, где объявил себя евреем и стал называться Якобом Абоабом. Он был одним из трех лиц, ответственных за покупку самого первого участка для захоронения в Алтоне в 1611 году и потому может считаться одним из основателей гамбургской еврейской общины. Он женился на некоей Беатрисе Гомес, также из семьи марранов. Их сын, Антонио Фалейро, он же Авраам Абоаб, принадлежал к числу основателей Гамбургского банка и содержал в своем доме одну из трех местных синагог. Сын Авраама, Самуэль Абоаб, родился в Гамбурге в 1610 году. В тринадцатилетнем возрасте его послали в Италию (куда ранее переехал его дед) с целью обучения. В Вероне он стал учеником Давида Франко, знаменитого ученого испанского происхождения, на чьей дочери-бесприданнице Маццалтоб он благородно женился. Он быстро прославился благодаря своим познаниям. Сначала он был раввином в Вероне, куда к нему приехали отец и братья и где он основал академию, которая также завоевала себе доброе имя. Позже его позвали в Венецию.

В Венеции Самуэль Абоаб участвовал в мессианском движении на стороне Шабтая Цви, словам которого вначале поверил; но в конце концов он признал свою ошибку и сыграл ключевую роль в изгнании Натана из Газы, пророка лжемессии, который к тому времени стал вероотступником. Маловероятно, чтобы он получал какую-то плату за свои услуги. Он принадлежал к богатой семье купцов, которые славились своей щедростью; у него ни в малейшей степени не было необходимости зарабатывать на жизнь своим служением в качестве раввина. Однако многие ученые того времени уступали ему репутацией. Знания его были необычными. Помимо древнееврейского и итальянского, он знал испанский, латынь и немецкий. Внук маррана, который почти не был знаком с еврейскими традициями, он стал знаменитым раввином, и вопросы поступали к нему не только из всех уголков Италии, но и из таких дальних мест, как Лондон и Гамбург. Самуэль Абоаб отличался крайней набожностью, граничившей с аскетизмом. Он регулярно постился, мясо ел только по субботам. Говорили, что по ночам он изучает Тору, как и днем. Подобно всем представителям своей семьи, он отличался крайним великодушием, за свой счет содержал самых нуждающихся своих учеников и лично носил материальную помощь в дома бедняков.

Его богатство, его положение в обществе и семейные традиции ассимиляции никак не сказывались на его внешнем виде. Более того, Самуэль Абоаб олицетворял собой реакцию в виде крайнего традиционализма. Он во всем был антиподом Леоне да Модены. Очень редко, лишь в исключительных обстоятельствах, он нехотя проводил публичные богослужения на местном языке. Других послаблений не допускал. Абоаб выступал против преподавания иудаизма неевреям; он запрещал носить маски, похожие на человеческое лицо; был против издания иллюстраций к Библии в виде гравюр, а также против легкомысленных пародий на серьезную литературу, которые по традиции читали в праздник Пурим. Он даже неодобрительно относился к курительному и нюхательному табаку; эти занятия, по его мнению, отнимали драгоценное время, которое можно было посвятить учению. Кроме того, он настоятельно советовал одному предтече сионистов, который собирался жить в Палестине, оставить эту затею. Именно к нему обратился за поддержкой выдающийся ученик Леоне да Модены, Азарая Пишо, знаменитый проповедник и талмудист. Он хотел осудить театр, который в то время открылся в гетто, с одобрения его убеленного сединами учителя-распутника. Трудно найти больший контраст между двумя современниками!

Последние дни Самуэля Абоаба были омрачены невнятными религиозными преследованиями, которые вынудили его, почти восьмидесятилетнего, надолго покинуть Венецию и искать убежища на материке. В конце концов он получил от дожа и сената разрешение вернуться; его последние годы прошли спокойно. Обстоятельства его смерти и похорон, о которых сохранилось необычайно много сведений, показывают яркую картину в гетто после кончины одного из величайших его сыновей. Летом 1694 года он слег. Несомненно, о его выздоровлении молились во всех синагогах. Искренность молящихся подтверждает щедрость их взносов на благотворительность. Однако молитвы не были услышаны. Когда престарелый мудрец, которому тогда пошел 84-й год, почувствовал приближение конца, он собрал вокруг себя сыновей и дал им наставление по поводу того, как вести себя в лучшей жизни. Высокий идеализм смешивался в его речи с практическими ритуальными подробностями. Он велел им никогда не произносить имя Господа всуе (тогда божба стала одним из распространенных грехов в венецианском гетто), быть добросовестными и честными во всех делах, никогда не клеветать и не употреблять пренебрежительных кличек, следить за образованием молодежи и ежедневно регулярно посещать синагогу. Затем, отдав последние распоряжения относительно своих похорон, он отдал Богу душу (12 августа 1694 года). Дети и ученики, стоявшие вокруг его смертного одра, начали в знак траура рвать на себе одежды. По их рыданиям все гетто вскоре узнало, что от них ушел святой раввин. Скорбь была всеобщей. В гетто закрыли все лавки. Светские главы общины немедленно отправились к дому усопшего, чтобы отдать ему последний долг. После того как тело обмыли и положили в гроб, ученики на плечах понесли его по главной улице. Там их сменили семь членов венецианского раввината, которые донесли гроб до дверей Португальской синагоги, где усопший в свое время совершал богослужения. Затем члены совета, или махамад, поместили гроб на задрапированный черной тканью катафалк, который заранее подготовили в молельном доме. Началась поминальная служба. Потом гроб по очереди носили в Левантийскую и Немецкую синагоги, ставили на такие же катафалки и так же отдавали покойному последние почести. Затем гроб поставили в гондолу и повезли на Лидо, на кладбище. Тело предали земле под изъявления глубочайшей скорби. Позже, согласно последнему желанию покойного, труп эксгумировали и отвезли для перезахоронения в Святую землю в Палестине.

Семья Самуэля Абоаба достойно хранила его традиции. Его сын Иосиф получил хорошее образование и во время вынужденного отсутствия в городе отца под конец его жизни заменял его как раввин. Позже он эмигрировал в Палестину – страну, которая, судя по всему, особенно влекла представителей этой семьи, – и обосновался в «священном городе» Хевроне. Давид, его брат, исполнял роль мецената в семье и оплатил издание тома с респонсами его отца под названием «Дебар Шемуэль». Труд редактировал его брат Якоб, который до конца продолжил традиции Самуэля Абоаба. Он был сведущим в иудаизме и общей культуре, в том числе библейских древностях и обществознании. Он был знаком даже с караимскими богослужением и литературой – очень редкое в те дни явление. Якоб Абоаб поддерживал переписку с различными учеными-христианами, в том числе с Хиобом Лудольфом из Франкфурта и Теофилусом Унгером, увлеченным коллекционером древнееврейских рукописей, который в обмен на библиографические сведения снабжал его последними новостями научного мира Германии. Потомки семьи Абоаб живут в Венеции и в наши дни.

Литературное общество Венеции ни в коем случае не было исключительно мужским. Истории о якобы более низком положении женщин в иудаизме возникали из-за того, что они играли главную роль не в таком ярком, но несравнимо более важном, святилище, какое представлял собой дом в еврейском жизни. Во внешних видах деятельности участие женщин не считалось важным, хотя ни в коем случае не принижалось. В Италии эпохи Возрождения известны многие еврейки – начиная с доньи Бенвениды Абрабанель, племянницы и невестки крупного государственного деятеля и наставника великой герцогини Тосканской, чья роль в жизни общины не уступала светским героиням того периода. То же происходило и в литературной жизни. Рим подарил миру Дебору Аскарелли, гениальную поэтессу, чьи переводы с иврита свидетельствуют не только о ее личном обаянии, но и о большой учености. Своими литературными достоинствами она может сравниться лишь с современницей-венецианкой, Сарой Коппио Суллам. Рожденная в Венеции в 1590 году, дочь Симона и Ребекки Коппио, она получила образование, обычное в то время для детей из всех преуспевающих итальянских еврейских семей. Ко времени смерти своего отца, когда ей шел пятнадцатый год, она умела читать не только на древнееврейском и итальянском, но и на латыни, греческом и испанском. Она неплохо разбиралась в классической литературе и уже начала привлекать к себе внимание благодаря своему поэтическому дару. К этому следует добавить еще и необычайную физическую привлекательность, харизматичную личность и голос редкой красоты. В 1614 году она вышла замуж за Якоба Суллама и благодаря своим знаниям и общительности стала настоящей душой общества в гетто, а ее дом превратился в литературный салон, куда людей влекли также ее музыкальные способности и талант к импровизации. Салон Деборы Аскарелли часто посещали не только евреи, но и христиане. В ее доме образованные купцы-евреи получали возможность познакомиться с венецианскими патрициями, которых их хозяйка причисляла к кругу своих друзей. На лестнице христианские священники сталкивались с раввинами. Выдающиеся чужестранцы и образованные люди даже из Рима или Парижа непременно наносили визит этой очаровательной обитательнице гетто. Вскоре ее узнали как одну из выдающихся итальянских поэтесс своего времени. В 1619 году, когда Леоне да Модена выпустил переделку драмы «Эсфирь» Соломона Уске, он не мог найти лучшей персоны для посвящения, чем Сара Коппио Суллам.

Примерно в то же время один генуэзский монах по имени Ансальдо Себа издал эпическую поэму на ту же тему. В наши дни она кажется напыщенной и в известной степени неаппетитной, но идеально соответствовала вкусам своего времени. Венецианская поэтесса была тронута комплиментом, сделанным героине-еврейке, написала автору благодарственное письмо и поздравила его, сообщив, что она спит, положив его поэму под подушку. Его немедленно охватило вполне понятное желание окрестить ее; в ответном письме, которое демонстрирует чудовищно дурной вкус, он призывал Сару отказаться от заблуждений иудаизма. Так началась их переписка. Помимо писем, они обменивались стихами, книгами и подарками. Священник прислал Саре корзину с лигурийскими фруктами. В ответ Сара послала ему свой портрет; но его слуга, удостоенный чести лично прислуживать ей во время визита в Венецию, сообщал, что подлинная ее красота превосходит все, что способны изобразить слово или кисть. К этим комплиментам примешивались более серьезные соображения. Нетрудно было убедить поэтессу прочесть Новый Завет, с которым многие обитатели гетто, как выяснялось из бесед с христианскими полемистами, были близко знакомы. Она даже начала изучать Платона и терпеливо, пусть и не убежденно, прочла сочинения испанского мистика Луиса де Гранада. Естественно, все это не принесло результата. Переписка продолжалась пять лет, с 1618 по 1622 год. Она носила дружелюбный характер, но не оказала никакого влияния на ясный еврейским ум. Себа умер разочарованным; он мог лишь поручить свою полную предрассудков подругу молитвам своих покровителей-аристократов из Генуи в надежде, что его неудачу в конце концов изменит какое-либо чудо.

То было не единственное противостояние, в котором оказалась замешана Сара Коппио Суллам. В 1621 году некий священник по имени Балдассаре Бонифаццио (позже епископ Каподистрии), который пользовался ее гостеприимством, написал памфлет, в котором обвинил ее в неслыханном преступлении: она отрицала бессмертие души. Сара ответила одухотворенным «Манифестом», весьма проницательно посвященным памяти ее отца. В «Манифесте» она умело защищалась от обвинений. Ее труд примечателен своей язвительностью, а также непоколебимой логикой; невольно кажется, что в некоторых местах в нем прослеживается умелая рука Леоне да Модены. Так, например, в одном абзаце она скорее пылко, чем деликатно, просит священника не воображать, будто его действия имели прецедент в Библии в виде примечательного поведения валаамовой ослицы! Этот труд, единственный из всех, был издан независимо, хотя ряд ее сонетов разбросан по разным источникам; хотя письма Себы к ней были напечатаны в 1623 году, ее ответы по вполне понятным причинам сочли благоразумным оставить в рукописи. 15 февраля 1641 года, когда она скончалась в сравнительно молодом возрасте (49 лет), Модена оплакивал своего друга и покровительницу; эпитафия, выбитая на ее надгробном камне, принадлежит его перу.

Достойным современником Симоне Луццатто был Якоб Мендес да Силва; одно время он считался одним из величайших интеллектуальных украшений венецианского гетто. Однако его еврейская идентичность была впоследствии совершенно забыта. В прежней жизни под именем Родериго Мендеса да Силвы он принадлежал к числу самых видных литераторов на Пиренейском полуострове. Его назначили королевским историографом при испанском дворе. Среди его сочинений – сравнение двух Кромвелей (1657), биография дона Нуньо Алвареса Перейры, главного коннетабля Португалии (1640), и многочисленные труды по генеалогии. Кроме того, он написал книгу о предках королевского португальского дома, которая вышла в Венеции в переводе на итальянский язык и посвящена маркизу Агостино де Фонсека – венецианскому патрицию португальского происхождения (на него, кстати, также доносили инквизиции, называя его защитником евреев. Обвинение основано на самых нелепых предположениях). Позже, когда ему исполнилось 70 лет, спасаясь от преследований инквизиции, Мендес да Силва уехал в Италию. Ему пришлось бросить библиотеку стоимостью 20 тысяч дукатов, а также все остальное свое имущество. Несмотря на преклонный возраст, он сделал обрезание и принял имя Якоб; к изумлению некоторых недоброжелателей-современников, он женился на восемнадцатилетней девушке. Вполне естественно, пожилому историку было трудно приспособиться к еврейским обычаям. Современники отмечали, что его редко видели в синагоге, и он никогда не носил филактерии. Более того, его свободомыслие (довольно часто встречавшееся у марранов и, собственно говоря, находившееся в полном соответствии с католической еврейской традицией) вызывало пересуды. Он был признанным гедонистом; сообщали, что он даже отрицает бессмертие души. Он придерживался весьма современных взглядов даже в связи с Библией; особенно он отрицал историчность Книги Есфири. По привычке он по-прежнему снимал шляпу при упоминании Иисуса и Марии и целовал мантию полемиста, представителя нищенствующего монашеского ордена минимов, Луиджи Марии Бенетелли, с которым находился в дружеских отношениях. Последний не мог понять склад ума такого человека. Однако то, что он, пусть и не соблюдая всех традиций, жил в гетто и носил красную шляпу, а не вышел оттуда и не занял принадлежавшее ему по праву высокое место в кругу интеллектуальной элиты внешнего мира, неопровержимо доказывает, куда было направлено его сочувствие.

Предшественниками Мендеса да Силвы были еще несколько венецианских марранов, которые оставили след в еврейской истории и литературе. Иммануэль Абоаб был правнуком последнего гаона Кастилии, чьи потомки вынуждены были обратиться в христианство во времена насильственного обращения 1497 года в Португалии. Сам он рано воспользовался возможностью покинуть страну и нашел прибежище в Италии, где интенсивно учился. Позже он обосновался в Венеции и в 1603 году произнес перед дожем Марино Гримани и сенатом речь о лояльности евреев. Именно в Венеции он сочинил «Номологию», историю и апологию еврейских обычаев, направленную против скептических тенденций, которые он замечал вокруг себя. Его труд остается главным источником наших знаний об истории и обстановке того периода. В конце концов он уехал в Палестину, где и умер.

Его современником был Илия Монтальто, родившийся в Кастелло-Бранко в Португалии в середине XVI века. Под именем Фелипе Родригеса он изучал медицину в Саламанке и считался одним из ведущих врачей своего времени. Он написал несколько трудов, которые одно время считались классикой медицинской литературы, был врачом королевской семьи в Париже и преподавал в Пизанском университете. В конце концов он осел в Венеции, где открыто вернулся в иудаизм. Он стал не только неукоснительно соблюдать все иудейские обычаи, но и пылко отстаивал свою религию. Колеблющимся французским марранам он послал из Венеции ряд писем, в которых умолял, с помощью ясных и четких доводов, вернуться в веру своих отцов. Он вступил в победоносный диспут на латыни с монахом-доминиканцем, который специально приехал из Падуи, чтобы повидаться с ним; доминиканец вынужден был признать его проницательность. Илия Монтальто сочинил трактат на знаменитую 53-ю главу Книги Исайи, которая остается классикой иудейской полемики. Вместе с тем он не демонстрировал легковерия и в своих религиозных убеждениях. Леоне да Модена пишет: однажды, когда Монтальто болел, он приехал навестить его в обществе других ученых. Один странствующий раввин из Святой земли стал рассказывать удивительные истории об «Ари», основателе неомистической школы в Цфате. Вдруг разгневанный врач выскочил из постели в одной ночной сорочке и заявил о том, что не верит ни одному слову гостя. В 1612 году королева-мать, Мария Медичи, снова позвала его во Францию; для него она получила у папы особое разрешение. Илия Монтальто согласился только с условием, что ему не будут мешать свободно исповедовать свою веру, особенно в том, что касается субботы. В то же время он весьма остроумно доказывал, что в исключительных обстоятельствах даже в субботний день можно ездить верхом. Он взял с собой в путешествие через Альпы в качестве доверенного слуги молодого венецианского еврея Саула Леви Мортара. Всего через несколько лет, 19 февраля 1616 года, когда служил лейб-медиком при королевском дворе, он внезапно скончался в Туре. По распоряжению королевы-матери его тело забальзамировали и переправили в Амстердам для похорон на еврейском кладбище. Его спутник остался во Франции и впоследствии получил ученый титул хахама тамошней общины. Так получилось, что уроженец Венеции стал одним из самых прославленных голландских раввинов. Через несколько лет он учил Бенедикта Спинозу, а позже стал инициатором его херема.

Личностями, упомянутыми выше, ни в коей мере не ограничивается список интересных персон, живших в венецианском гетто одновременно с Леоне да Моденой. Последний в 1597 году произнес поминальную речь по своему другу и коллеге, Самуэлю Иуде Каценелленбогену, родом из Падуи. Его сын, Саул Валь, прославился как легендарный польский «король на одну ночь». В раввинате Леоне да Модена общался с Якобом Коэном, Абигдором Чивидале, Бенционом Царфатти, Шемайей ди Медина из Салоник, Иудой Саравалем и его дядей Иудой Салтаро да Фано – все они были известны в свое время. В молодости он, вероятно, поддерживал близкие отношения с Давидом да Поми, который прославился как врач, апологет и ученый. В старости он, возможно, познакомился с молодым Израэлем Конельяно, который потом прославился не только как врач, но и как дипломат. Наверное, в то время во всей нецерковной жизни Италии трудно было найти интеллектуальное общество такой широты и таких разнообразных интересов, каким могло похвастать венецианское гетто.

Глава 7

Еврейское книгопечатание в Венеции

Для обычного еврея, жившего в венецианском гетто, Венеция была не просто городом на лагуне. Она была городом книг.

Италия стала колыбелью книгопечатания на иврите; ее влияние возросло после того, как туда приехали в ссылку печатники, изгнанные из Испании и Португалии. Однако Венеция ни в коем случае не занимала лидирующих позиций в этой области. Конечно, Гершом (Джеронимо) Сончино, Гутенберг еврейского книгопечатания, а в светской области соперник самого Альдо, какое-то недолгое время жил в Венеции и увез с собой артистизм и техническое искусство, благодаря которым в наши дни, несмотря на то что прошло много столетий, его творения пользуются таким спросом. Но тогда первое место в области книгопечатания на древнееврейском языке принадлежало материковым владениям Венеции, или terra ferma: оно, главным образом, развивалось в небольших городках, где страх вмешательства был минимальным. Так, в небольшом поселении Пиове-ди-Сакко в окрестностях Падуи, которая находилась под властью Венеции, в 1475 году появился первый печатный станок с древнееврейскими литерами. Однако первенство вскоре перехватила сама Венеция: обилие там превосходной бумаги облегчало процесс книгопечатания, сравнительный либерализм правящих кругов способствовал развитию литературы, а постоянное сообщение с Германией, колыбелью книгопечатания, способствовало развитию технических средств, необходимых для применения других достижений.

Среди многочисленных иммигрантов с той стороны Альп в Венецию приехал некий Даниэль, сын Корнелиуса ван Бомбергена, богатого жителя Антверпена, который бежал в Италию в начале XVI века. Несмотря на свое библейское имя, он не был евреем. В Венеции он наладил связь с отступником-евреем по имени Феличе да Прато, который привлек его внимание к возможностям книгопечатания на древнееврейском языке. Последний уже получил от папы разрешение на издание книг в Папской области и за ее пределами; в виде образца своих предложений, он за короткий 15-дневный срок подготовил к публикации Книгу Псалмов на латыни. Она вышла в свет в 1515 году в типографии Германа Лихтенштейна и стала одним из первых образчиков еврейского книгопечатания в Венеции. Даниэлю Бомбергу предложение понравилось; он методично приступил к подготовке почвы. Он получил в венецианском сенате разрешение, сходное с тем, которое Феличе да Прато добыл у папы, и сделал все необходимые приготовления для начала работы. Конечно, евреи-рабочие были незаменимыми; он даже добыл для них разрешение не носить в городе обязательные для евреев красные шляпы, чтобы не допустить нападений на них. В следующем году свет увидело первое издание – Пятикнижие с письмами пророков; оно было опубликовано 30 ноября 1516 года и стало самым ранним произведением в благородной традиции, которой суждено было продолжаться 300 лет. Дата стала памятной в еврейской истории. «В том году, – торжественно записывает Иосиф Хакоэн в своих «Хрониках», – Даниэль Бомберг из Антверпена приступил к печати; и он произвел из тьмы на свет многие труды на священном языке. Ученые люди, как и следовало ожидать, всегда толпились в его доме; и не оскудевала его рука, когда он давал каждому просящему, по примеру милостивой руки Всевышнего… И названный Даниэль был христианином и по отцу, и по матери, и по всем своим предкам; в нем не было ни одной капли еврейской крови».

На протяжении тридцати лет книги на древнееврейском языке продолжали сходить с печатного станка Бомберга почти непрерывным потоком. Трудно сказать, чем они отличались больше: тонкостью ли бумаги, красотой шрифта или превосходством содержания. Время от времени этот благородный меценат предпринимал поистине новаторские издания, которые даже в наши дни сохраняют свой авторитет. Второе его предприятие стало одним из самых рискованных и самых важных. В 1517 и 1518 годах он издал в четырех роскошных томах первую раввинистическую Библию, «Микраот Гедолот». Издание включало оригинальный текст в сопровождении перевода на арамейский язык и некоторых самых важных комментариев с многочисленными дополнительными материалами в приложениях[24]. Недовольный первой попыткой, которая в некоторых мелочах подвергалась критике, он в 1523 году предпринял второе, более совершенное издание. Его текст вплоть до Нового времени считался образцовым. В 1548 году он осуществил переиздание. Самое главное, эти Библии стали первыми, содержавшими полную Масору, то есть огласовки и акцентные знаки для правильного произношения слов текста и примечания масоретов для точного его переписывания, до наших дней считающихся единственно допустимыми и сохраняемыми в неприкосновенности. При переизданиях текст редактировал Якоб бен Хаим, уроженец Туниса, который бежал в Италию, спасаясь от преследований на родине. Его редакция Масоры вместе с составленным им научным вступлением по-прежнему считаются классическими. Их труд поставил изучение Библии на совершенно новое основание. Можно было осуществлять новые издания; но ни одно из них не превзошло издание Даниэля Бомберга ни красотой, ни точностью, и все они вплоть до мелочей копировали заложенную им типографскую традицию. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что, если бы не «Микраот Гедолот» Даниэля Бомберга, научное изучение Библии было бы отложено на многие века.

Еще более честолюбивым предприятием, которое последовало сразу за тем, стала печать Талмуда – обширной энциклопедии еврейской жизни во всем ее многообразии. Ретрограды осуждали затею только потому, что не могли оценить важность замысла. Некоторые самые реакционные папы в прошлые века даже официально запрещали этот труд. Более того, в то время в Германии разгорелся знаменитый «Спор о еврейских книгах» между Иоганном фон Рейхлином, благородным ученым-христианином (с которым, между прочим, Бомберг состоял в дружеской переписке), и Иоганном Пфефферкорном, иудеем, перешедшим в христианство, чья злоба превосходила даже его невежество. Враждующие стороны обращались за разрешением конфликта к папе римскому. Однако тогда была эпоха гуманизма; папа Лев X показал, на чьей он стороне, одобрив замысел Бомберга по выпуску полного издания всего труда, который прежде был доступен лишь в разрозненных трактатах. В 1519 году свет увидел первый том. Работа уверенно продолжалась до 3 июня 1523 года, когда из типографии вышел последний том. Печать Талмуда была делом труднейшим, но оно стоило затраченных усилий. Отныне любому еврею-домовладельцу стало доступно полное издание труда, на котором покоилась вся его культура. Даже в наши дни все издания Талмуда по-прежнему следуют традиции, заложенной Бомбергом. Разбивка на страницы осталась в основном такой же, как в первом полном издании Бомберга, и все ссылки приводятся по его изданию.

Тридцать с лишним лет Даниэль Бомберг продолжал свою деятельность почти без перерывов. В 1518 году его авторское право продлили на семь лет. В 1525 году, когда срок договора истек, он столкнулся с противодействием обскурантистов в сенате. Те заявляли, что в его типографии печатают еврейские книги, направленные «против веры». В первый раз, когда Бомберг попросил продлить лицензию, ему отказали, невзирая на то, что он подкрепил свою просьбу 100 дукатами. На следующий день он увеличил сумму в 1,5 раза, но результат остался таким же. В конечном счете Бомберг сделал поистине королевский жест и предложил 500 дукатов. Против такого предложения не смогли устоять даже самые закоренелые ортодоксы! В конце концов лицензию печатника и его авторское право продлили на десять лет. Этот энтузиаст-христианин иногда тратил на свое увлечение поистине огромные суммы. По свидетельствам современников, печать всех вышеуказанных еврейских книг обошлась примерно в 4 миллиона дукатов. Одно первое издание Талмуда стоило ему около 100 тысяч дукатов. Всего Бомберг издал около 200 книг, причем большинство из них было напечатано впервые. Помимо крупнейших трудов – раввинистической Библии и полного издания Талмуда – он выпустил первые или стандартные издания других многочисленных классических текстов: Иерусалимский Талмуд, Мидраш, сборник трудов Ицхака Альфаси и многие другие. Его слава распространилась далеко за пределы страны, в которой он занимался своей деятельностью. Судя по всему, он экспортировал книги во многие страны мира. Общины крымских караимов, небольшие сообщества старых византийских общин Османской империи, общины в Сирии – все они посылали Даниэлю Бомбергу в Венецию просьбы напечатать их обрядовые книги. И даже после того, как искусство книгопечатания в Венеции в целом пришло в упадок до такой степени, что пришлось принять специальный закон для предотвращения некачественной печати, а издававшиеся там книги были запрещены Римом в интересах науки, продукция типографии Бомберга не отклонялась от идеальных стандартов, заложенных изначально. Едва ли можно назвать другого человека в истории еврейского книгоиздания, способного с ним сравниться[25].

Тем временем Джеронимо Сончино, уехавший в ссылку в Константинополь, где он продолжал семейные традиции, с горечью жаловался на «несправедливую» конкуренцию, которая уничтожила его предприятие.

Бомбергу повезло с соратниками и подчиненными. Гийом ле Бе, лучший гравер-шрифтовик своего времени, чьи латинский и греческий шрифты по сей день считаются непревзойденными, изготовил для него шесть разных древнееврейских шрифтов. Начиная с 1524 года типографией управлял Исраэль, сын Баруха Аделькинда, иммигрант из Германии, который ненадолго поселился в Падуе. Он отвечал за выпуск большинства книг, произведенных в типографии Бомберга. Если Талмуд вышел из печати в первую очередь благодаря энтузиазму Бомберга, не в меньшей степени типография обязана своим успехом техническому мастерству Аделькинда. В конце дней последний уступил давлению близких и перешел в христианство, взяв имя Корнелио (впрочем, недавние исследования заставляют усомниться в вероотступничестве Аделькинда). Несмотря на вероятное вероотступничество, иудаика многим ему обязана, и его заслуги нелегко забыть. Спустя долгое время после закрытия типографии Бомберга Корнелио Аделькинд и его сын Даниэль (названный в честь знаменитого работодателя) продолжали активно издавать книги на иврите, теперь уже за свой счет и меньшими тиражами – в Венеции и соседних городах.

Не меньше повезло Бомбергу с редакторами. Как уже отмечалось, первым из них стал Феличе да Прато, обладавший гораздо большими знаниями, чем большинство евреев-выкрестов. Правда, с Бомбергом он работал недолго, поскольку его вызвали в Рим и поручили заниматься миссионерской деятельностью среди бывших единоверцев. Маловероятно, чтобы его достижения на том поприще сравнялись с редактированием Талмуда, вышедшего в свет уже после его отъезда. Научное редактирование главным образом осуществлял ученый рабби Хийя Меир бен Давид. Столь же неустанно он руководил подготовкой других раввинистических трудов, которые вышли из печати в последующие годы. Второе издание раввинистической Библии редактировал Якоб бен Хайим из Туниса. Хотя позже он перешел в христианство, его ученость сомнению не подлежит. Еще одним помощником Бомберга был Авраам де Балмес, врач, грамматист и философ (он получил медицинский диплом благодаря вмешательству папы Александра VII, был личным врачом кардинала Гримани и, по отдельным сведениям, преподавал философию в Падуанском университете). Бомберг издал его «Микне Авраам» – новаторский двуязычный труд по грамматике – в то время, когда ни один еврей не брался за такое трудное дело. Элиас Левита, который учил ивриту кардинала Эдигио из Витербо и состоял в переписке со всеми выдающимися учеными своего времени, в 1527 году бежал в Венецию, потеряв все во время ужасного разграбления Рима. Он стал корректором в типографии Бомберга. Там он имел удовольствие выпустить и несколько собственных трудов, в том числе один, написанный во исполнение обета, как знак признательности за свое удачное бегство. В семидесятилетнем возрасте, на время оставив работу в Венеции, он перебрался на ту сторону Альп и руководил еврейской типографией, которую Фагиус основал в Исни. Но в 1544 году, когда Бомберг возобновил работу, Элиас Левита вернулся в Венецию и оставался с Бомбергом до 1548 года, когда работу пришлось прекратить. Сам он умер на следующий год.

В конце своих дней Даниэль Бомберг вернулся в родной Антверпен, оставив управление типографией на сына Давида, который работал с отцом с 1527 года. Однако он по-прежнему осуществлял общее руководство венецианской типографией, которая в последние годы работала весьма плодотворно. Даже после его смерти в декабре 1553 года, когда типографию закрыли на пять лет, ее слава не угасла. Большая часть литер перешла к типографиям, которые пришли ей на смену; их владельцы неудержимо хвастали, что стали владельцами настоящего сокровища. А полвека спустя, когда Кристофер Плантин, земляк Бомберга, пожелал выпустить издание Библии на иврите, он не нашел лучшего шрифта, чем шрифт Даниэля Бомберга, о чем с гордостью сообщалось на титульном листе.

В старости Даниэль Бомберг был уже не единственным типографом, который издавал в Венеции книги на иврите. Примерно в конце первой половины XVI века в еврейском книгопечатании внезапно возникла острая конкуренция. Все начали братья Фарри, которые уже завоевали определенную репутацию, издавая книги на латыни и итальянском. Задетые успехом Бомберга, они в 1544 году стали его соперниками. В течение одного 1544 года Фарри издали серию из десяти книг на иврите. Для их набора они воспользовались услугами Корнелио Аделькинда, который, однако, не разрывал связи с типографией Бомберга. Предприятие, которое вряд ли сопровождалось большим коммерческим успехом, прекратило свое существование так же внезапно, как и возникло. Одновременно такую же, только еще более краткую, экскурсию в мир еврейского книгоиздания совершил Франческо Бручиоли, выпустив два разрозненных издания. В 1547–1548 годах Меир Паренцо, один из главных сотрудников Бомберга, напечатал несколько книг за свой счет. Кстати, Паренцо был единственным независимым издателем-евреем[26] вплоть до падения Венецианской республики.