Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

У Халфона имелся конкурент, еще более выдающийся врач, чем он сам, по имени Якоб Мантино. Он был равно известен как философ и литератор, тогда как лечил половину дипломатического корпуса в Венеции. Соперничество двух врачей было ожесточенным и пронизывало все сферы их жизни. Мольхо попытался их помирить, но тщетно; в результате Якоб Мантино стал его злейшим врагом. Здравомыслящий ученый и философ, он не поддавался лихорадке, охватившей почти всех его современников. В притязаниях Мольхо он усматривал угрозу евреям в целом, что усугублялось тем, что он, строго говоря, был отступником от христианства. В силу своей убежденности Мантино без всяких угрызений совести прибегал к любым средствам, чтобы заткнуть рот опасному мечтателю. Он не позволил Мольхо напечатать его книги, которые надлежало послать на Восток, разоблачал его перед светскими властями, называя вероотступником. Кое-кто даже подозревал Мантино, истинного сына своего времени, в попытке устранить врага с помощью яда. Справедливо такое обвинение или нет, Мольхо внезапно поразила тяжелая болезнь, и он какое-то время находился на пороге смерти.

Выздоровев, Мольхо вернулся в Рим. Однако Мантино его опередил, став лейб-медиком при папском дворе. Мантино продолжал безжалостную вендетту. Он попытался заручиться помощью посла Португалии против отступника, перевел на латынь некоторые его сочинения, в которых, при наличии фантазии, можно было усмотреть антихристианские намеки, и дошел до того, что донес на него инквизиции. Мольхо был обречен; его торжественно сожгли на костре на Кампо-деи-Фиори.

К всеобщему изумлению, на следующий день его видели в Ватикане – он гулял там, как обычно. Похоже, Клемент VII, чтобы защитить своего протеже, приказал сжечь вместо него другого приговоренного к смерти преступника. Естественно, Мольхо больше нельзя было оставаться в Риме, поэтому папа отослал его ночью, приставив к нему охрану. На севере Италии Мольхо снова встретился с Реувени. С тех пор два авантюриста действовали сообща. Судя по всему, они подпитывали друг друга идеями. Услышав, что император Карл V собирается прибыть на рейхстаг в Регенсбурге, они поехали туда, везя с собой знамя с вышитым на нем девизом Маккавеев; они надеялись убедить Карла призвать евреев к оружию против турок. Однако у правителя половины Европы и ревностного католика не было ни времени, ни желания участвовать в подобных планах. Обоих заковали в кандалы и протащили за императором в Мантую, где Мольхо предали суду импровизированного трибунала инквизиции. Его странная и богатая событиями жизнь окончилась мученической смертью. Реувени продержался еще несколько лет, но в конце концов и его ждало аутодафе на Пиренейском полуострове. Надеждам, которые несколько лет питали венецианскую еврейскую общину, пришел конец.

Именно в тот период, по странной прихоти судьбы, венецианское гетто неожиданно приобрело весьма важное значение для тогдашней политики. Глаза всей Европы были прикованы к его раввинам и ученым; у них искали совета в вопросе, которому суждено было оказать величайшее влияние на судьбы человечества. За двадцать лет до того короля Англии Генриха VIII по политическим соображениям вынудили жениться на инфанте Екатерине Арагонской, дочери Фердинанда и Изабеллы и вдове его покойного брата Артура. После двух десятилетий семейной жизни, зачарованный ясными глазами Анны Болейн или движимый вполне естественным желанием обзавестись наследником мужского пола, Генрих пожелал аннулировать свой долгий брак[11]. Папа, несомненно, готов был даровать такую милость, если бы не страх перед племянником Екатерины, императором Карлом V, которого возмутило подобное неуважение к его дому. Так мало-помалу разгорался пожар, которому суждено было окончиться отделением Англии от традиционной католической церкви.

Генрих опирался на авторитет Библии. В самом деле, в Книге Левит как будто строго воспрещается женитьба мужчины на вдове его брата. Вместе с тем во Второзаконии такой порядок предусматривался, если предыдущий брак был бездетным, чтобы имя покойного сохранилось. Интерпретация оказалась необычайно трудной. Неожиданно многие осознали важность древнееврейской традиции для верной интерпретации Священного Писания. Так как евреев в то время изгнали и из Англии, и из Испании, обе стороны обратились за разъяснениями в итальянские гетто, особенно в венецианское. Ричард Кроук, которого от имени Генриха послали узнать мнения различных законоведов, обратился за помощью к знаменитому венецианскому гуманисту фра Франческо Джорджи. Последний без труда нашел местных еврейских ученых, которые охотно поддержали точку зрения англичан. Среди них были Марко Рафаэль, недавно перешедший из иудаизма в христианство, который изо всех сил стремился угодить, а также врач Илия Менахем Халфон. Последнему удалось собрать ряд подписей итальянских раввинов в поддержку своей точки зрения. В начале 1530 года Кроук сообщал из Венеции: не проходило и дня, чтобы он не совещался по данному вопросу с каким-нибудь монахом или евреем.

Однако на одного из них ему не удалось произвести впечатления. Якоб Мантино, уроженец Испании и протеже папы, проявил упрямство. Он объявил, что всей душой поддерживает другую сторону. Так происходило во всех делах, в которых участвовал Халфон. Диспут ожесточил отношения двух соперничающих врачей. В результате (как уже упоминалось), когда Соломон Мольхо чуть позже прибыл в Венецию, он застал их «на ножах», что дорого ему обошлось. Тем временем Генрих VIII, также считавший себя крупным богословом, настаивал на том, чтобы мнение раввинов послали ему для просмотра. За неимением лучшего, в Англию отправили Марко Рафаэля вместе с его покровителем Джорджи. Несмотря на попытку испанского посла устроить на них засаду, они прибыли благополучно; в Лондоне вероотступник написал официальный отчет, к полному удовлетворению своего покровителя. Однако он не выдержал натиска учености и цифр. За исключением Халфона и еще нескольких человек, почти все итальянские раввины оказались на другой стороне. В довершение всего, именно тогда в Болонье один еврей, по обычаю левирата, когда вдова обязана была или имела право вторично вступить в брак лишь с ближайшими родственниками первого мужа, в первую очередь с его братьями, женился на вдове своего покойного брата. Происшествие подрывало доверие ко всем доводам противной стороны. У Англии оставался единственный выход – разрыв с Римом. Тем не менее данный эпизод оказал важное влияние на еврейскую историю; именно он, в сочетании с тогдашним спором Рейхлина и Пфефферкорна в Германии о еврейских книгах, послужил началом возрождения древнееврейской литературы после долгого периода сомнений, который наблюдался в Европе с распространением христианства.

За сохранение своего достоинства евреям Венеции следовало благодарить Османскую империю, которая тогда находилась в числе величайших европейских держав, поскольку с ней Светлейшая республика пребывала в особенно тесных отношениях. Турки, нация солдат и крестьян, находили евреев чрезвычайно полезными как купцов и искусных ремесленников. Многие евреи были выпускниками Падуанской медицинской школы; они несли свои знания на Восток и становились личными врачами султана или великого визиря. Иногда они добивались значительного влияния на Блистательную Порту. Благодаря способности евреев к языкам, развившейся в результате многовековых преследований и скитаний, их часто назначали переводчиками при всех дипломатических миссиях в Константинополе. Постепенно они становились силой в ближневосточной дипломатии. Иногда турки не гнушались отправлять их с миссиями высочайшей деликатности и важности. Так, в 1476 году султан отправил в Венецию для ведения мирных переговоров посланника-еврея, наделенного всеми необходимыми полномочиями. Хотя посланник умер в пути, на Каподистрии, его пример вдохновлял угнетенных единоверцев, живших в странах Запада. Испанских евреев, изгнанных в 1492 году, охотно привечали султаны. Начиная с того времени роль евреев в Османской империи значительно возросла. Она достигла наивысшей точки с возвышением Иосифа Наси, чья поразительная биография служит квинтэссенцией романтизма XVI века.

Среди беженцев из Испании, которые вынуждены были в 1497 году принять христианство в Португалии, находились несколько представителей видной еврейской семьи Наси. Некоторые из них торговали в Лиссабоне драгоценными камнями; позже они основали крупный банкирский дом. Во втором десятилетии XVI века филиал их банкирского дома появился в Антверпене, тогдашнем центре коммерции всей Северной Европы. На своей новой родине, где были не так сильны религиозные предрассудки, а экономические условия предлагали большие возможности, семья начала процветать; и банкирский дом, которым управляли ее представители, стал одним из крупнейших в Европе. В 1535 году глава компании, Франсиско Мендес, умер в Лиссабоне; его вдова, Грасиа, она же Беатрис де Луна, поехала к родственникам в более безопасный Антверпен. Ее сопровождала дочь, красавица Рейна. С ними поехала также ее золовка, вдова покойного врача короля Португалии, и их сын Жуан Мигес. В Антверпене они тут же вошли в высшее общество, путь в которое проложило их богатство. У них было много друзей среди местной знати; сама наместница Нидерландов Мария Венгерская, сестра Карла V, не погнушалась просить руки красавицы Рейны для одного из своих фаворитов благородного происхождения. Мать девушки ответила, что скорее увидит свою дочь мертвой.

Такой неслыханный отказ вызвал враждебность властей к семье. Их уже не без оснований подозревали в том, что в глубине души они сохранили верность иудаизму; и Диего Мендеса, зятя Грасии, некоторое время назад судили за ересь. Предчувствуя новые преследования, вся семья бежала сначала в Лион, а затем в Венецию.

Прибытие такой многочисленной и известной семьи не могло пройти незамеченным. В предшествовавшие годы марраны уже мигрировали в Венецию в большом количестве, и правительство в их лице столкнулось с серьезной проблемой. Проблема обострилась после нового притока иммигрантов. В следующем году издали указ, по которому все марраны изгонялись из Венеции. Тогда семья Мендес еще не совершила решительного шага и не вернулась к иудаизму. Однако племянница и воспитанница доньи Грасии, которым надоела ее опека, выдали ее властям. Грасию обвинили в склонности к иудаизму, все ее имущество подлежало конфискации. Родственникам пришлось искать убежища в Ферраре. Этот пример развязал руки королю Франции Генриху III, который наложил руки на огромное имущество банкирского дома, находящееся в его владениях, особенно в Лионе.

Людям, которые были на дружеской ноге с гордыми идальго Пиренейского полуострова, нелегко оказалось мириться с подобным отношением. Молодой Жуан Мигес (который, если верить свидетельствам очевидцев, запросил, пусть и тщетно, у венецианского правительства выделить какой-нибудь остров, куда без помех могли бы мигрировать беженцы из Португалии) прибег к решительному шагу. В то время дом Мендесов обладал влиянием во всей Европе, и к его голосу почтительно прислушивались даже в столице Турции. Более того, там Мигес мог рассчитывать на содействие Мозеса Хамона (который, как и его родня, был уроженцем Испании), лейб-медика Сулеймана Великолепного. Благодаря тактичным намекам султан решил оказать содействие этой важной семье богатых купцов; ему рассказали и о возможных преимуществах в том случае, если семью уговорят переселиться в Турцию. Результаты оказались ошеломляющими. Блистательная Порта направила в Венецию посланника, который безапелляционно потребовал освободить донью Грасию и вернуть ей имущество. Венеция настолько дорожила отношениями с Ближним Востоком, что ее власти не посмели ответить отказом и кротко согласились исполнить все требования. Грасии Мендес позволили присоединиться к родственникам в Ферраре. Однако семье надоело вести двойную жизнь, тем более что все равно не удавалось избежать проявлений христианской нетерпимости. Переехав в Константинополь, где их приняли с распростертыми объятиями, они отказались от напускного католицизма и открыто вернулись к вере своих отцов. Жуан Мигес также взял родовое еврейское имя – Иосиф Наси. Он женился на своей кузине, красавице Рейне.

Вскоре Иосиф Наси занял видное положение в турецкой столице. В диспуте о престолонаследии, который разгорелся вскоре после его приезда, он поддержал своего покровителя Селима, который в конце концов и одержал победу. В 1566 году Селим взошел на престол, а Наси стал его правой рукой. На протяжении значительного времени он считался поистине всесильным в государственных делах. Его влияние и власть превосходили власть самого великого визиря. Все дипломаты в Константинополе стремились заручиться его дружбой и поддержкой. Он почти на равных переписывался с европейскими королями и князьями. Он стал герцогом Наксоса и князем Кикладских островов. Как государственный деятель Наси отличался поразительной проницательностью и широтой кругозора; правда, ему мешал недостаток практической энергии. Самым памятным среди его достижений стало приобретение концессии на город Тверию (Тивериаду) в Палестине, где он рассчитывал создать еврейское поселение. Таким образом, его можно считать предтечей сионизма. В Венеции прекрасно знали о достижениях Наси, потому что именно через Венецию он намеревался организовать миграцию угнетаемых евреев из католических стран и направлять импортные товары для экономического укрепления своей колонии.

Одновременно он доказал, что не забывает причиненные ему оскорбления. Ранее Франция конфисковала имущество семьи Мендес в Лионе; он приказал конфисковать французские суда в турецких водах на эквивалентную сумму, подсчитанную весьма вольно. Испания преследовала его родственников, а его с семьей выгнали из Фландрии. Поэтому Наси благосклонно отнесся к призывам о помощи со стороны протестантов Северной Европы и по мере сил поощрял восстание в Нидерландах, которое в конце концов пошатнуло величие Испании. И все же его месть главным образом коснулась Венеции, которая причинила ему и его близким незаслуженное унижение. Его политика отличалась крайней враждебностью по отношению к Венеции – даже в мелочах. Так, он намеревался развивать в своей колонии в Тивериаде шелкоткацкую промышленность и таким образом подорвать экономическое положение Венеции. В сентябре 1569 года, когда в венецианском Арсенале вспыхнул пожар, едва не уничтоживший большую часть города, власти республики подозревали, что за поджигателями стоит именно он. При любых обстоятельствах Наси спешил воспользоваться последовавшим за тем замешательством. В результате его уговоров султан затеял давно замышляемое нападение на Кипр, который сто лет находился под властью Венеции. Поговаривали, что после завоевания острова еврей-фаворит станет его королем.

Однако Наси ждало горькое разочарование. На объявление войны Венеция ответила тройственным союзом с Папской областью и Испанией. На суше военные действия велись достаточно благоприятно для Турции; несмотря на доблестную оборону, турецкие войска быстро захватили Кипр. Однако 7 октября 1571 года объединенный флот христианских держав под командованием Хуана Австрийского наголову разбил превосходящие турецкие силы в заливе Лепанто. Среди пленных оказалось не менее 12 тысяч рабов-христиан, сосланных на галеры. Это была величайшая морская победа на памяти живущих; она отметила первую важную неудачу в завоеваниях великого султана, угрожавшего завладеть всей Европой. Новость достигла Венеции в рекордный срок, всего через десять дней после сражения. Гонец прибыл на быстроходной галере, нагруженной захваченными флагами. Жители республики были вне себя от возбуждения и радости. В соборе Святого Марка состоялся благодарственный молебен. Празднование продолжалось четыре дня; все это время в храмах города устраивали религиозные процессии и благодарственные службы. Власти учредили ежегодный праздник.

Однако все церемонии сочли недостаточным изъявлением благодарности, пока город осквернен присутствием неверных и евреев. Более того, венецианские евреи радовались победе при Лепанто вместе с остальным населением; а Давид де Поми, модный врач, даже представил дожу докладную записку, в которой убедительно доказывал, что славная победа была предсказана в Библии. Однако на такие факты смотрели сквозь пальцы. В Венеции стремительно нарастали антисемитские настроения. Разве за всем не стоит еврей, вероотступник и фаворит султана? А когда пала столица Кипра Фамагуста, разлетелся слух, что именно евреи заживо содрали кожу с героического коменданта города, а его чучело, набитое соломой, отправили в Константинополь, своим турецким хозяевам. Более того, во время войны евреев подозревали в действиях в пользу врага. На очередной волне антисемитизма всех проживавших в Венеции турецкоподданных бросили в тюрьму и лишили всего имущества. Особенно пострадали купцы – выходцы из Леванта. С течением времени враждебность нарастала. Наконец, появилась возможность отомстить. 14 декабря сенат в связи с недавними событиями принял важное решение. По мнению сенаторов, желательно продемонстрировать благодарность, какую они испытывают к Всевышнему, который позволил Венецианской республике одержать победу над врагами истинной веры. К категории врагов причислили не только турок, но и неверных, проживавших совсем рядом. Следовательно, во имя Святого Духа и во славу Господа, а также в общественных и личных интересах издали торжественный приказ: по истечении очередного договора (condotta) примерно через два года все евреи любого пола, звания и состояния должны покинуть город и больше в него не возвращаться. Глашатаи под звуки труб объявляли об этой мере по всему городу.

Хотя подобное известие едва ли можно было назвать неожиданным, евреи отнеслись к нему как к катастрофе. Они спокойно жили в Венеции довольно долгое время и постепенно все больше забывали о непрочности своего положения с точки зрения законов. Община пополнялась со всех сторон еврейского мира как в Италии, так и за ее пределами. Многие стремились в Венецию в поисках безопасности. Так город на лагуне стал одним из величайших центров раввинской культуры в Европе, что доказывает наличие там самых крупных типографий, в которых печатали книги на иврите. Однако все возражения и попытки оказывались тщетными. Исключение сделали лишь для купцов с Корфу, которые всегда пользовались особыми привилегиями. Остальным пришлось готовиться к отъезду.

В течение полутора лет угроза изгнания омрачала жизнь венецианских евреев. Многие из них действительно уехали – одни в города на материке, другие в мусульманские страны Средиземноморского побережья, где могли надеяться хотя бы на передышку. Оставшиеся распродавали имущество, готовясь к отъезду. Однако 7 июля 1573 года, когда до рокового дня оставалось лишь несколько месяцев, сенат собрался и, ничего не объясняя, по предложению Avogadori di Comun отменил предыдущий указ. Для принятия такого решения, по условиям указа полуторагодовалой давности, требовалось большинство в ⅚ голосов. По новому указу евреям разрешалось, несмотря на предыдущие угрозы, оставаться в городе на тех же условиях, что и раньше.

В чем причина? Предполагали, что дело решило еврейское золото; в самом деле, в подобных случаях взятка часто служила веским аргументом при разрешении спора. Однако в тот раз были задействованы более щекотливые соображения.

Победа при Лепанто не принесла ожидаемых результатов. Священный союз христианских держав уже распадался. На смену пылкому Пию V пришел новый папа, не столь воодушевленный. В то же время Венеция, для которой торговля в конечном счете значила больше религии, все больше утомлялась от борьбы. Тем временем в Турции Наси и его политика вышли из фавора. Верх одержала «партия мира». Момент оказался подходящим. Поэтому венецианского байло[12] в Константинополе, Маркантонио Барбаро, которого после начала войны бросили в тюрьму, уполномочили заключить сепаратный мир. Тайные переговоры велись несколько месяцев. Наконец 7 марта 1573 года договор был заключен. В Венецию с хорошими вестями послали сына байло, Франческо.

Когда его корабль вошел в гавань, по сообщению очевидца-хрониста, он проплыл мимо судна, которое собиралось выйти в море; и его слуха достигли горестные стенания, сопровождаемые детским плачем. Он спросил, в чем дело, и ему сообщили, что караван евреев-ссыльных отправляется в Левант. Эта новость стала для него крайне неприятной. Он немедленно, как только высадился на берег, попросил о встрече с дожем. В разговоре он указал, что ссыльные наверняка укрепят силу Османской империи, как до них изгнанники из Испании (в самом деле, всем было известно, что евреи, изгнанные из Испании, привезли в Левант свои познания в производстве пушек и пороха, без чего немыслимыми были бы некоторые одержанные Турцией за последнее время победы). Но главное, он указывал на другое: несмотря на то что политическая звезда Иосифа Наси закатилась, евреи сохранили мощное влияние при дворе турецкого султана; им доверяли самые деликатные дипломатические миссии; настоящее безумие восстанавливать против себя такую влиятельную часть населения Османской империи в тот период, когда делаются попытки восстановить дружеские отношения с турками. Его слова оказались решающими. К тому же эйфория после победы при Лепанто начала испаряться. Еврейский вопрос наконец стали рассматривать не с чисто религиозной, но с экономической и политической точек зрения. Более того, несмотря на требование сената, никто не удосужился подготовиться к замене ссудных банков, которые обязаны были держать евреи в пользу бедных. Грядущий экономический кризис казался неминуемым. Ввиду всего сказанного не следует удивляться отмене указа об изгнании.

Почти ровно год спустя колесо Фортуны совершило полный оборот. Евреи, которым незадолго до того угрожало изгнание, с радостью наблюдали за тем, как их единоверец въезжает в город в качестве полномочного представителя самого могущественного монарха того времени; встречи с ним добивались и его обхаживали все аристократы и представители правящих классов. Все стремились подружиться с человеком, который гордился принадлежностью к своему народу; возможно, он, действуя за кулисами, во многом определил ход недавних событий. После заката карьеры Иосифа Наси верховная власть при турецком дворе перешла в руки великого визиря, Мехмета Соколлу. Его личным врачом был итальянский еврей, потомок выходцев из Германии, по имени Соломон Ашкенази, рожденный в Удино и получивший медицинское образование в Падуе. Прежде он в том же качестве служил Сигизмунду Августу, королю Польши, в Кракове. Благодаря своим способностям и такту он пользовался великолепной репутацией в Константинополе, где постепенно завоевал влияние, сравнимое с влиянием Иосифа Наси, хотя и не столь очевидное. Власть Соломона Ашкенази была настолько велика, что во многом благодаря ему на польский престол был избран Анри Валуа. По мнению современников, именно его влиянием на представителя Венеции в Константинополе во многом объясняется вмешательство последнего во внутреннюю политику Венецианской республики в пользу евреев. Было решено воспользоваться уникальными способностями этого врача, много поездившего по свету. Его направили в Венецианскую республику в качестве чрезвычайного посланника, который должен был добиться заключения союзного договора. Кое-кто в сенате был против того, чтобы принимать такого посланника; последовали долгие споры. Однако великий визирь настоял на своем, и надменным патрициям пришлось уступить. 7 июля 1574 года, когда евреи держали ежегодный пост в память о разрушении стен Иерусалима, посланник величественно въехал в город. Дож, Альвизе Мочениго, и высшие сановники приняли его со всеми церемониями, которых требовал его статус. Радость евреев не знала границ. В Левантийской синагоге за него молились, как за принца крови. В одной вышедшей в то время книге Меир Паренцо не мог удержаться от того, чтобы не упомянуть о событии в выходных данных как о самом необычном явлении. Хотя соглашение с посланником сочли невозможным, по завершении миссии его проводили со всеми почестями. Событие произвело огромное впечатление на умы современников. Сын Соломона, Натан Ашкенази, который, подобно отцу, изучал медицину в Падуе, последовал примеру отца и сочетал карьеру медика и дипломата. В 1605 году, когда он приехал в Венецию с визитом, его принял дож Марино Гримани, которому Натан привез рекомендательные письма от султана; а величественность его посещения гетто и щедрый дар местным беднякам вспоминали еще долго.

Тем временем истекал срок предыдущего договора (condotta) от 1574 года, и его снова продлили. В его тексте появилось одно новое условие, а именно: до истечения срока нового договора никто не имел права тревожить евреев на месте их проживания в городе. Отныне никто не оспаривал права еврейской общины на проживание в Венеции. Правда, в 1669 году один безответственный патриций, отличавшийся средневековыми взглядами, предложил в сенате изгнать евреев, как было принято в старину; однако его заставили замолчать большинством голосов. Хотя официально евреев в Венеции по-прежнему только терпели, причем строго ограниченные периоды времени, подобные взгляды уже безнадежно устарели.

Поистине счастлива та еврейская община, которая не имеет истории; такой некоторое время была участь венецианской общины. Извне ее не беспокоили; и, если не считать незначительных внутренних споров и немногочисленных мелких скандалов, много лет никакие крупные события не тревожили гетто и не отличали его от остального города. Евреи по-прежнему разделяли радости и горести всех горожан – некоторые из них в преувеличенной степени. Среди прочего, в то время очень боялись чумы; ее вспышки периодически выкашивали население города. Возможно, трезвость евреев в сочетании с их познаниями в медицине и привычкой заботиться о больных до некоторой степени ослабляли действие чумы; но полезные черты перевешивались скученностью в гетто. Стоило инфекции попасть туда, и ее уже нельзя было сдержать, пока она не поражала всех обитателей. Очередная эпидемия разразилась в 1571 году. В тот раз только в Падуе умерли 12 200 человек, среди них 220 евреев. Венецию чума поразила не так жестоко; но Давид де Поми вспоминает, как он ходил по городу с гранатовым кольцом на пальце, чтобы избежать заражения, а после представил дожу докладную записку о том, как в будущем избавить город от подобных вспышек. В 1596 году в Венецию пришла эпидемия оспы, которая за полгода только в гетто унесла жизни семидесяти детей.

Самым серьезным испытанием такого рода в итальянской истории, после «черной смерти» 1348 года, стала эпидемия 1630 года, которую в народе вспоминали так же, как и «Великую чуму», которая 35 лет спустя накрыла Англию. Тогда в Венеции, все население которой составляло 150 тысяч человек, умерли не менее 50 тысяч человек. Долгое время евреи оставались не подвержены болезни; но нельзя было ожидать, что такая удача продлится вечно. Первые жертвы отмечены в Старом гетто осенью 1630 года, во время Дней Трепета (первых десяти дней еврейского месяца тишрей, когда все верующие каялись в грехах). С того дня инфекция распространялась стремительно, хотя в других местах эпидемия уже пошла на спад. Так как городское население в целом боялось подходить к гетто, евреям приходилось открывать ссудные банки за пределами своего квартала. Они по-прежнему принимали в залог металлические изделия, но не одежду и другие опасные товары. 750 тюков с товарами, принадлежавшими купцам-евреям, были конфискованы и уничтожены. Власти на целый год запретили куплю-продажу, и в результате всякая торговля замерла. Несмотря на это, еврейскую общину обложили дополнительным налогом в размере 120 тысяч дукатов. В гетто царило отчаяние. В синагогах торжественно аннулировали все случаи временного и постоянного отлучения, дабы облегчить общее бремя греха. Предприняли попытку обуздать порок в виде карточных игр. Многие испанские купцы бежали в Левант или в материковые владения Венеции. Через несколько месяцев умерли не менее 170 человек. Из соседнего прихода Святого Иеремии бежали все врачи-неевреи; но доктор Валенсин, презрев запрет для врачей-евреев практиковать за пределами гетто, крайне самоотверженно оказывал помощь тамошнему населению; за это его еще долго вспоминали с благодарностью. Эпидемия отступила лишь зимой 1631 года, когда на новолуние еврейского месяца кислев во всех венецианских синагогах устроили торжественное празднество (ему предшествовал однодневный покаянный пост).

Многие беглецы из Венеции искали убежища в Вероне. Возможно, они занесли с собой инфекцию. Однако в Вероне ходит легенда, в которой события излагаются по-другому. По легенде, гетто долгое время оставалось невосприимчивым к болезни. Наконец, отдельные завистливые негодяи нарочно перебросили через крыши домов зараженную одежду. В результате чума вспыхнула и среди евреев, с ужасными последствиями. На старинном кладбище по-прежнему показывают холм – дополнительный слой земли пришлось насыпать, чтобы похоронить все трупы жертв. В Падуе последствия чумы были еще ужаснее. Из всего еврейского населения, составлявшего 721 человек, заболели не менее 634 и умерли 421. В ужасных результатах во многом следует винить позорную систему гетто.

Вскоре Венеция оправилась от эпидемии, хотя чума нанесла серьезный удар по ее процветанию и торговле, от которого республика так и не пришла в себя. Численность населения, сократившаяся с 200 тысяч в начале века почти наполовину, тридцать лет спустя снова начала расти. В 1655 году в Венеции снова насчитывалось свыше 150 тысяч жителей. Численность евреев, которых после чумы оставалось 2414, также возросла и в том же 1655 году дошла до наивысшей цифры – почти 5 тысяч человек. Прирост населения нельзя назвать вполне естественным. В Венецию по-прежнему приезжали иммигранты из материковых городов, из стран Леванта и из находящихся во власти инквизиции Испании и Португалии. Но больше всего иммигрантов в тот период прибывало с Севера. В 1648 году на Украине и в Польше при гетмане Хмельницком с его казачьими отрядами началась самая ужасная резня, отмеченная в анналах еврейской истории. Несчастные беженцы заполнили всю Европу; их разлучили с семьями, лишили имущества. Они скитались повсюду, стараясь обрести покой. Многие из них искали убежища в Венеции, куда доходили душераздирающие рассказы об ужасах, которые им пришлось перенести. Местная община сочувствовала им всей душой. На богослужении Девятого ава, в день разрушения Иерусалима и уничтожения еврейского государства, в синагогах слышался плач по жертвам; их трагедию приравнивали почти к разрушению Первого и Второго храмов. Венецианские евреи благородно поддержали Давида Каркассони, который приехал из Константинополя, чтобы собрать деньги для выкупа пленников, попавших в руки к татарам. Филантропы братья Абоаб учредили с этой целью централизованный фонд и делали все, что в их силах, чтобы помочь своим единоверцам в Северной Европе. Беженцам позволяли печатать книги в местных типографиях и продавать их; на вырученные деньги они рассчитывали начать новую жизнь и, возможно, выкупить своих родственников из рабства. Именно в Венеции увидели свет многие исторические произведения, призванные познакомить Европу с размерами катастрофы.

Судя по всему, ужас от тех событий знаменовал собой самый мрачный час в истории еврейского мученичества. Оптимистический еврейский разум начал с еще большей надеждой ждать великого Рассвета, который должен был последовать за тьмой. Ждать оставалось недолго.

Не прошло и двух десятков лет, как наступил период, когда помыслы венецианских евреев больше, чем когда-либо, сосредоточились на Святой земле и соседних с ней странах. В 1666 году весь еврейский мир потрясло явление в Леванте Шабтая Цви, каббалиста и мистика, который называл себя Мессией. Обладавшие солидной репутацией ученые и придворные от Гамбурга до Каира неожиданно теряли головы, предлагали содействие новому израильскому царю и готовились спешно покинуть свои дома, чтобы следовать за ним. Небольшая авиньонская община приготовилась целиком эмигрировать в Палестину. На всех европейских биржах упрямые еврейские брокеры ставили крупные суммы на то, что их кумир вскоре будет признан правителем Османской империи. Венецианская община не избежала общего безумия. Весь город был взбудоражен. Все с волнением ждали прихода каждого нового судна из Леванта. Оживленные группы на улицах гетто взволнованно обсуждали свежие новости. Последние известия заботливо распространяли в еврейских общинах, где с нетерпением ждали сообщений из Венеции. Посланники других еврейских общин в Италии и за ее пределами, которые проходили через город, чтобы присоединиться к самозванцу, несли с собой рассказы о волнениях, охвативших их родные города. Тем самым они усиливали общее смятение.

Вся община была поражена общей волной воодушевления. Приверженцев лжемессии возглавил Мозес Закуто, раввин, каббалист и драматург, который остановился в венецианском гетто у «западников» по пути из Амстердама в Палестину – почему-то через Польшу. Общее безумие не обошло даже таких серьезных ученых, как Самуэль Абоаб. Тщетно Якоб Саспортас (лондонский хахам, или раввин, который бежал в континентальную Европу, спасаясь от эпидемии чумы, и оставался единственным видным европейским деятелем, сохранившим ясную голову) посылал ему письма с предупреждениями и упреками. Гетто накрыла волна раскаяния и самообвинений; люди хотели стать достойными того, чтобы вступить в мессианскую эру. Детей называли в честь долгожданного царя. Напечатали особый молитвенник, которым могли пользоваться его приверженцы. Авраам Перейра, доверчивый и необычайно богатый его сторонник из Амстердама, отправился в Палестину, чтобы находиться на месте, когда произойдет окончательное освобождение; но по пути он заехал в Венецию, внеся вклад в общее волнение. По просьбе глав общины раввинат направил в Константинополь официальное письмо, в котором запрашивал подробности. Им прислали фальшивый ответ, составленный одним из самых легковерных учеников Шабтая Цви. В ответе подробно подтверждались все, даже самые оптимистичные, надежды. Не приходится сомневаться в том, что в венецианских синагогах, как и в других местах Европы, молитвы о здравии светского правительства сменились молитвами за самозванца. Посол Венеции в Блистательной Порте слал на родину дипломатические отчеты о примечательных событиях, которые разворачивались у него на глазах.

Возбужденный таким примером, некий слабоумный местный мистик также объявил себя Мессией. Вместо того чтобы поместить его под надзор, как, возможно, следовало поступить в обычных обстоятельствах, в один субботний день толпа разгневанных верующих в синагоге набросилась на него. Его тяжело, хотя и не смертельно, ранили. Мозес Нахмиас, уверовавший в истинность лже-мессии, отправился с новостями в Левант. Он нашел, что самозванец окружен почти королевскими почестями в крепости Абидос неподалеку от Галлиполи, куда его поместили турецкие власти. Милостиво приняв гостя, лже-мессия послал письмо венецианским раввинам, в котором выразил полное одобрение такому поступку, невзирая на серьезное нарушение дня отдыха, и обещал в ближайшем будущем большую награду всем, кто проявит подлинное рвение ради него. Письмо он заключил сообщением: добрую весть о скором освобождении следует распространить среди всех представителей диаспоры.

К тому времени турецкие власти, которые прежде проявляли доброжелательное равнодушие, решили остановить опасного мечтателя. Султан послал за ним и приказал выбирать: переход в ислам или смерть. Лжемессия малодушно предпочел первое. Приняв белый тюрбан, он провозгласил, что переходит в мусульманскую веру, покинул дворец под именем Мехмета-эфенди и получил должность при дворе. На самых верных его последователей не повлияло даже его трусливое предательство. Они говорили, что Спасителю нужно пережить все стороны человеческой жизни, вплоть до низших и самых невежественных, перед тем как он исполнит свою миссию. Натан из Газы, пророк и сообщник лжемессии, путешествовал по Европе и разъяснял смысл последних событий. Побывав на Корфу, где его ждал довольно теплый прием, он в марте 1668 года прибыл в Венецию. Однако венецианские раввины уже образумились. Когда они услышали, что лжепророк прибыл на карантинную станцию, они торжественно пригрозили отлучением всем, кто посмеет оказать ему гостеприимство или даже заговорит с ним. Исключение сделали для праведника Самуэла Абоаба, который, в сопровождении Мозеса Закуто, отправился убеждать незваного гостя уезжать с миром.

Его миссия окончилась неудачей. На корабле Натан из Газы познакомился с парой венецианских патрициев, которые, заинтересованные его учением и личностью, отвели его на берег, в свой дворец, где он переночевал. Узнав у него все, что хотели, они отвели Натана к гетто, и тамошние власти вынуждены были его принять. Однако к тому времени у них закончилось терпение, и они не желали его слушать. Несчастного лжепророка заставили подписать заявление, в котором он сознавался, что все его видения им вымышлены. Кроме того, он отрекся от всяких верований в мессианство своего сообщника. Затем его посадили на небольшое судно и отправили вверх по реке Панаро в Финале-ди-Модена, откуда он проследовал в Тоскану. Однако, куда бы он ни приезжал, его опережали письма от венецианских раввинов, к которым прилагались распечатанные копии его признаний. Поэтому его миссионерская поездка окончилась полным фиаско. После короткой передышки в Риме, где, как сообщали, он пытался вызвать наводнение Тибра с помощью каббалистических формул, он вернулся в Софию, где умер, лишенный всякого доверия.

Однако даже после этого культ лжемессии не окончился. На протяжении полувека его примеру следовали другие самозванцы. Венеция, будучи одним из крупнейших европейских центров еврейской учености, по-прежнему становилась сценой для различных религиозных диспутов. Именно там Нехемия Хайон вел изощренную пропаганду культа Шабтая Цви, даже после перехода последнего в ислам и его смерти. И хотя братья Якоб и Исаак Абоаб победили его в споре, он либо в самом деле получил, либо подделал одобрение других членов венецианского раввината. Именно там Авраам Кардозо, марран и поборник нового культа, официально вернулся к иудаизму. Много лет спустя, когда волнения улеглись, венецианские раввины, возглавляемые Исааком Пасифики, сыграли главную роль в борьбе с Мозесом Хайимом Луццатто, поэтом-мистиком, который впоследствии имел схожие мессианские притязания. Для сбора уличающих его доказательств они послали делегатов в Падую. Позже раввины запретили его сочинения и пригрозили отлучением всем, кто будет их читать или владеть ими. Еще один поздний отголосок лжемессианства достиг Венеции в 1700 году, когда группа польских пиетистов, возглавляемая Иудой Хасидом, одетым в белый саван в знак покаяния, прошла через город на пути в Палестину, где они самонадеянно ожидали, что станут свидетелями прихода Спасителя.

Глава 4

Гетто и его структура

Приехавший в Венецию чужестранец, проплывая в гондоле по широкому каналу Каннареджо в сторону Гранд-канала и приближаясь к изящному каменному мосту, который ведет к величественному храму, воздвигнутому в честь святого Иеремии, невольно замечал все более растущее число смуглых людей, мужчин и женщин, в одинаковых красных головных уборах, которые украдкой направлялись к центру города. Если ему хватало любопытства вглядеться пристальнее, он замечал, что все они выходили из-под низкой, изогнутой арки неподалеку от канала. Замечал он и массивные ворота. Если у него возникали вопросы, ему отвечали: там находится знаменитое гетто, прототип всех итальянских гетто, на осмотр которых приводили сотни видных иностранцев, посещавших Венецию.

К середине XVII века еврейский квартал Венеции достиг максимальной величины. Ворота возле Фондамента-делла-Пескариа – старого рыбного рынка, граничившего с каналом Каннареджо, – вели в Старое гетто, длинную, узкую улицу, тесную и нездоровую. Ее окружал лабиринт дворов и закоулков: Калье-Мокато, Калье-деи-Баруччи, Корте-Скаламатта, Калье-дель-Орто и другие. После того как Старое гетто упиралось в небольшую площадь, Кампьелло-делле-Скуоле, улица немного изгибалась и вела через мост на широкую площадь, Новое гетто. Как ни странно, первый еврейский квартал находился именно в Новом гетто. Через мост к востоку от Нового гетто располагалась позднейшая пристройка, Новейшее гетто, которое состояло из Калье-дель-Портон (улицы, названной в честь ворот, к которым она вела) и еще нескольких переулков. Воду в гетто брали из полудюжины общественных колодцев, разбросанных в разных местах на его территории.

На этом пространстве ютилось все еврейское население Венеции. Согласно одному старому, но сомнительному источнику, уже в XII веке в Венеции насчитывалось 1300 евреев. Период гетто задокументирован гораздо подробнее. Население достигло высшей точки в середине XVII века, и в 1655 году евреев насчитывалось почти 5 тысяч человек (столетием ранее их число не превышало 900). После того периода численность евреев стремительно сокращалась.

Официальные цифры, взятые из: Contento, Il censimen-to della Popolazionesotto la Repubblica Veneta (Nuovo Ar-chivio Veneto, т. XX), а также: Beloch, La popolazione di Venezia nei secoli xvi e xvii (там же, новый выпуск, т. II), выглядят следующим образом:

В 1790 году еврейское население состояло из 189 детей до 14 лет, 774 женщин, 457 взрослых мужчин от 14 до 60 лет и 97 мужчин старше 60 лет.

С первого взгляда кажется, что еврейское население в количестве 4870 человек, приведенное за 1655 год, избыточно; уже предполагалось, что цифру следует исправить до 1870. Но гибкость и процветание, позволившие всему населению города восстановиться после чумы 1630 года с 98 до 158 тысяч человек менее чем за четверть века, указывает на то, что такой примечательный прирост населения вполне возможен, особенно если учесть, что в то время в город прибыло много иммигрантов. И еврейские купцы из Леванта, и марраны из Испании и Португалии, но прежде всего беженцы из Польши стремились в Венецию. Хотя в 1606–1632 годах общее население уменьшилось почти наполовину, еврейское население почти удвоилось; можно без труда предположить, что такая тенденция господствовала и в поздние годы. По приблизительным подсчетам, 549 домовладений в промежуточный 1642 год указывает на численность населения примерно в 3500 человек; английский путешественник Скиппон в 1663 году насчитывал примерно 4 тысячи человек. В венецианском гетто существовал обычай избегать греха «подсчета людей» по библейской традиции. Каждый обязан был положить монету в ящик на благотворительные цели; после подсчета монет можно было установить численность населения.

Для такого большого населения пространства гетто явно не хватало. Поэтому евреи придумали выход, воспользовавшись одним приемом, который позже, примерно в сходных обстоятельствах, применили в Нью-Йорке. Обитатели гетто наращивали этажи домов, поскольку увеличивать их вширь было невозможно. В домах надстраивали этаж за этажом, хотя постройки не отличались особой прочностью. Вот почему дома в гетто, похожие на примитивные небоскребы, возвышались над всеми соседними кварталами. Однако сооружения отличались скорее дерзостью, чем прочностью. Лишь чистым везением объясняется, что в Венеции не происходило катастроф, сравнимых с теми, что время от времени случались в других итальянских гетто. Ветхие здания рушились, и иногда свадьба или помолвка превращались в массовые похороны. В таких условиях занимать целый дом одной семье считалось неслыханной роскошью. Почти каждое здание было поделено, по европейскому обычаю, на несколько квартир, в каждой из которых проживало не менее четырех-пяти семей. Говорили, что двадцать евреев жили на пространстве, едва ли пригодном для четверти такого же количества христиан.

Переизбыток населения имел одну особенность. По законам, принятым в Венеции еще в XV веке и постоянно продлеваемым, евреям запрещалось владеть недвижимостью. Поэтому они не могли стать владельцами домов, в которых жили. Таким образом, вся недвижимость в гетто принадлежала домовладельцам-неевреям. Когда евреи вселялись в дом, арендная плата поднималась на треть, а выплаты гарантировала вся община. Предполагалось, что больше арендная плата не поднимется. Поскольку евреи не имели права владеть домами, срок владения на правах аренды в некотором смысле обеспечивался применением старого еврейского понятия «хазака», или права, основанного на сроке давности или обычае. Так, под страхом самых суровых общественных и религиозных санкций, учреждалось своего рода право аренды в пользу действительного жильца, которое охраняло его от эксплуатации и несправедливой конкуренции. Никому не позволялось предлагать более высокую арендную плату, чем платил нынешний жилец, или добиваться его выселения иными средствами. Таким образом, право, основанное на сроке давности, превращалось в своего рода пожизненную аренду. Аренду можно было передать путем дарения или продажи. Аренда переходила по наследству от отца к сыну, а часто составляла приданое дочери. Пока вносилась арендная плата, правам жильца ничто не угрожало. Впоследствии jus gazaga (как данную норму называли на смеси латыни и иврита) признали даже гражданские власти.

В таких условиях одну из величайших опасностей для гетто представляли пожары. Здания были так высоки и так легко воспламенялись, а изоляция от внешнего мира – столь полной, что до прибытия помощи пожар мог причинить огромный ущерб. До наших дней в Венеции сохранилось очень мало изначальных зданий еврейского квартала. Евреи обязаны были содержать свою пожарную службу; однако она не всегда оказывалась действенной. Так, в ночь с 14 на 15 апреля 1752 года на Калье-деи-Баруччи в Старом гетто вспыхнул разрушительный пожар. Говорят, что ущерб от пожара превышал миллион дукатов. В пламени погибли шесть человек, двое из них христиане; еще 24 человека получили серьезные травмы. Всеобщее восхищение вызвал героизм еврейского юноши, который храбро бросился в огонь, чтобы спасти свою мать[13]. Еще один разрушительный пожар вспыхнул в 1764 году в большой Немецкой синагоге. Данное событие увековечено в гимне, который пели еще долго после события. В других городах, которые находились в венецианских владениях, условия проживания евреев были примерно такими же. В Вероне в ночь на 30 октября 1786 года вспыхнул страшный пожар. Невзирая на все попытки его потушить, огонь бушевал три дня и унес жизни пяти человек; многие получили травмы. Художник Вита Греко изобразил эту катастрофу на одной из своих картин. Можно себе представить всеобщую радость в тех случаях, когда удавалось без особых последствий справиться с пожаром, способным причинить большие бедствия. В Падуе до недавних пор ежегодно праздновали «Пурим дель Фуоко» в увековечение избавления общины от бедствий во время такого пожара в 1795 году. Событие отметили также в поздравительной оде, направленной городскому голове в знак признания за энергичные меры, которые тот предпринял для спасения жителей. Не полагаясь всецело на Божественное милосердие, община в то же время предпринимала шаги для того, чтобы реорганизовать в гетто службу борьбы с пожарами.

Венецианское гетто окружали высокие стены, в которых прорезали всего трое ворот. Главные располагались на юге, возле старого рыбного рынка; еще одни ворота находились на противоположном конце квартала, у моста через канал Святого Джироламо; через третьи ворота можно было попасть в Новейшее гетто. Такая планировка обеспечивала изоляцию евреев по ночам. Ворота, безмолвные свидетели угнетения (их подпорки и петли можно видеть по сей день), открывались каждое утро под звон Марангоны (так назывался большой колокол на колокольне собора Святого Марка) и закрывались по вечерам на закате (точное время, отличавшееся зимой и летом, постоянно менялось). Во время главных христианских праздников ворота постоянно оставались закрытыми – особенно с рассвета в Великий четверг до полудня следующей субботы. Из гетто никого не выпускали. Все окна в домах гетто, выходившие наружу, были запечатаны. Так добивались того, чтобы в Страстную неделю снаружи не видели ни одного еврея. Отчасти эта мера призвана была обеспечить безопасность самих евреев, но куда больше способствовала их унижению. Отсутствие в гетто во время запретных часов каралось штрафами, которые все время росли, а для злостных нарушителей сменялись тюремным заключением. За соблюдением правил следили привратники-христиане – они были единственными неевреями, которым позволялось жить в гетто, хотя их семьи не могли жить там с ними. Значительные расходы, которые подразумевало подобное условие, возмещала еврейская община.

Изначально приглашенные в Венецию евреи-финансисты находились в подчинении Sopraconsoli, которые надзирали также за деятельностью банкирских домов. К времени устройства гетто надзор за общими делами общины перешел из их рук в руки так называемых Cattaveri[14]. Так называли трех должностных лиц из числа патрициев, которые с 1280 года управляли государственной недвижимостью и коммунальными услугами. Позже в их обязанности, среди прочего, включили «надзор за процентными ставками, назначаемыми евреями, и преследование тех, кто покидает гетто по ночам, не носит красную шляпу или встречается с женщинами-христианками». Их полномочия постепенно расширялись; позднее им передали некоторые функции патриарха. В течение долгого времени левантийские купцы и купцы из Испании и Португалии не входили в число тех, кто подчинялся Cattaveri. Они оставались в подчинении Cinque Savi alla Mercanzia, или Торгового суда. Помимо этих чиновников, евреи в некоторых вопросах подчинялись ряду других органов. В начале XVIII века, при обстоятельствах, которые будут рассмотрены позже, власть над ними передали новому органу, который назывался Inquisitorato sopra gli Ebrei.

Начиная с 1516 года, когда в интересах городских бедняков евреев на ограниченный период допустили в Венецию, община могла считать, что прочно укоренилась в городе. Хотя впоследствии ее существование один или два раза подвергалось угрозе, оно никогда не пресекалось. Тем не менее евреям так и не удалось избавиться от временного и условного статуса, которым изначально было обусловлено их пребывание. Иногда, по истечении срока действия очередного договора (condotta), им приходилось договариваться с властями о продлении договора (ricon-dotta) на очередной краткий период в три, пять или десять лет. Евреям позволяли остаться в Венеции только на том условии, что они и дальше будут держать ссудные банки в интересах города. Правда, в продлении договора им никогда не отказывали; но, если бы срок очередного договора истек без продления, евреи автоматически вынуждены были бы покинуть город. Такая система была принята в то время, когда евреев в Венеции едва терпели, а сама Венеция была еще не столь известна в еврейском мире. Подобная система продолжалась и во время расцвета общины, когда она играла заметную роль в общественной жизни и пользовалась в Италии непревзойденной известностью. Гетто продолжало свое существование на прежних условиях даже тогда, когда повсюду началась эмансипация евреев. Не все условия были фикцией. Время от времени в очередной договор включали новые условия, не лишенные значимости; так, в конце XVIII века в договор включили условия, соответствовавшие переменам в государственной политике.

Одну неотъемлемую часть системы гетто в Венеции соблюдали с особой строгостью – речь идет о ношении отличительных знаков. Эта уловка, впервые изобретенная одним мусульманским правителем с целью унизительного выделения равно всех неверных, попала в Европу и стала дополнительным средством угнетения евреев после Латеранского совета 1215 года. В Венеции меру впервые ввели в 1394 году. Отличительная метка представляла собой круг из желтой ткани размером с булку хлеба за 4 пенни. Ее следовало нашивать на верхнюю одежду в области груди. В других местах Италии вплоть до середины XVI века данное правило чаще всего нарушалось. Однако в Венецианской республике к такой мере относились серьезно, поэтому в течение XV века ее вводили заново не менее девяти раз. Первоначальную нашивку сочли недостаточно заметной; кроме того, ее без труда можно было скрыть. Поэтому в 1496 году ее форму изменили. Отныне все евреи обязаны были носить желтый головной убор или шляпу, покрытую материей этого цвета. Такой знак различия был еще более неприятным, чем предыдущий. Позже, в конце XVI века, обязательный для евреев цвет сменили с желтого на красный[15]. В 1680 году один француз-путешественник описывал шляпу, покрытую снаружи алой тканью, с черной обивкой и каймой. При этом беднейшие обитатели гетто покрывали головные уборы не тканью, а клеенкой.

Время от времени, вплоть до конца XVIII века, эту позорную повинность вводили заново. В 1680 году власти приказали строго преследовать тех, кто подстрекал евреев избавиться от такого отличительного знака. В 1720 году все население попытались привлечь к помощи в проведение в жизнь указа, по которому любой венецианец, увидевший за пределами гетто еврея в головном уборе неустановленного цвета, обязан был сбить такой убор с его головы и передать нарушителя властям. В случае если еврея признавали виновным, доносчика ждала награда. Впоследствии евреи пытались обойти унизительную повинность, закрывая головной убор требуемого цвета черной клеенкой. В 1724 году такие уловки были запрещены. Обязанность носить отличительные знаки периодически возобновлялась вплоть до второй половины XVIII века. Однако ко времени падения Венецианской республики данное условие полностью вышло из употребления, так как унижение евреев к тому времени (как заметил один неприязненно настроенный наблюдатель) и без того было полным.

Противодействие унижениям было упорным и долгим. Вплоть до конца XVI века община вносила сравнительно крупные суммы для защиты своих членов, которых посадили за решетку «по причине черной шляпы». Однако сопротивление оказалось тщетным. От обязанности носить головной убор определенного цвета освобождались лишь привилегированные лица, например студенты Падуанского университета, протеже иностранных держав, например Якоб Мантино, или награжденные за заслуги перед государством, например семья Исраэля Конельяно, а также некоторые уроженцы острова Закинф, отличившиеся на войне с турками. Если евреи выезжали за пределы города и тем самым становились беззащитными перед нападками, им позволяли избавляться от отличительных знаков и надевать черные головные уборы, подобно прочим гражданам, а также носить мечи для самозащиты. Однако это было единственным исключением. Последствия оказались любопытными до крайности. В конечном счете красные шляпы, служившие отличительным знаком для венецианских евреев, приобрели у них почти статус святости. С начала XVII века этот цвет выбирали для своих головных уборов раввины, которые руководили богослужениями в синагогах. Ближе к концу XVIII века, когда обычай устарел, раввины, проявив ненужный консерватизм, продолжали одеваться по-старому, сохраняя, вопреки многим, эту унизительную примету!

В остальном политику венецианского правительства по отношению к евреям можно считать умеренно справедливой. Религиозные преследования того рода, какие существовали в других областях Италии, в Венецию никогда не проникали. В этом отношении республика как бы подчеркивала свою независимость от папской власти. Притязания Ватикана на власть над евреями встречались упорным и успешным сопротивлением на том основании, выдвинутом фра Паоло Сарпи, что евреи – неверные, а не еретики. В других местах Италии в католических храмах регулярно произносили проповеди, в которых евреев призывали перейти в христианство; евреев заставляли присутствовать на таких проповедях. Так происходило везде, кроме Венецианской республики, несмотря на все усилия церковников. В 1570 году общину официально освободили от этой обязанности, что повторили в 1601 году и записали в очередном договоре как основную привилегию евреев. Так церкви не позволили руководить евреями. В Падуе влияние церкви было столь сильным, что она не собиралась легко отказываться от своих притязаний. Центральное правительство предупредило местные власти, что не потерпит никаких новшеств в этом отношении; как проницательно заметили правители, «решительные меры в религиозных вопросах скорее приведут в ярость тех, против кого они направлены, чем наставят их на путь истинный». Тем не менее церковь не желала уступать; и, вплоть до начала XVIII века, в Падуе по-прежнему читали проповеди, призывающие евреев обратиться в христианство (до наших дней сохранился текст одной такой проповеди, которую читали в храме августинцев-еремитов в 1715 году). Однако из-за отсутствия содействия со стороны правительства маловероятно, чтобы такие проповеди доставляли евреям серьезное неудобство.

Насильственное присутствие на проповедях было не единственным средством, изобретенным церковниками для насильственного обращения евреев в католичество. Еще одним средством (его поощряло бытовавшее в народе суеверие, по которому склонившего еврея креститься ждет рай) было похищение и крещение детей. На территории Венеции такие случаи не стали распространенными, как в Риме, где они вплоть до XIX века продолжали вселять ужас в евреев. Уже в 1502 году подобные действия были запрещены в Венецианской республике. Запрет соблюдался неукоснительно. Сарпи высказал свое ученое мнение: обращать в иную веру создание, не способное мыслить, – не просто несправедливость, но настоящее преступление. Сто пятьдесят лет спустя такую точку зрения повторил в своем благородном меморандуме советник Трифоне Вракьен. Поэтому правительство как могло противодействовало попыткам религиозных фанатиков, пытавшихся следовать примеру Рима. Время от времени, вплоть до падения Венецианской республики, власти повторяли запрет крестить еврейского ребенка без согласия его родителей. В одном случае, после консультации с советниками по церковным вопросам, власти запретили крестить брошенного трехлетнего мальчика еврейского происхождения, который бродил по улицам. Такое проявление либерализма в ту эпоху можно считать уникальным. Зато крещение людей взрослых считалось богоугодным поступком; после того как новообращенные крестились, делалось все, чтобы оградить их от еврейского влияния. И в наши дни можно видеть мраморную табличку за воротами гетто, которая запрещала вход туда любому неофиту под страхом сурового наказания. Как и в большинстве итальянских городов, в Венеции имелся особый дом для новообращенных (Casa dei Catacumeni), расположенный на Фондаментине, куда не имел права приближаться ни один еврей. В 1794 году властям выдали трех евреев-старьевщиков за то, что они посмели пройти мимо окон этого дома, нараспев, по своему обычаю, предлагая свой товар. Несмотря на такие меры предосторожности, в Венеции имелось довольно мало новообращенных среди видных евреев. Исключение составлял Самуэль Нахмиас, он же Джулио Морозини (1612–1687), который впоследствии поступил на папскую службу в Риме. Из его трактата, посвященного обращению евреев в христианство, Via della Fede, можно почерпнуть немало сведений из истории гетто в его время.

Вообще говоря, защита евреев от насильственного крещения имела и обратное действие. Как уже отмечалось, с конца XVI века Венеция была одним из немногих по преимуществу католических государств, где марранам из Испании и Португалии беспрепятственно позволяли возвращаться к вере своих предков. Совершенно по-другому относились к переходу в иудаизм христиан. Когда героический прозелит Николас Антуан (швейцарский пастор, принявший мученическую смерть на костре в Женеве в 1632 году) попытался в Венеции перейти в иудаизм, раввины разубеждали его, не жалея сил. В то же время Иоганн Петер Спет, он же Мозес Германус (ум. 1701), видный уроженец Венеции, принял иудаизм в Клеве.

Бесславный кровавый навет, причинявший евреям в прошлом несказанные страдания, в Италии никогда не был особо распространен. Венецианское правительство, единственный раз пошедшее на поводу у толпы в конце XV века, после якобы мученической смерти Симона Трентского, позже не оказывало ни малейшей поддержки подобным притязаниям. В 1603 году, когда сходные обвинения предъявили в Вероне, обвиняемого судили честным судом и полностью оправдали. С тех пор подобным случаям не давали хода. В 1705 году на Пасхальной неделе перед церковью Святого Джакомо, возле Риальто, выставили большую картину с изображением мученической смерти христианского ребенка (предположительно Симона Трентского) от рук евреев, с подстрекательской надписью. Подобная выходка призвана была воспламенить страсти – тем более что именно тогда выдвинули схожее обвинение против нескольких римских евреев в Витербо. Начались волнения. Поэтому Gastaldi, то есть светские власти общины, отправились во дворец дожа. Они попросили защиты и напомнили о том, что случилось двести тридцать лет назад. Avogadori di Comun сразу же приказали доставить им картину; поняв, что власти гетто не преувеличивают, они немедленно приказали убрать картину. Такая решительность способствовала тому, что больше никаких клеветнических измышлений на территории Венецианской республики не возникало – вплоть до самого конца. К сожалению, после падения республики кровавые наветы возобновились; один из них имел место в 1857 году. в Ровиго во время австрийского правления; другой – в конце XIX века на острове Корфу. Сравнение явно в пользу правительства Венеции.

Терпимость и защита, какой пользовались евреи Венеции, ни в коем случае нельзя назвать проявлением справедливости, да они и не были на то рассчитаны. Более того, вплоть до самого конца официальным разумным основанием для такой политики считалось сохранение банков в гетто в интересах беднейших горожан. Впрочем, такое условие не было для евреев чем-то невыносимым. В конце XVIII века, когда еврейская община пришла в полный упадок и даже власти признали ее обнищание, ежегодные выплаты по-прежнему составляли 65 тысяч дукатов. В эту сумму входили, помимо обязательного взноса на содержание банков, ежегодная подать в размере 25 тысяч дукатов, выплата 25 тысяч дукатов на покрытие аренды домов, 2621 дукат на нужды Milizie del Mare, или Военно-морской коллегии, и 100 дукатов – на содержание каналов. Кроме того, с евреев ежегодно брали еще 10 тысяч дукатов единовременно во время военного положения, которое в течение долгого периода времени было обычным состоянием для Венеции. В трудные времена от евреев ждали и других «добровольных» выплат значительных сумм. Можно без труда подсчитать, сколько платила община в период своего расцвета. В XVII веке ежегодная подать доходила до 85 вместо 25 тысяч дукатов. Скорее всего, другие платежи росли пропорционально. Во время Критской войны община вынуждена была ассигновать Венеции крупные суммы; за пять лет она выплатила 670 с лишним тысяч дукатов. И позже евреев эксплуатировали не меньше. В 1669 году они ссудили правительству 100 тысяч дукатов под скромные 4 процента годовых; в 1681 году – еще 150 тысяч; такую же сумму в 1686 году; и 100 тысяч (для чего пришлось привлечь к помощи еврейские общины Ровиго и Вероны) в 1691 году – в общей сложности полмиллиона дукатов меньше чем за четверть века! В конце концов евреи предоставили в виде ссуд государству 1 миллион 500 тысяч дукатов под различные проценты, которые никогда не были высокими.

Помимо общих обязательных выплат государство получало крупные суммы и от отдельных еврейских купцов. В XVII веке 270 человек заплатили в казну в среднем от 2 до 10 дукатов за человека за разрешение проживать в Венеции, а несколько самых богатых купцов платили до 600 дукатов. Огромными были и таможенные выплаты. Даже в XVIII веке один богатый купец заплатил за двадцать лет почти полмиллиона дукатов. В обычные годы, по приблизительным подсчетам, государство получало от евреев 142 254 дуката ежегодно в виде прямых сборов, не считая в среднем 120 тысяч дукатов в виде таможенных сборов. Еще до того, как численность еврейского населения в Венеции достигла максимума, говорили, что евреи ежегодно выплачивают в казну целых 200 тысяч дукатов.

Помимо обязательных взносов в казну, на еврейскую общину налагались другие многочисленные повинности. Хотя они не были такими обременительными, как денежные выплаты, доставляли немало хлопот и унижений. Так, когда с официальным визитом на Лидо приезжали магистраты для инспекции артиллерии, евреям надлежало за свой счет устроить им пышный прием. И во вторник на Масленой неделе им приходилось устраивать развлечения для синьории. Всякий раз, когда дож в своем дворце давал официальный банкет (а в XVII–XVIII веках Венеция славилась роскошью), они должны были украшать дворец коврами и гобеленами. По случаю визита зарубежного монарха или иного видного деятеля, которого принимали за государственный счет, евреи поставляли всю обстановку для дворца или апартаментов, отведенных знатным гостям. Власти считали, что евреи, торговавшие подержанными вещами, без труда достанут все, что требуется. Учитывая неизбежные амортизацию и дополнительные расходы в виде взяток мелким чиновникам, такие повинности, скорее всего, становились довольно тяжким бременем для общины.

Помимо денежных выплат в казну, евреев облагали и другими, более мелкими, обязательствами. Так, в прошлом они обязаны были ежегодно выплачивать 20 или 25 цехинов церкви Святого Иеремии, в приходе которой находилось гетто. Позже, когда выплату упразднили, они должны были предоставлять церкви все необходимое для модели Гроба Господня, которая каждый год сооружалась перед Пасхой. Во время поста они обязаны были поставлять драпировку для кафедры проповедника. Даже полиция требовала выплат. Когда вступал в должность новый Messere, или Capitano Grande (как назывался начальник сбиров, или полицейских служителей), он наносил официальный визит в гетто. На центральной площади для него ставили кресло. Заняв свое место, он обещал, что будет бдителен, чтобы обеспечить евреям «счастливое (временное) пребывание» в городе. В обмен за такое милостивое заявление к нему подходил представитель Gastaldi и с низким поклоном вручал ему кошель с 60 дукатами.

Община обеспечивала все нужды гетто и платила за все привилегии полуавтономии. Поэтому евреи сами оплачивали, например, освещение и уборку улиц, что в других кварталах осуществлялось за государственный счет. Помимо сборщиков мусора, имелись и другие должностные лица, получавшие жалованье, например секретарь общины или sagatino, то есть мясник, который проводил забой скота в соответствии с требованиями еврейских законов (Галахи). Более обременительной была обязанность содержать привратников, которые выступали в роли тюремщиков. Им платили жалованье и возмещали разовые расходы. Наконец, регулярно раздавали деньги беднякам за счет общины, не считая частной благотворительности. В конце XVIII века такие выплаты в среднем составляли 190 лир в месяц.

Огромные суммы, требуемые для покрытия многочисленных расходов, собирались благодаря внутреннему налогообложению. Право на него было официально получено в 1527 году. Платить обязаны были все от 20 до 60 лет; неплательщикам запрещалось покидать пределы гетто. В период расцвета в венецианской еврейской общине назначали нескольких tansadori, как их называли; они решали, сколько должен заплатить каждый отдельный человек. С этой целью они встречались ежедневно на два часа в течение 45 дней. Заняв должность, они клялись в соблюдении тайны перед ковчегом со свитками Торы. Если кто-либо из них разглашал результаты дискуссии, ему следовало публично попросить божественного прощения в синагоге. Каждые полгода счета просматривали и проверяли два аудитора (избираемые на срок в два с половиной года). В 1685 году ввели новшество. С тех пор каждый из tansadori в отдельности составлял реестр своей оценки имущества каждого отдельного лица. Затем выводилась средняя общая оценка; ⅕ часть от полученной суммы составляло то, что человек должен был заплатить.

Конечно, такие системы подсчетов были явно неудовлетворительными, поскольку учитывали скорее не доход человека, а его расходы. Таким образом, больше приходилось платить щедрым и меньше – расчетливым. Более того, подобные подсчеты трудно было сохранить в секрете. В тесном же гетто, обитатели которого были не только соседями, но и конкурентами, жизненно важным было соблюдение тайны. Поэтому в конце XVII века в Италии получила распространение новая система, основанная на самооценке. Каждый обитатель общины в присутствии нескольких свидетелей (как правило, раввина и секретаря) клал в сундук ту сумму, которую, по его мнению, ему следовало заплатить. Свидетели предотвращали попытки явного мошенничества. Всем, кто пытался уклониться от уплаты налога, угрожали херемом (отлучением). Система cassella, как ее называли (от cassa, то есть «сундук» для сбора взносов), была введена в Венеции в 1699 году. Вначале ее, с одобрения сената, в виде опыта ввели на два года для всех трех «народов». В других городах Италии, например в Падуе и Вероне, эта система получила почти постоянный статус. Однако в Венеции ее сочли недостаточной; и в 1710 году решено было передать вопрос в руки раввинов, которые заключали с каждым обитателем гетто отдельное соглашение. Каждый платил столько, сколько подсказывала ему совесть. Соглашение составлялось без одобрения гражданских властей, что в то время вызвало много неприятных замечаний. В 1722 году, после полувекового эксперимента, ввели другую систему, довольно близкую к оригинальной. Подсчеты снова поручили тайным аудиторам. Ранее максимальный налог, который мог налагаться на отдельного человека, ограничивался 500 дукатами, но позже сумму удвоили. Такое ограничение довольно любопытно, поскольку вступает в противоречие со всеми тогдашними тенденциями. Вплоть до середины XVIII века каждый из трех «народов» существовал автономно в финансовом отношении. В трех группах независимо собирались суммы, которые «немцы», «левантинцы» и «западники» вносили по собственным правилам – впрочем, в целом они оставались очень похожими. И только в 1726 году три группы проживавших в гетто евреев впервые договорились избегать споров. Был сделан первый шаг к слиянию.

Сходная система налогообложения применялась и к иностранцам, что, конечно, было справедливо. Приезжие наравне с местными уроженцами пользовались всеми преимуществами, и общинными, и гражданскими, за которые община так много платила; было правильно, что они участвовали в общих расходах. Вместе с тем общины, из которых они прибывали, также требовали от них взносы. Поэтому в Италии часто возникали стычки по этому поводу. Ни одна сторона не хотела отказываться от своих притязаний. Со всех сторон сыпались угрозы в отлучении; иногда, по отношению к особо упорствующим отказникам, угрозы воплощались в жизнь. Наказанные обращались ко всем видным раввинам того времени, чтобы те разрешили крайне щекотливый вопрос. Венецианская община упорно пыталась взыскивать налог со всех коммерческих операций, которые вели на ее территории «иностранные» евреи, которым соответственно предписывалось вести учет всем своим операциям. В 1736 году и для них ввели систему cassella; всем иностранцам следовало платить определенную долю, от ⅛ до ½ процента, со всех сделок, совершенных ими на территории Венеции. В 1791 году разгорелась ожесточенная ссора между раввинатами Венеции и некоторых других городов. Поводом стала допустимость по иудейским законам принуждения иностранцев к таким выплатам и угрозы херема. С различными общинами на материковой части территории Венеции удалось договориться о взаимном освобождении от таких выплат. Левантийские купцы, подданные Османской империи, платили фиксированную сумму в размере ⅛ процента. И лишь после двухлетнего проживания на территории Венеции они обязаны были платить такой же налог, как и местные евреи. Такое же исключение распространялось и на выходцев с Корфу, которые всегда пользовались привилегиями.

Что касается внутренних дел, еврейская община (или, как ее все называли, Universita degli Ebrei) обладала автономией в определенных рамках. По своему устройству она представляла собой демократию в старом смысле слова, то, что сегодня скорее назвали бы олигархией. Правда, соответствующие тенденции в еврейской общине были выражены не так отчетливо, как собственно в Венеции или любой другой республике Италии эпохи Возрождения[16]. Верховная власть находилась в руках «конгрегации» (большого совета, или «кахал гадоль»), куда входили все главы семей, проживавшие в гетто и вносившие более 12 дукатов ежегодного общинного налога. В XVII веке их насчитывалось немногим более 100 (60 «западников», 12 «левантинцев» и 40 «немцев»). Они составляли примерно ⅙ от общего числа взрослых мужчин. Большой совет позволяет примерно судить о распределении богатства в общине. Время от времени возникало недовольство из-за деспотизма меньшинства над теми, кто не так одарен земными благами, как они сами. Однако сравнительный абсолютизм такой «олигархии» смягчался большим почтением, с каким евреи всегда относились к учености. Это придавало веса раввинам и ученым (и они никогда не стеснялись им пользоваться) в управлении делами общины.

Во главе большого совета, который собирался лишь в крайних случаях или для обсуждения вопросов особой важности, стояли семь Capi или Gastaldi (Parnasim или Memunim, как их называли на иврите), которые вместе образовывали Va’ad Katon, или совещательный совет. Gastaldi представляли венецианских евреев во всех делах с внешним миром. Им передавали правительственные указы; они же в экстренных случаях обращались к властям. Кроме того, по итальянскому обычаю, Gastaldi вмешивались в старинные прерогативы раввинов и исполняли роль судей во внутренних делах гетто. Они же рассматривали гражданские иски, если обе стороны взывали к их решению. Однако их вмешательство в другие дела или принуждение сторон к подчинению их юрисдикции сурово подавлялось гражданскими властями. Даже в этих еврейских судах, по обычаю, каждую сторону представлял опытный адвокат, что, впрочем, от всей души порицали тогдашние раввины. Кто-то из членов совета (в отдельных случаях с одним помощником) выступал в роли Gabbai (податного инспектора, или esattore). Он собирал общинные налоги. Другой член совета служил Gizbar (кассиром) и следил за расходами.

Совещательный совет избирался общим советом каждые два с половиной года тайным голосованием. От участия в голосовании отстранялись близкие родственники кандидатов. Перевыборы допускались лишь один раз, но никому не позволялось занимать пост более пяти лет. На выборах председательствовал один из действующих Capi. Ему помогали два инспектора и секретарь. По три из семи членов совещательного совета представляли испанский и немецкий «народы» соответственно, седьмой был представителем левантинцев. Начиная с 1645 года от каждого «народа» туда назначались по одному дополнительному, почетному Capo; ими становились кандидаты, которых едва не избрали на должность. Таким образом, количество членов совета дошло до десяти. Однако в XVIII веке, когда численность населения сократилась, их количество сократили до пяти. Сходным образом внутренними делами каждого из трех «народов» управлял совет, состоявший из двух старост, двух сборщиков налогов и двух казначеев. Кроме того, каждый «народ» ежегодно выбирал двух Parnase Mezonot, которые надзирали за тем, чтобы пища готовилась по законам кашрута.

Естественно, некоторые евреи были недовольны тем, как ими управляют. Время от времени, начиная с середины XVI века, отдельным лицам запрещали, под угрозой отлучения, вмешиваться в дела общины или обращаться к руководству напрямую по вопросам, которыми занималась община в целом.

Единственным наказанием, с помощью которого община могла добиться подчинения своим законам, было отлучение (херем). Почти всякий важный внутренний указ, связанный с налогообложением или другими вопросами, обычно включал в себя условие, по которому ослушников ждало временное или постоянное отлучение от общины. Как правило, угроза достигала цели; херема боялись все, хотя его условия были общими, и дело касалось лишь совести каждого отдельного человека. Однако иногда отлучение было направлено на конкретного ослушника; в таких случаях оно было действеннее. Наказанный практически исключался из общины. Никто не имел права разговаривать с ним или вступать в какие-либо отношения. Его не учитывали в обычном кворуме для молитвы. Если он хотел жениться, никто не желал проводить обряд бракосочетания; его ребенку не делали обрезания. Если в семье отлученного кто-то умирал, тело нельзя было хоронить в освященной земле. В тот период, когда орбита еврейской жизни была почти полностью ограничена рамками общины, такое наказание было действительно ужасным. Случаи полного исключения практически неизвестны. Видимо, такое наказание и сопровождавшая его церемония внушали благоговейный ужас. Видные представители общины собирались в одной из синагог. Открывали ковчег со свитками Торы. Зажигали черные свечи. Трубили в бараний рог, как в главные праздники иудейского года. Во время этой вселяющей страх церемонии один из раввинов (выбираемый по жребию, чтобы избежать какой-либо личной ответственности) зачитывал вслух ужасные условия наказания (херема), которые потом повторяли по всему гетто.

Духовное руководство, общий контроль над проведением обряда херем, осуществляли представители церкви. Однако в 1561 году патриарх (высший сановник венецианской церкви) уполномочил налагать такое наказание под свою ответственность любых трех раввинов и пятерых из семерых представителей светской власти в общине. Конечно, система без труда приспосабливалась к вмешательству извне. Иногда сурово наказывали за сравнительно мелкие проступки; судя по всему, иногда строгость наказания вызывалась личной неприязнью. Обиженные часто жаловались на представителей власти; иногда такие жалобы становились поводом для снятия столь безрассудно наложенного наказания. В 1581 году, а затем снова, в 1606 году, внутренние власти временно лишили права херема. Наконец, в 1671 году право надзора перешло от патриарха к Cattaveri, которые и так уже управляли многими сторонами жизни еврейской общины. Даже тогда споры не закончились, и внутри гетто продолжались конфликты между представителями светской и церковной власти. В 1752 году противостояние вылилось в настоящий бунт раввинов. 24 января того года, чтобы не произносить приговор, к которому они питали особое отвращение, все пять раввинов вместе подали в отставку, предварительно официально зарегистрировав свой поступок у нотариуса. После них в должность вступил некий Авраам Пасифики; он послушно сделал то, что от него требовалось. Вот любопытный пример конфликта церкви и государства, который не миновал даже гетто.

В одном отношении правительство Венецианской республики находило гетто весьма полезным. По закону евреям запрещалось торговать новыми товарами. В результате торговля подержанными вещами в Венеции сосредоточилась преимущественно в гетто. Естественно, туда отправлялась большая часть украденных в городе вещей для перепродажи. Поэтому власти регулярно приказывали отлучать от общины тех, кто покупал те или иные вещи. На самом деле такие угрозы служили лишь предупреждением о статусе недавно украденных вещей, подобно извещениям, которые полиция рассылает в ломбарды в современных городах. В Государственном архиве Венеции сохранились два тома, содержащие «разрешения на отлучение». В основном они связаны с делами такого рода и датированы 1605–1794 годами. В 1728 году надзор за соблюдением формальностей перешел от прежних инспекторов strazzaria (старьевщиков) к Cattaveri.

В Новом гетто располагались ломбарды, или ссудные банки, которые играли столь важную роль в истории общины. Можно себе представить, как эти банки постоянно осаждала толпа бедных венецианцев с залогами в руках: им требовались совсем небольшие суммы денег на покрытие основных расходов. Именно ради них евреям разрешили проживать в Венеции, и до самого конца они служили официальным предлогом терпимости, выказываемой властями. С годами прибыль, получаемая от банков, упала и в конце концов исчезла совсем. Но содержание таких заведений в интересах бедняков города по-прежнему вменялось в обязанность общине в целом. Со временем из привилегии она превратилась в тяжкое бремя. Процентная ставка снизилась с 12 до 10 процентов, а позже до экономически невыгодных 5 процентов. В течение XVI века количество ссудных банков менялось. В 1573 году, возможно в связи с отменой недавнего указа об изгнании евреев, община предложила пожертвование в размере 50 тысяч дукатов. Эта сумма должна была стать капиталом для содержания двух банков, в которых беднякам давали под залог небольшие ссуды, не превышающие 3 дукатов. Впоследствии к ним добавились еще три подобных заведения. В 1591 году количество ссудных банков равнялось трем. Столько же их оставалось и впоследствии. В то же время всем остальным еврейским общинам на территории Венецианской республики (за исключением лишь Корфу) было приказано разделить бремя по содержанию ссудных банков со столицей. Вплоть до середины XVII века управление банками было сосредоточено в руках немногочисленных богатейших семей. В 1664 году, ввиду серьезных убытков, которые несли такие банки из-за низкой процентной ставки, стало невозможно содержать такие банки как частные предприятия. Поэтому управление ссудными банками перешло к общине в целом. Время от времени в банках брали значительные суммы на обслуживание. Так город Венеция был освобожден от обязанности нести расходы, которые существовали во всех других итальянских городах, по содержанию в интересах бедных Monte di Pieta, или благотворительных ломбардов, за государственный счет.

Вот почему вплоть до начала XIX века банки оставались характерной и неотъемлемой чертой гетто. Уже в 1786 году в официальном своде венецианских законов целый том на пятьсот страниц был посвящен правилам работы банков в гетто и их управлению. Всего, как уже было сказано, их было три. Их различали по цветам и называли «Зеленый», «Желтый» и «Красный». Банки обязаны были предоставлять под залог ссуды в размере до трех или, в исключительных случаях, до шести дукатов. Процентная ставка равнялась 5; к ней впоследствии добавили небольшой первый взнос. Текущую ставку следовало писать на большой доске, которую размещали на видном месте в банке. Для каждой операции требовалось выписать ломбардную расписку, на которой указывали дату, сумму и описание залога. Каждый банкир вносил депозит в размере 5 тысяч дукатов в качестве обеспечения для надлежащего ведения дел. Банки должны были работать в те часы, когда горожане могли проходить в гетто, за исключением суббот, праздников и официальных нерабочих дней. Если последнее условие выполняли неаккуратно, все магазины в гетто закрывали, а обитателям запрещали выходить за ворота; кроме того, на общину налагали крупный штраф. В законе подробно регулировались правила работы банков: предметы, которые можно было принимать в залог; порядок действий на случай пожара или кражи; внутренний контроль над банками; количество служащих, а также ведение счетов. Помимо рядовых служащих-евреев в часы работы в банках должны были постоянно присутствовать несколько клерков-христиан (естественно, за счет евреев), чтобы надзирать за тем, как там ведутся дела.

По истечении 13 месяцев невыкупленные залоги продавались на публичном аукционе на Риальто. Прибыль от продажи шла первым владельцам, в то время как убытки, конечно, несли банки. Навязывание товаров у ворот гетто строго запрещалось; molecchini, как называли тех, кто на это решался, подлежали порке на территории гетто и полугодовому тюремному заключению. В банках община должна была держать капитал в размере 100 тысяч дукатов. Впоследствии обязательную сумму удвоили. Капитал, очень значительный для тех дней, оставался мертвым. Более того, каждый год община должна была вновь пополнять его до требуемого минимума; община же покрывала убытки, понесенные банкирскими домами. С течением времени ежегодный дефицит нарастал. Так, за пятилетний период 1793–1798 годов, несмотря на сокращение оборота, возник пассивный баланс почти в 7 тысяч дукатов на все операции в размере 55 с лишним тысяч дукатов. Банки должны были исключительно удовлетворять требования бедняков-христиан. Бедняки-евреи таким правом не обладали; они не участвовали в прибылях учреждения, которые должны были содержать их единоверцы ценой таких неимоверных расходов!

Конечно, жизнь в гетто была сосредоточена вокруг синагог, хотя ни в коем случае не ограничивалась ими. Именно они образовали главную цель паломничества для всех гостей города. По одной старинной легенде, несколько еврейских мест поклонения, развалины которых еще долго оставались заметными, существовали на Джудекке в раннесредневековый период. Там молились проживавшие на острове левантийские купцы. Несомненно, во время короткого периода с 1366 по 1395 год официальной еврейской общине, которая должна была ссужать деньги, позволили содержать эти синагоги. Естественно, после изгнания евреев из Венеции в 1395 году их молельные дома пришли в упадок. В 1408 году евреям, жившим в городе, запретили проводить богослужения в домах, принадлежащих христианам. В 1426 году устройство синагог снова запретили. Конечно, тем, кто приезжал в Венецию по делам, приходилось довольствоваться тайными неофициальными богослужениями. По торжественным случаям, например на еврейские праздники, они возвращались в Местре, где существовало разрешенное еврейское поселение со всеми необходимыми учреждениями и где (по свидетельству путешественника, посетившего остров в 1483 году) имелась красивая синагога.

Когда из-за войн и беспорядков на материке евреи, жившие в Местре, вынуждены были искать убежища в Венеции, им снова разрешили там селиться, но богослужения были запрещены по-прежнему. Исключение составляли большие праздники 1513 года, когда власти дали на то разрешение. Даже после того, как община утвердилась в Венеции и евреям отвели отдельный квартал, запрет на богослужения был подтвержден особо. По особым случаям венецианским евреям по-прежнему приходилось ездить в синагогу в Местре. Однако в новых условиях подобное нетерпимое отношение было невозможным. Видимо, изменение политики началось после отмены указа об изгнании евреев 1527 года, так как год спустя в гетто основали старейшую из венецианских синагог. Еще до конца XVI века собственный молельный дом появился у каждой из различных национальных групп в венецианском гетто. У немецких евреев, представлявших самую многочисленную группу, синагог было несколько. Различия между ними особой важности не представляли; даже произношение на иврите, которое повсеместно служило водоразделом между евреями-ашкенази и сефардами, было одинаковым. Все они следовали итальянскому варианту произношения. Конечно, желание сохранить гимны, обычаи и порядки предков делало раздельные богослужения естественными. Таким образом, ни о каком расколе речь не шла. Необходимо также помнить, что еврейское население гетто настолько разрослось, что о том, чтобы ходить в одну синагогу, не могло быть и речи. В то же время строительство одной большой синагоги было бы воспринято властями города как богохульство. Проблему решали с помощью нескольких частных синагог. Вначале богатые семьи устраивали их у себя в домах; иногда они получали квазипубличный характер. Во всех или почти во всех таких синагогах богослужение велось на немецкий лад, ведь численность их прихожан намного превышала численность всех остальных групп в гетто, хотя немецкие евреи и не превосходили других в богатстве и общей значимости.

Венецианские синагоги в целом, как и культовые сооружения всех христианских религиозных организаций в Венеции, назывались scuole, то есть «школы». Данный термин восходит к простонародному немецкому Schul. Он подчеркивает, пусть и косвенно, образовательную сторону еврейских молельных домов. В Венеции, как и в других местах на северо-востоке Италии, синагоги строились по одной и той же архитектурной модели. Здание длинное и узкое, с рядами скамей, разделенных посередине проходом. С восточной стороны, по обычаю, размещали ковчег со свитками Торы. Но кафедра располагалась не посередине, как обычно, а строилась высоко у западной стены. Попасть туда можно было по лестнице из двух маршей, по одному с каждой стороны. Женщины сидели отдельно, на галерее, за закрытой решеткой.

Старейшая венецианская синагога, Большая немецкая синагога (Scuola Grande Tedesca), была основана в 1529 году, хотя сейчас в ней уже не проводят регулярные богослужения. Она расположена в дальнем углу Нового гетто, первого квартала, выделенного для еврейских банкиров, многие из которых были выходцами из Германии. Указанием на ее старину может служить то, что там никогда не поют знаменитый гимн Шломо Алкабеца, посвященный встрече субботы, «Леха доди» («Выйди, друг мой»), поскольку синагогу основали до того, как был сочинен этот гимн. Хотя другие венецианские синагоги, более подверженные внешнему влиянию, в конечном счете позволили его исполнение, в Большой немецкой синагоге исполнение этого гимна никогда не допускалось. Хотя здание неоднократно увеличивали и ремонтировали, оно по-прежнему сохраняет первоначальный облик.

Вскоре оказалось, что места недостаточно; и в 1532 году семья Кантони основала неподалеку от первого второй молельный дом того же обряда, что и первый. Scuola Canton, как ее называли, отличалась особой величественностью; по своему стилю она значительно превосходит остальные венецианские синагоги и с архитектурной точки зрения, и с точки зрения убранства. Ее капитально отремонтировали в 1859 году. Помимо этих двух, сохранилась заброшенная итальянская синагога с колоннадой; на табличке снаружи имеется траурная надпись в память разрушения Иерусалима. Ее основали в 1575 году, но свой нынешний облик она обрела лишь в следующем столетии.

Прошло совсем немного времени после отселения «левантийских» и «западных» евреев в Старое гетто, и они также обзавелись синагогами, где богослужение велось по их традициям. Две синагоги, богослужения в которых отличались лишь в мелочах, стояли фасадами друг к другу на противоположных сторонах маленькой Campiello delle Scuole. Обе они основаны в середине XVI века, хотя впоследствии перестраивались. Scuola Spagnuola, где многие беженцы-марраны впервые знакомились с настоящим иудаизмом, была основана в 1584 году. В 1635 году ее увеличили и отремонтировали под руководством Лонгены, самого видного венецианского архитектора своего времени, чья величественная соборная церковь Санта-Мария делла Салюте (воздвигнутая у входа на Гранд-канал в благодарность за избавление города от чумы 1630 года) является одной из главных достопримечательностей Лагуны. Та синагога была самой большой и самой величественной из всех имевшихся в Венеции; она свидетельствует о богатстве и вкусе культурных прихожан, которые ее соорудили. Внешняя простота резко контрастирует с величественностью интерьера и общим замыслом архитектора; она служит наглядным доказательством скромности и непритязательности, какие вынуждены были в тот период демонстрировать евреи в своих отношениях с внешним миром. Это здание, где сейчас находится официальная синагога еврейской общины, довольно неудачно реставрировалось в 1838 и 1894 годах. Напротив него стоит Scuola Levantina, возведенная примерно в то же время, хотя впоследствии перестроенная. Из всех венецианских синагог, отличающихся своеобразием и красотой, именно она больше других сохраняет свое характерное обаяние. Кафедра представляет собой шедевр резьбы по дереву; впереди находятся характерные изогнутые колонны (их форма повторяет форму колонн в Храме Соломона) и два огромных канделябра в форме рогов изобилия. Потолок слегка уступает в красоте. В этой синагоге по сей день проводятся будничные богослужения. На первом этаже размещается местное отделение Scuola Luzzatto, где читают лишь поминальные молитвы. Изначально там находилась одна из многих частных синагог в Венеции (богослужения в которых велись по немецкому обряду). Ее в XVII веке в собственном доме основал представитель семьи Луццатто. В XVIII веке, когда оказалось, что здание в аварийном состоянии, синагогу перенесли на нынешнее место. Еще одна частная синагога прекратила свое существование; это Scuola Meshullamim, принадлежавшая семье Мешуллам (дель Банко). Ее снесли во время перестройки Нового гетто в 1896 году; сохранился лишь старинный портал, увенчанный соответствующей надписью на древнееврейском языке. Только он напоминает о существовании синагоги и о славе семьи, которая ее основала. От Scuola Cohanim, которую основали и содержали представители семьи Коэн, не осталось даже этого. Последний из частных молельных домов, который исчез, назывался Midrash Vivanti. Его в 1853 году основал Якоб Хаи Виванте. Синагогу содержали главным образом на деньги от сдачи внаем мест и частных пожертвований, поскольку обычные налоги шли на покрытие общих долгов общины. Число мест было строго ограничено; обладание постоянным местом считалось завидной привилегией. Поэтому места считались личной собственностью тех, кто их занимал; они переходили по наследству от отца к сыну, а иногда завещались. То же относилось к членству в одном или двух существовавших в гетто религиозных братствах.

Религиозная жизнь венецианских евреев была сосредоточена в синагогах. Их посещали не только по субботам. Каждое утро до рассвета обитателей гетто будил сторож религиозного братства (хевра) «Шомерим ла-Бокер» («Стражей утра»), которые ходили от дома к дому, стучали в двери и призывали обитателей вставать. Через несколько минут они собирались в синагоге, слабо освещенной сальными свечами, и пели особые гимны до начала основного богослужения. Однако не они приходили в синагогу раньше всех; за некоторое время до них, за час или больше до рассвета, там собирались члены общины «Плакальщики Сиона». Они босиком усаживались на землю, чтобы при мерцании светильника, в котором всегда поддерживался огонь, исполнять особые плачи по падению Иерусалима. Постепенно синагога наполнялась; все больше верующих приходили туда молиться. На рассвете начиналось утреннее богослужение. Молитвы читались с полувосточным рвением; их произносили все, в разительном противоречии с хладнокровным отправлением тогдашних христианских богослужений; «не торжественно, отчетливо и по порядку, – как выразился один гость-англичанин в 1608 году, – а с помощью все более громких завываний, неразборчивого рева, как будто звериного рыка,». По завершении службы многие оставались в синагоге, чтобы учиться, поскольку в еврейской жизни учение с незапамятных времен ассоциировалось с религией. Опоздавшие должны были принимать участие в богослужении, как и те, кто пришел рано. В каждой синагоге имелась азара – преддверие, в котором размещались опоздавшие, пока не собирался кворум, достаточный для молитвы. Таким образом избегали беспорядка во время богослужения – явное доказательство того, что шум, отмеченный некоторыми наблюдателями-христианами, был вызван избытком рвения, а не отсутствием набожности, как им казалось. На утреннюю молитву сходились все обитатели гетто. Поэтому все необходимые объявления, как светского, так и религиозного толка, зачитывали вслух перед тем, как все расходились. Когда служба заканчивалась, несколько человек, выбранных раввином в качестве дежурных (Ma‘amad), собирали деньги на благотворительные цели и выполняли прочие поручения.

Богослужение вел платный кантор (Hazzan или Canta-rino), которому помогал помощник кантора (Mezammer). Кроме того, в каждой синагоге имелось по два служки, на плечи которых возлагалось большинство мелких общинных дел. В числе прочего они должны были временами выступать в роли nonzolo, или общинных плакальщиков.

Раввина едва ли можно причислить к должностным лицам синагоги. Городской раввинат обычно присваивал подающему надежды ученому звание помощника (Haber) после его женитьбы, в возрасте 18–20 лет. По обычаю, церемония происходила в субботу, в сопровождении ученой беседы; новичок должен был давать подходящие ответы на задаваемые ему вопросы. Обращение «рабби», «учитель» было редкостью по отношению к человеку до достижения им 30-летнего возраста: все обязанности раввина он мог принять лишь через десять лет. Семь старейших раввинов города образовывали официальный раввинат; место председателя переходило в порядке старшинства. В этом качестве они санкционировали издание новых трудов, выносили вердикты согласно иудейскому праву во всех подотчетных им делах. Часто им приходилось отвечать на обращения и запросы из других городов. Однако ревностная бдительность властей, с одной стороны, и светского руководства общины (Gastaldi), с другой стороны (как мы уже видели, светские власти общины исполняли роль независимого арбитражного суда), не позволяли итальянским раввинатам проявлять большую власть, за исключением чисто религиозных вопросов. Их лишили даже права херема, хотя они по-прежнему обязаны были оглашать такое решение. В 1616 году члены венецианского раввината торжественно договорились противостоять дальнейшим посягательствам на их авторитет со стороны светских властей. Впрочем, не похоже, чтобы они добились хотя бы малейшего успеха.

Звание раввина было почетным. Исполнение священных функций считалось благословением, а не бременем; за это не позволялось брать деньги. Если раввин был богатым купцом, ему не нужно было зарабатывать на жизнь своей ученостью. Отдельные раввины получали плату, выступая канторами в синагоге, обучая в одном из многочисленных религиозных братств гетто или даже произнося проповеди, – в тот период чтение проповедей не всегда относилось к сфере деятельности раввина. Однако в качестве раввинов они не получали ничего. И только в период упадка венецианского гетто несколько ослаб «любительский» и ученый статус раввина и появилась платная должность Rabbino Maggiore. Назначение нового Haber, первый шаг к званию раввина, считалось местной прерогативой. Однажды Исаак Леви, внук Леоне да Модены, получил такое звание в другом городе, потому что местный раввинат ему отказал (по его словам, из зависти). Последовал долгий спор, результатами которого главный герой остался недоволен. Благодаря тому случаю скудная иудейская автобиографическая литература обогатилась еще одним трудом.

Проповедь в Италии к тому времени имела четкую структуру даже в самых маленьких общинах. В Венеции особенно ценили красоту проповедей. Во всех синагогах регулярно произносились речи; но официальные проповеди читались в Scuola Spagnuola, поскольку она была самой большой. Привилегией на проповедь в Субботу покаяния, между Новым годом и Судным днем, обладала Scuola Grande Tedesca. В случае смерти кого-либо из членов общины, отличавшегося особыми ученостью и набожностью, читали особые поминальные проповеди, которые обычно повторялись через месяц и через год после даты смерти. Обычным временем для еженедельной проповеди были часы перед дневным субботним богослужением. Как правило, проповеди читали на итальянском языке с вкраплениями иврита; хотя в Левантийскую синагогу иногда приглашали ученых гостей с Востока, которые обращались к собравшимся на ладино, а в общине «западников» проповеди обычно произносили на португальском языке. Однако замечания проповедника обычно делались на иврите; и в течение долгого времени именно на иврите издавались те проповеди, которые их авторы хотели увековечить, – например, проповеди Леоне да Модены и Мозеса Альфаласа[17].

Различные ученые гетто остро конкурировали за то, кого из них выберут проповедовать; у каждого счастливчика появлялись завистники. Чтение проповеди считалось привилегией для самых красноречивых, но не обязательно для самых ученых. Поэтому проповедник (который получал ежегодный гонорар в размере ста дукатов) редко был официальным раввином. В других местах Италии, как, несомненно, и в Венеции, следовали христианскому обычаю, когда на кафедру ставили песочные часы, чтобы напомнить проповеднику о регламенте; правда, многие сомневались в допустимости применения песочных часов в субботу.

Примечателен широкий спектр проповедей, которые читали в гетто. Они отражали ассимиляцию иудейской и итальянской культур, столь характерную для тамошней жизни. В проповедях цитировались не только еврейские, но и древнегреческие, латинские и итальянские классики. Аристотеля и даже Виргилия цитировали почти с таким же почтением, что и Мишну или Маймонида.

Венецианские евреи славились своим красноречием; послушать проповеди в синагогах часто приходили и христиане. В дни расцвета гетто в число слушателей одаренного проповедника часто входила городская элита – священники, иностранные посланники, патриции, а иногда даже приехавший с визитом принц. Чаще всего гости восхищались, хотя их отношение не всегда было дружеским. Однажды, в середине XVII века, некий монах по имени Лукосино так возмутился услышанным, что отправился к властям с доносом. Городские власти издали указ: ни один еврей не имеет права проповедовать, если среди слушателей присутствуют неевреи. Кроме того, евреи в своих проповедях ни при каких обстоятельствах не имели права касаться вопросов веры. Однако, судя по всему, этому распоряжению подчинялись не слишком строго. В 1663 году Филип Скиппон, англичанин, посетивший Венецию в ходе кругосветного путешествия, слушал в гетто проповедь об Иакове. В своих записях он отметил любопытную подробность: голова проповедника была покрыта. Уже во второй половине XVIII века, когда обстановка радикально изменилась во многих отношениях, в гетто снова стали приходить католические священники и патриции, если ожидалась проповедь особенно красноречивого оратора.

Каждую субботу религиозная жизнь достигала своего пика. Во второй половине дня в пятницу гетто начинало меняться. Постепенно стихали шум и суета будних дней. Соседние с гетто улицы заполнялись фигурами в красных шляпах, которые спешили домой. За час до заката трубач, специально нанятый для такой работы, подавал сигнал в Новом гетто, и все заканчивали дела. Одновременно раввины собирались вместе и обходили гетто, дабы убедиться, что к дню отдыха сделаны все приготовления. Те же формальности повторялись через полчаса и через три четверти часа, когда делалось последнее предупреждение. Затем все лавки закрывались; верующие шли в синагоги. На следующие двадцать четыре часа вся деловая жизнь замирала. Банки не работали; окна в домах были закрыты ставнями. Какими бы срочными ни были потребности любого нееврея, ему бесполезно было приходить в гетто за деньгами. По тогдашним законам в субботу еврея даже не могли вызвать в суд.

Хотя евреям в целом запрещено было нанимать слуг-неевреев, властям хватило человечности разрешить исключение по субботам. Правда, такими особыми слугами могли быть только мужчины. Они зажигали свечи, разводили огонь и выполняли другие необходимые дела, традиционно запрещенные в тот день евреям. В подобном разрешении с особой жестокостью отказывалось в Папской области. В течение всего дня по гетто бродили бедняки-христиане, которые кричали: «Chi vuole appriciare il fuoco?»[18] За эту мелкую услугу их награждали корками и крошками хлеба, поскольку в день отдыха передавать деньги запрещалось. Таким образом, суббота оставалась идеальным временем отдыха, которое разнообразили лишь обычные церемонии, частые уроки и продолжительное богослужение в синагоге.

Еврейский год достигал своей кульминации во время осеннего празднования Нового года и Судного дня. Вскоре после этого наступал Праздник кущей. Гетто расцвечивалось и зеленело шатрами, которые повсюду воздвигались на улицах. Последний день праздников, Симхат Тора, постепенно превратился в нечто вроде карнавала, когда снималось напряжение после серьезности предыдущих недель.

Синагоги, украшенные богатыми драпировками и ярко освещенные, держали открытыми всю ночь. В гетто приходили многочисленные патриции и представители знати с женами, чтобы посмотреть украшения. Девушки и молодые замужние женщины надевали маски и переходили из одной синагоги в другую. Внутри разыгрывались крайне веселые сцены. Исполняли особые гимны, некоторые из них на величественные старинные испанские мелодии, вывезенные с Пиренейского полуострова беженцами. Тем временем собравшиеся пытались возместить недостаток инструментальной музыки, повторяя за музыкантами все движения. Однажды по случаю праздника Испанская синагога наняла оркестр. Однако из-за этого произошла такая давка, в которой пострадали как евреи, так и христиане, что пришлось вызывать стражей порядка. Единственным инструментом, против которого возражали власти, был орган, поскольку он слишком напоминал службу в христианских храмах. Впрочем, оркестр стал уникальным явлением; эксперимент больше не повторяли.

С незапамятных времен венецианские евреи хоронили своих мертвецов на острове Лидо, на плоском песчаном берегу, позже ставшем популярным курортом, который защищает Венецию от волн Адриатики. Здесь уже в 1386 году правительство уступило двум евреям, выступавшим от имени всей общины, клочок земли возле бенедиктинского монастыря. Именно там устроили место последнего упокоения для евреев. Два с половиной года спустя евреям разрешили обнести участок простой оградой, чтобы избежать частого для того времени осквернения могил. Позже всех умерших в Венеции евреев хоронили на кладбище в Местре. Однако после возрождения венецианской общины евреев снова начали хоронить на Лидо. Первоначальный участок неоднократно расширяли – в 1578 году и позже. Во время войны с Турцией в 1671 году на острове Лидо появились военные укрепления, а кладбище закрыли, впрочем, ненадолго. Именно там, под кипарисами, евреи продолжали хоронить своих покойников вплоть до недавних времен, на одном из самых живописно расположенных «домов жизни» в мире (современное кладбище, открытое ближе к концу прошлого века, находится буквально в нескольких шагах от старого). Здесь похоронены все великие фигуры венецианского гетто: Элия Левита, Леоне да Модена, Симоне Луццатто и многие другие. Большинство эпитафий на иврите; местные стихотворцы сочиняли их в искусной и сложной форме древнееврейского стихосложения, принятой в то время, хотя для современных ушей кажется, что подобная форма едва ли годится для такой торжественной цели. Многие эпитафии составлены на испанском или португальском языках; в некоторых случаях их венчают дворянские гербы, которые носили марранские семьи на Пиренейском полуострове. На многих надгробных плитах имеются и другие официальные символы. Так, на надгробии некоего Коэна изображены руки, раскинутые в жесте пастырского благословения. На надгробии Леви изображен кувшин, поскольку покойный был наделен привилегией омывать руки священнослужителя перед тем, как тот благословлял собравшихся. Несколько эпитафий, настоящие лингвистические диковинки, составлены сразу на нескольких языках; строфы приводятся то на иврите, то на итальянском, то на испанском. Такой прием кажется сейчас скорее уловкой, чем проявлением почтительности. На некоторых надгробиях мрамор остался таким же белым, а буквы на нем – такими же ярко позолоченными, как в тот день, когда они были выбиты.

Все набожные евреи считали своим долгом проводить покойного до места его последнего упокоения – или пройти за гробом хотя бы часть пути. На носилки с телом раввина или ученого человека клали экземпляры составленных им книг. Если человек погибал насильственной смертью, гроб покрывали его окровавленной одеждой. Особо выдающихся покойников вначале несли в ту синагогу, где он молился в течение жизни, и клали на катафалк, после чего проводили поминальную службу. Оттуда все еврейское население провожало покойника к воротам гетто. Там, в сопровождении не менее десяти плакальщиков из числа его близких людей, тело перевозили на Лидо в гондоле. Позже такой способ перевозки вызвал некоторое замешательство раввината. Раввины долго спорили, можно ли пользоваться такими средствами перевозки, если похороны проходят, например, в праздничный день. В Государственном архиве Венеции сохранилась карикатура XVII века. На ней изображены еврейские похороны. Карикатуру рисовал какой-то досужий клерк, не слишком почтительно относившийся к еврейским обычаям. За всеми приготовлениями к похоронам надзирал специальный орган, Hebrat Gemillut Hasadim, приданный каждой общине; он копировал последнюю «милость», о которой патриарх Иаков просил своего сына. Некоторые оставляли распоряжения, чтобы их тела впоследствии доставили в Палестину и захоронили в освященной земле. В таких случаях погребение на Лидо считалось временным.

О приеме и развлечении гостей гетто заботились особо. В определенных пределах гости могли рассчитывать на чью-то личную щедрость. Однако в Тревизо в XV веке глава конгрегации доставал из урны билеты; арендаторы домов, на которые выпадал жребий, обязаны были приютить бедных путешественников. Нечто подобное в то время существовало и в Венеции. Однако позже, когда община разрослась и гетто наложило некоторые ограничения, такая система стала невозможной. Поэтому в гетто появился приют, или хекдеш (буквально «имущество, выделенное на нужды благотворительности»), наполовину больница и наполовину постоялый двор, где бесплатно принимали бедных странников на несколько дней. Приют содержался на добровольные благотворительные взносы; иногда служка обходил дома жителей и собирал благотворительные взносы. Перед отъездом путника снабжали едой и мелкими деньгами, чтобы он мог добраться до соседнего города. За это отвечало общество Hebrat Zedah la-Derek. В исключительных случаях чужестранцев также снабжали рекомендательным письмом, подписанным всеми раввинами общины. Подателя письма характеризовали с самой лучшей стороны в расчете на щедрость единоверцев. Так поступали в особенности с теми, кто хотел собрать денег на приданое дочери, выкупить плененного родственника и т. п. Для путников побогаче в каждом итальянском гетто имелись постоялые дворы или гостиницы. Самая известная гостиница в венецианском гетто начиная с 1792 года располагалась в здании на территории Старого гетто, хотя в гетто имелись и другие постоялые дворы. Перед заселением каждый путник должен был получить разрешение от Esecutori alla Bestemmia, в чью задачу входило не допускать в гетто неверных. Конечно, именитые посетители, например раввины из Святой земли, могли рассчитывать на гостеприимство отдельных обитателей гетто, невзирая на общую тесноту. Многие богатые обитатели даже соревновались за право принимать таких гостей у себя во время их пребывания в Венеции.

В Венеции, как и в других местах, система школьного образования отличалась широтой и всеохватностью. Самые богатые нанимали своим детям наставников, иногда обладавших значительной ученостью. Они жили в домах у своих учеников. В число изучаемых предметов входили не только древнееврейский язык и иудаика, но и итальянский, а в некоторых случаях и латынь. В расписание обычно включали музыку и танцы; как ни странно, их часто преподавали люди, славившиеся своими раввинистическими познаниями! Довольно часто объяснения к урокам давались в стихах, и на иврите, и на местном языке. Не были забыты великие классики итальянской литературы – Данте, Петрарка и Ариосто; в гетто их знали так же хорошо, как и за его пределами. Фундаментальные философские труды классиков были доступны как в оригинале, так и в переводах на древнееврейский язык. Такое разностороннее образование было доступно не каждому ребенку. Тем не менее в гетто существовала неплохая система образования задолго до того, как мысль о всеобщем образовании распространилась повсеместно. Каждый «народ» содержал собственную школу, в которой могли бесплатно учиться все дети, как мальчики, так и девочки.

Разумеется, посещение школы не считалось обязательным; однако в принуждении не было необходимости, поскольку мысль о недопустимости образования для детей была совершенно чуждой евреям, в каких бы скромных обстоятельствах они ни жили. В поразительно современном духе количество учеников в классах тщательно регулировалось. Самых нуждающихся учеников в школе кормили. Общество «облачения голых» распределяло одежду среди беднейших учеников, а также нуждающихся учителей. Ежегодно проводили благотворительный сбор денег на празднование Хануки. Конечно, такое публичное образование, по сути, не было чисто религиозным, хотя изучение религии считалось основополагающей нравственной обязанностью. Даже в публичных школах преподавали не только иудаику, но и местный язык. Поэтому в тот период, когда повсюду распространялась неграмотность, в гетто неграмотность считалась явлением исключительным, если вообще существовала.

Учеба не прекращалась с достижением совершеннолетия. Образование для взрослых считалось у евреев самим собой разумеющимся за несколько столетий до того, как нечто подобное появилось во внешнем мире. При каждой синагоге имелись добровольные объединения, создаваемые с целью учебы. Для таких объединений величайшие ученые того времени регулярно комментировали классические иудейские тексты. Иногда богатые энтузиасты устраивали у себя дома нечто вроде высших учебных заведений; для преподавания приглашались известные ученые. Занятия в одной из таких импровизированных академий, основанной богачом Калонимусом Бельградо, проходили в саду, под открытым небом. Уроки проводились каждый вечер; обучение входило в число немногих занятий, разрешенных по субботам.

В начале XVII века в небольшом городе Конельяно за счет венецианской общины основали талмудическую академию (иешиву). Ученики съезжались туда со всей Италии, особенно из Папской области, где еврейскому образованию чинили препятствия. Если ученики продолжали образование без перерывов, они учились бесплатно; вот прототип бесплатного университетского образования, которое в большинстве стран и по сей день служит просто идеалом.

Общества в защиту образования составляли лишь небольшую часть целой системы сходных добровольных объединений, которыми была пронизана вся общественная и религиозная жизнь гетто. Многие общества создавались с чисто духовной целью: для поста, покаяния и вечерней молитвы, чтобы избежать божественного гнева и ускорить приход Мессии. Помимо них, многие объединения создавались и в гуманитарных целях. Как уже упоминалось, в гетто существовало Hebrat Malbish ‘Arumim, которое обеспечивало одеждой бедных учеников публичных школ. Еще одно общество, Hebrat Somek Nofelim, вносило за бедняков арендную плату. Hebrat Mattir Assurim поддерживало и в случае необходимости освобождало посаженных в тюрьму за долги; Hebrat Zedah la-Derek помогало бедным странникам собраться в путь; Hebrat la-‘Aniyye ha-‘Ir выступало в роли местной охраны для своих нищих. Существовали общество помощи роженицам и общество по обрезанию младенцев мужского пола. Во всех случаях нужды несчастные могли рассчитывать на помощь соседей в том или ином качестве. Если человек заболевал, утешать его приходили члены общества Hebrat Bikkur Holim, «Братства посещения болящих». Когда человек умирал, одно общество приглашало плакальщиков, другое же устраивало похороны. Почти не было таких экстренных случаев, которые оказывались непредусмотренными.

Не все такие объединения существовали на благотворительные взносы. Некоторые из них соответствовали скорее современным обществам взаимопомощи. Стоит отметить среди них «Общество по наделению невест приданым» (Hebra de cazar orphaos), возникшее в общине «западников». Оно было основано в 1613 году, когда правила одобрили Cinque Savi alla Mercanzia[19]. В общество входили пятьдесят членов, каждый из которых обязан был внести 50 дукатов. Среди первых участников, помимо уроженцев Венеции, было много выходцев из марранских общин Пизы, Гамбурга, Амстердама и даже Лиона. Членство было бессрочным и передавалось по наследству от отца к сыну; иногда его передавали по завещанию. Бенефициариев набирали из всех крупных сефардских общин того времени, даже издалека, из Цфата и Белграда. Дочери обедневших членов общества имели преимущественное право пользоваться его благотворительностью; других выбирали путем голосования. Самые удачливые получали приданое в размере 300 дукатов золотом; другие – серебром. Среди выбранных единогласно в XVII веке была дочь одного маррана, сожженного в Риме, «в знак освящения его имени», а также некая новообращенная Эстер, «дочь Авраама, отца нашего», которая впоследствии погибла мученической смертью – отдаленные отголоски какой-то неясной забытой трагедии религиозного преследования.