Помоги проекту - поделись книгой:
На Волге венгр подружился со шведским ссыльным Адольфом Винбланом, ставшим его верным товарищем в дальнейших приключениях. Они вместе начали мутить татар, подбивая их на восстание против царской власти. Заговор раскрыли, но друзьям удалось скрыться, причём не куда-нибудь, а прямо в Петербург. В столице бунтовщиков опознали, арестовали и в декабре 1769 года сослали в прямом смысле слова на край света – на Камчатку.
Восемь месяцев двое европейцев добирались до Большерецкого острога. В этом дальневосточном форпосте цивилизации под командой престарелого капитана Григория Нилова служили 70 гарнизонных солдат и жили 90 штатских, среди которых было много ссыльных. Государственные преступники пользовались полной свободой: они имели оружие и могли ходить куда угодно – бежать с Камчатки было всё равно некуда. Так думали все, но не Бенёвский. Он опять начал разлагать местное население. На это ушло чуть больше полугода, и 27 апреля 1771 года вспыхнул бунт.
Восставшие под руководством Бенёвского, Винблана и бывшего поручика Петра Хрущова убили Нилова, подавили сопротивление гарнизона и захватили весь острог. Бунту провозглашённый «Командиром Камчатки» Бенёвский придал политический характер: все восставшие присягнули на верность цесаревичу Павлу Петровичу и подписали путаное «Объявление в Сенат», клеймившее императрицу Екатерину II и её фаворитов. Погрузив на плоты две пушки, припасы и всю собранную за зиму пушнину, беглецы по реке Большой спустились до океана, где в Чекавинской бухте зимовал галиот «Св. Петр». Бунтовщики овладели кораблём, ломами разбили сковывавший его лёд, и вышли в море. На борту находилось более 70 человек: ссыльные, казаки, солдаты, часть корабельной команды и несколько камчадалов, взятых в качестве рабов. Тяготы плавания скрашивали семь женщин. Началась долгая одиссея камчатских беглецов.
Дорога до Японии заняла два месяца и чуть отрезвила некоторых беглецов. Во время стоянки у необитаемого острова Курильской гряды на галиоте возник заговор уже против Бенёвского. Несколько человек решили свергнуть командира, ещё раз захватить «Св. Петра», вернуться на Камчатку и вымолить прощение. По всем законам жанра заговор был раскрыт, зачинщики приговорены к казни, помилованы, пороты и оставлены на том же острове.
Японцы, не любившие европейцев, доставили на корабль воду и рис, но на берег не пустили. Ещё через месяц «Св. Петр» добрался до острова Формоза (ныне Тайвань). Здесь его встретили совсем уж неласково: отдыхавшую на берегу команду атаковали местные жители. Три человека погибли. Взбешённый Бенёвский приказал из пушек расстрелять прибрежную деревню и сновавшие вокруг корабля лодки.
23 сентября сильно потрепанный штормами «Св. Пётр» бросил якорь в порту Макао. Там беглецы сошли на берег, деньги за выгодно проданную пушнину дали возможность наесться, переодеться и отдохнуть. Ослабленные долгим переходом и резкой сменой климата путешественники стали жертвами тропических болезней, от которых умерло пятнадцать человек. Но ещё больше, чем потеря товарищей, взволновали команду «Св. Петра» известия о том, что Бенёвский представил их губернатору Макао как венгров, подданных польского короля, и решил продать галиот. Судно, предназначенное только для каботажного плавания, и так уже дышало на ладан и путешествие через океан вынести не могло. Тем не менее, беглецы, в том числе даже верный Винблан, взроптали. Новый бунт был подавлен в зародыше: по просьбе Бенёвского губернатор посадил большинство русских в тюрьму. Помариновавшись в жарком застенке пару недель, беглецы согласились подтвердить полномочия своего командира, были помилованы и отпущены. На двух зафрахтованных французских кораблях интернациональная команда пересекла Индийский океан, обогнула Африку и в июле 1772 года достигла Европы. До берегов Франции с Бенёвским добрались 37 мужчин и 3 женщины. Впервые в истории россияне совершили такое длительное плавание вокруг всего Старого Света.
Оставив спутников в маленьком городке Порт-Луи в Бретани, Бенёвский отправился в Париж, где вызвал всеобщее восхищение своими приключениями. Французскому двору венгерский авантюрист, представлявшийся то графом, то бароном, предложил захватить Формозу, Алеутские и Курильские острова. Но план тихоокеанских завоеваний Версаль не заинтересовал, Бенёвскому предложили возглавить другую экспедицию – на Мадагаскар. Войти в состав экспедиционного корпуса его командующий предложил и своим спутникам. Однако согласились далеко не все. Швед Винблан вернулся на родину, 17 человек пешком добрались до Парижа, упали в ноги русскому консулу и попросились домой. Екатерина Вторая, узнав об этом, предпочла покаявшихся ссыльных и бунтовщиков простить, оплатила им дорогу до России и распорядилась без лишней огласки расселить их по дальним губерниям. 11 человек отправились со своим командиром на Мадагаскар.
В феврале 1774-го две с половиной сотни европейцев под командованием Бенёвского высадились на африканском острове и приступили к строительству города Луибура. Венгерский аристократ был у туземцев в авторитете – мальгаши сочли его потомком правившей на острове династии Римини. Бенёвский эти слухи не опровергал, и 1 октября 1776 года старейшины местных племен провозгласили его новым ампансакабе, то есть верховным королём острова. Новый город пользовался популярностью. В его порт всё чаще заходили торговые суда. Это вызывало зависть у губернаторов соседних французских колоний Маврикия и Иль-де-Франса, которые строчили в Париж кляузы на конкурента. Казалось, удача начала отворачиваться от Бенёвского: на Мадагаскаре вспыхнула эпидемия неизвестной тропической болезни, уничтожившая большую часть европейцев, а в Париже скончался Людовик XV, благоволивший венгру. Новый король пожаловал Бенёвскому титул графа, звание бригадного генерала и орден Св. Людовика, но приказал свернуть экспедицию и вернуть остатки корпуса во Францию.
Разочарованный «король Мадагаскара» вернулся в родовое поместье и начал писать мемуары. Но жажда приключений не давала ему сидеть на месте. В Париже он подружился с Бенджамином Франклином, с помощью которого нанял 300 поляков для участия в войне за независимость США. Правда, до Америки граф добрался почти в одиночку – корабли с его войском перехватили англичане. Венгерский авантюрист подал лично Джорджу Вашингтону проект создания многотысячного Американского легиона, но война вдруг кончилась победой США.
Граф вернулся в Европу, где его одолела тоска по Мадагаскару, которым он так славно правил. В Париже было уже не до Африки, и Бенёвский отправился сперва в Лондон, а затем в Балтимор, где умудрился создать англо-американскую компанию по отъёму Мадагаскара у французов. В 1784 году ампансакабе вернулся на остров. Мальгаши его ещё не забыли, и с их помощью он основал новый город, назвав его в свою честь – Мавритания. До Парижа известие о такой наглости бывшего бригадного генерала дошло не скоро. И французский карательный отряд высадился только в мае 1786 года. Французам удалось по тропинке в джунглях обойти укрепления Мавритании и напасть на город с тыла. Во время штурма 23 мая Мориц Бенёвский погиб. Похоронили его рядом с двумя русскими беглецами с Камчатки, остававшимися со своим командиром до гробовой доски. В последний путь их проводил Ваня Утюжанинов, которого ссыльный венгр ещё в Большереченском остроге учил грамоте. Одиссея бузотёра, бунтовщика и авантюриста закончилась.
Как один купец самозванца с императрицей обманул
Екатерина и Пугачёв не были женаты, но однажды их развели. На деньги
Пугачёвский бунт – одна из самых страшных страниц российской истории. Сражения, убийства и грабежи не прекращались более двух лет. Однако и в этой кровавой заварухе находилось место плутовству. Жажда наживы заставляла мошенников переступать через страх перед вожаками противоборствующих сторон.
10 января 1775 года на московской Болотной площади казнили Емельяна Пугачёва и его ближайших сподвижников. После того как несколько голов слетели с плеч, а несколько тел закачались в петлях, огласили приговоры второстепенным участникам восстания. Среди них странно звучало описание вины какого-то купчишки: «Ржевский же купец Долгополов разными лжесоставленными вымыслами приводил простых и легкомысленных людей в вящее ослепление… Долгополова велено высечь кнутом, поставив знаки, и, вырвав ноздри, сослать на каторгу и содержать в оковах». Кто же эти «простые и легкомысленные люди», за обман которых столь жестоко отомстило государство?
21 июня 1774 года Канзафар Усаев, носивший в пугачёвском войске титул бригадира, привёл в ставку царя-батюшки Петра Федоровича пожилого мужичка. Гость отрекомендовался московским купцом Иваном Ивановым и сообщил, что послан от цесаревича Павла Петровича к его царственному батюшке с секретным поручением и подарками. Пугачёв соблаговолил принять посланца с родственной весточкой. Подарки от наследника престола не занимали много места: шляпа с позументом, мягкие казацкие сапоги и лайковые перчатки. В отдельную бумажку были завернуты гостинцы свёкру от великой княгини Натальи Алексеевны – несколько самоцветных камешков, которые, судя по царапинам на гранях, были выковыряны из запонок.
Стоимость всей этой рухляди не имела для Пугачёва никакого значения. Самым важным для него было признание царственности его персоны «посланцем цесаревича Павла» и пропагандистское значение этого. Иванов соглашался подтвердить перед всем честным народом, что узнал в Пугачёве императора Петра III, но сперва просил утрясти старые денежные вопросы: ещё с 1762 года государь Петр III задолжал поставщикам своего двора некоторые суммы. При более детальных расспросах выяснилось, что претензии к претенденту на престол имеет Ржевский купец Астафий Долгополов, когда-то поставивший в его конюшни овса и сена на 700 рублей. За прошедшие 12 лет набежали проценты. Долг составил уже три тысячи.
Пугачёв прекрасно понимал, что перед ним жулик. Его гость ничуть не хуже знал, что имеет дело с самозванцем. Но то, что публичная легитимизация бунтовщика стоит дороже, чем три тысячи награбленных рублей, прекрасно понимали оба. Пугачёв согласился заплатить, а купец, выйдя на площадь, устроил шоу с узнаванием «государя» и передачей ему послания от цесаревича. Собравшийся народ понёс по окрестным сёлам весть, что Павел Петрович ненавидит свою матушку и готов по первому зову своего объявившегося отца повести войска ему на помощь. Пугачёв остался очень доволен этим спектаклем.
Получил ли Иванов (который на самом деле, естественно, был тем самым Астафием Долгополовым) крупную сумму от самозванца, не ясно. Пугачёв, давая показания на следствии, говорил, что расплатился с Долгополовым сполна. Сам Астафий, а вслед за ним и советские историки, утверждали, что Емельян Иванович не поддался на разводку и дал жулику лишь 50 рублей на дорогу. Как бы то ни было, Долгополовская афёра на этом не закончилась.
В 5 часов утра 18 июля какой-то простолюдин постучался в двери петербургского дворца князя Григория Орлова. Принятый хозяином, гость назвался яицким казаком Астафием Трифоновым и сообщил князю, что он представитель большой группы казаков, готовых схватить Пугачёва и выдать его властям. В доказательство он извлёк из-под подкладки кафтана письмо к императрице Екатерине с 324 подписями. Просители были готовы обменять самозванца на высочайшее помилование за участие в бунте и сто рублей каждому из них.
Орлов понял, что у него появился реальный шанс вернуть расположение императрицы: в последние годы любимца Екатерины времён переворота отодвинули от её трона и постели новые фавориты. Вместе с Трифоновым князь отправился в Царское Село. На высочайшей аудиенции простота яицкого казака произвела благодатное впечатление на царицу. Она согласилась простить и наградить тех бунтовщиков, кто отдаст в руки правосудия Пугачёва. Астафий, скромно потупившись, сообщил Екатерине, что сообщников у него больше, чем подписантов письма, – 360, за что был тут же пожалован двумя тысячами рублей.
Специально для поимки Пугачёва была создана Секретная комиссия, состоявшая всего из трёх человек. К Трифонову были прикомандированы капитан лейб-гвардии Преображенского полка Галахов и лечившийся после контузии на турецком фронте майор Рунич. Именно из записок Павла Степановича Рунича, опубликованных только в 1870 году, стали известны подробности этой занимательной истории.
Секретная комиссия имела широчайшие полномочия. Галахов получил собственноручное письмо императрицы об оказании ему любой помощи всеми военными и штатскими чинами. Кроме того, имелся и запечатанный пакет от графа Орлова, который требовалось вскрыть в случае необходимости. В сопровождении двух гренадеров Преображенского полка комиссия отправилась в Москву.
Чтобы поймать Пугачёва, требовались немалые деньги. Вознаграждение заговорщиков составляло 36 000 рублей, да ещё путевые и накладные расходы. В Петербурге Галахову выдали лишь 25 тысяч, остальное он должен был сыскать в Москве. Трифонов божился, что ассигнации казаки не уважают, и требовал, чтобы сумма была в звонкой монете. Во всей Москве необходимого количества наличности не отыскалось. Наскребли лишь 15 тысяч золотом и серебром. 5 августа комиссия, взявшая ещё 10 солдат для охраны денег, двинулась из Москвы в сторону Волги.
Достигнув мест, по которым уже прошлась пугачёвщина, комиссия укрепилась ещё несколькими конниками под командованием поручика Дидриха. В конце августа члены комиссии имели счастье лицезреть, пускай и в отдалении, того, за кем они гонялись. На другом берегу реки они увидели остатки войска бунтовщиков, изрядно потрёпанного генералом Михельсоном в сражении у Чёрного Яра. Казалось бы, Трифонову достаточно громко свистнуть, привлечь внимание своих сообщников, вместе с ними схватить окружённого деморализованным отрядом самозванца и получить положенную награду. Но Трифонов при виде Пугачёва страшно перепугался и заявил, что его сообщники ждут в условленном месте, куда комиссии и следует направляться.
Когда добрались до Саратова, Трифонов наконец-то изъявил желание взяться за дело. Он потребовал двенадцать тысяч аванса, обещая, что через несколько дней со своими людьми привезёт самозванца. Галахов выдать такую сумму Астафию отказался: хитроватый мужик давно не вызывал у него доверия. Тогда Трифонов потребовал вскрыть письмо от князя Орлова. «Государыня Императрица соизволила послать с Оставием Трифоновым всем его 360-ти сотоварищам, яицким казакам, на ковш вина 12 т. рублей золотою монетою, а впредь будут Ея высокомонаршею милостию и больше вознаграждены», – прочитал Галахов. Но даже этот документ не заставил капитана расстаться с казёнными деньгами. Он вручил Трифонову лишь три тысячи рублей и расписку, что выдаст остальную сумму по акту сдачи-приемки Пугачёва.
Трифонов двинулся вглубь заволжских степей. Через несколько дней его ожидания члены комиссии узнали, что Пугачёв схвачен и уже находится в руках генерала Суворова. Трифоновская миссия потеряла всякий смысл. По следам Астафия помчался поручик Дидрих с солдатами. Когда они нагнали заговорщика и сообщили ему новость, Трифонов упал на колени, прочитал благодарственную молитву и с готовностью согласился вернуться к ожидавшим его Галахову и Руничу. Однако на первом же ночлеге он бесследно исчез. Опешивший Дидрих предпринял тщательные розыски по окрестным деревням, но беглец как в Волгу канул. Поручик до того расстроился, что через несколько дней умер от разрыва сердца.
Галахов, спасший от мошенника большую часть казённых денег, отправился с ними в Петербург, а Руничу было поручено командование конвоем схваченного самозванца. Ещё на первых допросах Пугачёва и его генералов выяснилось, что Иван Иванов и Астафий Трифонов – одно лицо, и что на самом деле этот мошенник – ржевский купец Астафий Трифонович Долгополов, ещё в 1760-х разорившийся на винных откупах и объявленный банкротом.
В октябре Долгополов оказался в руках московских следователей. Как это произошло – до конца не ясно. Рунич пишет, что мошенник был задержан в Казани как беспаспортный казак и опознан в тамошней тюрьме одним из пугачёвцев. Другие источники утверждают, что сбежавший с деньгами Долгополов вернулся во Ржев, начал раздавать долги, но был схвачен после поступившей из Москвы ориентировки. Как бы то ни было, но следователи взялись за купчишку тщательно. Их очень интересовало, были ли хоть какие-то реальные основания у Долгополова представляться посланцем цесаревича Павла. Под пыткой Астафий готов был показать всё что угодно, но скоро стало ясно, что он никакой не эмиссар, а просто плут и пройдоха.
Как позже выяснилось, жулик Долгополов был известен многим в Петербурге. Когда Рунич рассказывал эту историю графу Петру Румянцеву-Задунайскому, тот очень смеялся. Оказалось, что он давно знал и купчишку Астафия, и тех многих, кого этот аферист обманул. Больше всего прославленный полководец веселился над своим добрым знакомым и соперником Григорием Орловым, которого так здорово обманул известный всей столице пройдоха.
10 января 1775 года в соответствии с приговором Астафию Долгополову вырвали ноздри, высекли кнутом, выжгли на лице слово «вор» и навечно отправили на строительство укреплений балтийского порта Рогервик. Когда он умер – неизвестно, но в 1797 году Астафий был ещё жив. В записи церковно-приходской книги за этот год упоминается, что Долгополов стал крёстным отцом мальчика, родившегося в семье солдата. Это значит, что мошенник пережил не только обманутого им Пугачёва, но и обманутую им императрицу.
Почётный запорожец Джон Пол Джонс…
Плох тот матрос, который не мечтает стать адмиралом. Путь к заветному званию долог, тяжёл, но поступателен – от чина к чину, от должности к должности. Но авантюрный XVIII век позволял делать головокружительные карьеры, невзирая на табели о рангах и даже на гражданство моряка.
За недолгую жизнь этот человек умудрился «поработать» английским работорговцем, американским корсаром, французским масоном и российским адмиралом
Будущий флотоводец Джон Пол Джонс родился в 1747 году в Шотландии в сугубо сухопутной семье садовника, но море влекло к себе мальчика гораздо сильнее, чем грядки, и в 13 лет он устроился юнгой на торговый корабль. Смышлёный юнец быстро набирался опыта. За восемь лет он дослужился до первого помощника капитана и успел потоптать палубу нескольких кораблей. В их трюмах перевозились разные товары, но зачастую там томился живой груз – африканские рабы, предназначавшиеся для американских колоний. В середине XVIII века это был очень прибыльный бизнес. Однако такие доходы не грели душу Пола Джонса, и в 1768 году он решительно сошёл на берег в порту Ямайки, решив вернуться на родину простым пассажиром и начать новую жизнь.
Но море просто так не отпустило Пола: во время рейса от жёлтой лихорадки умерли капитан и его помощник, и молодому пассажиру пришлось встать к штурвалу. Он благополучно довёл корабль в порт, и благодарные судовладельцы назначили его капитаном, разрешили выбирать грузы самостоятельно и пообещали ему премию в десять процентов от прибылей. Молодой капитан был горяч, из-за чего случались громкие скандалы. В Шотландии он был обвинён в смерти подчинённого. Якобы судовой плотник, повздоривший с начальством, был наказан и после этого умер. Оправданный судом, но обиженный, Джонс уехал в Америку. Там он вновь стал капитаном, но на его корабле вспыхнул мятеж, и он лично застрелил одного из зачинщиков. Не дожидаясь судебного разбирательства, он сам списался на берег. Но от моря так просто не уйдёшь…
В 1775 году американские колонии начали войну за независимость. Джонс как истинный шотландец горячо поддержал идею свержения британского ига, получил от новых властей каперский патент и начал охоту на английские суда. Удача способствовала корсару-новичку. Счёт захваченных кораблей под британским флагом пошёл на десятки. Окончательно обнаглев, Джонс стал совершать набеги на шотландское побережье, а из гавани в Белфасте увёл боевой шлюп «Drake». Король Георг III объявил Джона Пола Джонса своим личным врагом и во всеуслышание заявил, что мечтает повесить его дважды: за шею – для смерти и за ноги – для позора. Но море не давало возможности королю осуществить своё желание, оно явно было на стороне корсара. Не сильно противились набегам и подданные его величества – Джонс вёл себя как настоящий джентльмен. Когда его матросы утащили столовое серебро из замка графов Селкирк, капитан лично извинился перед графиней и обязался выплачивать стоимость похищенного из своего жалования. Выплата растянулась на долгие годы.
Власти и население США сделали Джонса национальным героем. Правда, адмиральского звания, о котором он мечтал, ему не дали: свободолюбивые янки припомнили капитану его участие в работорговле. Зато король Франции Людовик XVI, радовавшийся неудачам своего английского коллеги, пожаловал Джонсу золотую шпагу с бриллиантами и орден Военных заслуг. Прямо из Версаля посол США в Париже Бенджамин Франклин отвёз свежего орденоносца в знаменитую масонскую ложу «Девять сестёр», где корсара бурно приветствовали братья-каменщики.
В 1783 году после признания независимости Штатов Англией каперство было официально запрещено. И Пол Джонс остался не у дел. Он готовился к заслуженному отдыху в Париже, но его вновь потребовало к себе море, на этот раз – Чёрное. Россия воевала с Турцией, и черноморскому флоту крайне недоставало квалифицированных офицеров. Императрица Екатерина II вспомнила об американском корсаре, о подвигах которого была наслышана. В Петербурге сыну шотландского садовника наконец-то пожаловали чин контр-адмирала и отправили на юг. В Причерноморье американец восхитил русских моряков своей лихостью. Ночью на казацкой чайке он подплыл к турецкому флагману и мелом написал на его борту: «Сжечь. Джон Пол Джонс». Резолюция была выполнена. Несмотря на многократное превосходство, турецкий флот был уничтожен. Американца записали в почётные запорожские казаки, заставили выпить горилки с сабельного клинка и подарили красные шаровары, в которых он щеголял на капитанском мостике. Во время штурма Очакова флот Джонса поддерживал с моря сухопутную атаку Суворова. И американец заслужил похвалу русского полководца.
Новый контр-адмирал был совершенно неопытен в интригах. Его успехи помешали карьере начальника дунайской гребной флотилии принца Карла-Генриха Нассау-Зингена, который стал нашёптывать недоброе на ухо светлейшему князю Потёмкину. Черноморского триумфатора отозвали в Петербург, якобы для командования Балтийским флотом. Императрица лично вручила ему орден Святой Анны, но на флот не отправила. Скучавшего без дела адмирала «Павла Джонеса» закрутила светская жизнь, в вихрях которой за каждым его шагом зорко следили недобрые глаза. Как гром среди ясного неба в апреле 1789-го грянуло обвинение адмирала в изнасиловании 12-летней девочки. Американца арестовали, и весь свет как по приказу отвернулся от него. Последним другом Джонса в Петербурге остался французский посол де Сегюр, который провёл собственное расследование. Оказалось, что свидетели «преступления» подкуплены, а «жертва» – профессиональная проститутка, вступавшая в отношения с моряком по взаимному согласию и на товарно-денежной основе. Весь этот заговор был организован и проплачен принцем Нассау-Зингеном. Опороченного контр-адмирала отпустили, но из России он сразу уехал.
Революционный Париж с восторгом приветствовал «борца за американскую свободу». Отставной адмирал уселся за мемуары. Несмотря на скромный возраст (всего 43 года), ему было о чём писать. В США вспомнили о Джонсе только в июне 1792 года, неожиданно предложив ему пост консула в Алжире. Но к новому месту службы бывший корсар даже не успел отправиться. 18 июля служанка нашла его мёртвым – он лежал на постели в мундире русского контр-адмирала. Учредительное собрание Франции встретило известие о его смерти минутой молчания.
Могила Джона Пола Джонса затерялась. Её смогли обнаружить только в 1905 году. В ходе эксгумации обнаружилось, что тело адмирала прекрасно сохранилось – погребальный саван был насквозь пропитан коньячным спиртом. Умершего более ста лет назад моряка снова позвало море – Соединённые Штаты захотели похоронить своего героя на своей территории. Церемония передачи останков была торжественной. В траурном кортеже, возглавляемом самим премьер-министром, шли дипломаты всех стран, кроме Великобритании. Через Атлантический океан русский контр-адмирал плыл в сопровождении эскадры ВМФ США. С воинскими почестями он был похоронен у военно-морской академии в Аннаполисе. Сегодня у его могилы принимают присягу будущие американские адмиралы.
Знаменитая княжна Тараканова, о которой ничего не известно
Она не была дочерью императрицы, сестрой Пугачёва, воспитанницей шаха персидского и даже не утонула в Петропавловской крепости
О галантном и авантюрном XVIII веке написаны сотни приключенческих романов. Неудивительно – эта эпоха способна ещё долго подкидывать головокружительные сюжеты. Девушка без роду-племени, скрывавшая своё настоящее имя, поставила на уши несколько европейских дворов и чуть не взбаламутила всю мировую политику – такую интригу трудно придумать даже самому остроумному романисту.
Достоверно об этой женщине известны только дата и место её смерти, а также описание внешности, оставленное Алексеем Орловым: «Росту небольшого, тела очень сухова, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом тёмно-карие и косы, брови тёмнорусые, а на лице есть и веснушки». Ни дата рождения, ни происхождение, ни даже настоящее имя этой красотки неизвестны. Предполагают, что родилась она между 1745-м и 1753 годами. Современники предполагали, что она дочь то ли нюрнбергского булочника, то ли пражского трактирщика, то ли польского еврея. Имена себе она придумывала сама, чаще всего добавляя к ним пышные титулы, и использовала их за свою недолгую жизнь великое множество. Княжной Таракановой её впервые назвали в печати спустя 20 лет после её смерти…
Первые упоминания о будущей претендентке на русский престол появились в европейских сплетнях и пересудах в конце 1760-х годов. Юная красавица, явно с пониженной социальной ответственностью, бороздила Европу, с лёгкостью перемещаясь из страны в страну, кружа головы мужчинам и облегчая их кошельки. Девушка была образованна, знала несколько языков, разбиралась в искусстве и обладала светскими манерами, поэтому знатность её происхождения, которым она любила козырять, не вызывала сомнений. Сперва она охмуряла наследников богатых купеческих семейств, но вскоре начала крутить романы с представителями европейской аристократии. Самой завидной её добычей стал 36-летний граф Филипп Фердинанд фон Лимбург-Штирум. Он влюбился в юную авантюристку без памяти, специально для неё купил графство Оберштейн и усиленно предлагал ей руку и сердце. Видимо, спокойная жизнь в заштатном немецком графстве показалась Таракановой (будем называть её так) скучной – жениха она не отталкивала, благосклонно принимала его внимание и подарки, но замуж не торопилась. В 1772 году, незадолго до знакомства с Лимбургом, она впервые назвалась «княжной Володимир». Это искажённое на парижский манер название русского города в вымышленном титуле заставляет предположить, что девушка уже тогда положила глаз на бескрайние просторы Российской империи.
На красавицу со славянским титулом обратили внимание знатные поляки, те, кто проиграл и потерял свои владения в результате недавнего раздела Речи Посполитой. По Европе поползли слухи о том, что в невестах у графа Лимбурга ходит истинная наследница русского престола, дочь императрицы Елизаветы Петровны от её тайного брака с графом Алексеем Разумовским. Сперва новоявленная принцесса отказывалась от публичных комментариев, но слухи множились, и вскоре ей пришлось признать «очевидную истину»: да, настоящая Императрица Всероссийская именно она, а занимающая её законный трон Екатерина II – наглая узурпаторша.
В российских реалиях «княжна Владимирская» разбиралась слабо. И чтобы её не уличили в этом, была придумана красивая легенда. Мама-императрица назвала её Лизой, в свою собственную честь. До девяти лет она росла при дворе любимой маменьки. Пётр III должен был быть всего лишь регентом до её совершеннолетия, но зловредно обманул девочку и забрал корону себе. С помощью верных соратников малютке удалось бежать в Персию, где она получила образование во дворце знатного вельможи. Со своим персидским благодетелем Лиза переехала в Лондон, где их пути почему-то разошлись. Ну а дальше – хождение по европейским дворам, сокрытие своего происхождения и скорбь по поводу положения дел на своей несчастной родине, томящейся под гнётом Екатерины II. Первые известия, дошедшие до Европы о начавшемся восстании Пугачёва, добавили в эту сказку несколько новых штрихов. Вождь восставших – это её старший брат, воюющий за возвращение трона их семейству.
Смешно, но некоторые покупались. Претендентку на престол охотно принимали в знатных домах, ей легко одалживали большие суммы, она завела обширный двор, с которым перемещалась по Европе. Её легенду охотно поддержали обиженные поляки, составившие большую часть её свиты. В 1774 году новости о самозванке дошли до Петербурга. Екатерине, обеспокоенной разгулом в Поволжье своего лжемужа Петра III, очень не понравилось появление ещё одной лжеродственницы. Тем более что Тараканова и поддерживающие её поляки рассказывали всем, что их притязания поддерживают Швеция и Пруссия, и что они собираются писать письмо турецкому султану, призывая того объявить войну незаконной правительнице России. Кроме того, мнимая наследница начала охотно демонстрировать поддельное завещание императрицы Елизаветы, по которому власть передавалась несуществовавшей дочери.
Решать возникшую из ниоткуда проблему престолонаследия пришлось Алексею Орлову, командовавшему русской средиземноморской эскадрой, которая базировалась в итальянском Ливорно. Орлов встретился с Таракановой в Пизе и притворился, что без оглядки влюбился в её красоту. На всякий случай, чтобы в Петербурге не заподозрили чего-то недоброго, каждый свой комплимент флотоводец тщательно согласовывал лично с Екатериной. После долгих уговоров авантюристка согласилась посетить русскую эскадру – Орлов убедил её, что все моряки как один готовы присягнуть ей на верность и отстаивать её права на престол до последней капли крови.
На палубе русского флагмана «Святой великомученик Исидор» выстроился почётный караул, остальные корабли дали в честь «принцессы Елизаветы» артиллерийский салют. Через несколько часов возмутительница спокойствия была арестована, а эскадра, спешно снявшись с якоря, рванула в Кронштадт. Пока флот огибал Европу, дом авантюристки в Пизе тщательно обыскали русские агенты, и весь архив был отправлен в Петербург сухопутным путём.
По прибытии в Россию Тараканову и несколько человек её свиты закрыли в Алексеевский равелин Петропавловской крепости и подвергли тщательным допросам. Вопросы для них составляла сама Екатерина. Несколько сопровождавших авантюристку поляков быстро раскололись и заявили, что никогда не считали её дочерью русской императрицы. Однако сама «княжна Владимирская» не шла на сделку со следствием. Она уже не утверждала, что родилась в императорском дворце, но упорно твердила о своём рождении в Санкт-Петербурге, в каком-то знатном семействе, о бегстве в Персию и прочих приключениях. От этой версии она не отступила даже на исповеди. 4 декабря 1775 года заключённая, чья подлинная личность так и осталась неизвестной, умерла от чахотки, которой заболела ещё в Италии. Тело безо всяких обрядов похоронили во дворе крепости.
Про девушку, оставшуюся в истории как «княжна Тараканова», написано несколько научных монографий и приключенческих романов. Её судьбе посвящены театральные пьесы и художественные фильмы. Но большинство при её имени вспоминают знаменитую картину Константина Флавицкого, написанную в 1867 году: женщина в красном платье, в ужасе закинувшая голову, стоит на кровати в тюремной камере, а вода уже подбирается к её ногам. На самом деле наводнение, затопившее казематы Петропавловской крепости, произошло через полтора года после смерти Таракановой. Ирония судьбы: широкая публика знает о судьбе так и оставшейся неизвестной женщины только то, что на самом деле с ней никогда и не происходило.
Маркиза де Ламбаль, растерзанный ангел благотворительности
Отрезанная голова аристократки стала игрушкой для революционеров и символом мести для роялистов
Джозуэ Кардуччи, Анна Ахматова и Максимилиан Волошин посвящали свои стихи маркизе де Ламбаль. Правда, вдохновляли их не красота и не добродетельная жизнь французской аристократки, а её жуткая смерть от рук разъярённых революционеров.
Мария-Тереза-Луиза родилась в Турине, в семье Луи-Виктора Савойского, принца Кариньяно, близкого родственника короля североитальянского Сардинского и Пьемонтского королевства. О детстве девочки мало что известно. Она росла при дворе в обычной для аристократических семей обстановке. В 1867 году юную принцессу выдали замуж. Хлопотал по поводу брака король Франции Людовик XV, сосватавший за савойскую принцессу своего родственника маркиза де Ламбаля. Жених, занимавший должность великого егермейстера Франции, несмотря на 19-летний возраст славился на всю страну своим беспутством. Его родители надеялись, что красивая и благочестивая жена подействует на молодого супруга положительно, но не срослось. Маркиз де Ламбаль и после свадьбы не прекратил гулять и спустя шесть месяцев такой семейной жизни умер на руках безутешной супруги от сифилиса.
Молодая вдова унаследовала огромное состояние. Она собиралась удалиться в монастырь, но по настоянию свёкра герцога де Пентьевра осталась в его семье, фактически на правах дочери. Вместе со свёкром мадам де Ламбаль активно занялась благотворительностью. И вскоре заслужила в народе прозвище «ангел Пентьевра». Её кандидатура даже рассматривалась среди потенциальных невест будущего Людовика XVI, причём одним из аргументов в её пользу было отсутствие честолюбия и явное нежелание вмешиваться в государственную политику и придворные интриги.
В 1770 году женой наследника французского престола стала австрийская принцесса Мария-Антуанетта. Она быстро подружилась с мадам де Ламбаль, и вскоре после восшествия на престол назначила подругу сюринтенданткой своего двора – на высшую женскую должность в королевстве. Уже через несколько месяцев мадам де Ламбаль, устав от придворных интриг, стала появляться в Версале гораздо реже и почти перестала выполнять свои обязанности. Но крепкую дружбу с королевой сохранила. Именно в это время по Парижу поползли гнусные сплетни о якобы противоестественной связи нелюбимой обществом королевы и её лучшей подруги. Распространявшиеся анонимно памфлеты расписывали якобы царившие при дворе нравы. Их авторы придумали «анандринскую (то есть обходившуюся без мужчин) секту», преступной целью которой было заставить Францию забыть о естественном способе воспроизводства населения. Конечно, главной мишенью памфлетистов была королева, но досталось и мадам де Ламбаль, которую объявили главой секты и присвоили ей титул «Сапфо из Трианона».
Весь этот антимонархический бред не имел под собой никакого основания. Если мадам де Лам-баль и можно было упрекнуть в принадлежности к некой тайной организации, то уж точно не к развратной секте. В конце 1770-х она вступила в женскую масонскую ложу. Для маркизы путь вольных каменщиков, старавшихся улучшить окружавший их мир, был естественным продолжением её занятий благотворительностью. Женские ложи в то время входили в моду в парижском свете, и маркиза быстро сделала карьеру, став в 1781 году магистром всех лож во Франции, живших по так называемому «шотландскому уставу». От этой общественной деятельности в 1780-х годах мадам де Ламбаль отвлекали только проблемы со здоровьем – она часто и надолго уезжала лечиться на английские курорты.
Тем временем во Франции наступила революционная пора. Штурм Бастилии застал маркизу за границей, но она, вопреки здравому смыслу, при первой возможности вернулась в Париж, чтобы помогать королевской семье. Дворец Тюильри заметно опустел – многие придворные эмигрировали. Обязанностей у маркизы стало заметно больше, среди них появились невообразимые прежде, например, следить, чтобы в обслугу дворца не проникали шпионы и провокаторы революционеров. Видимо, де Ламбаль оказалась неплохой контрразведчицей и стала вызывать недовольство новых властей. Так, мэр Парижа Петион заявлял, что «эта маркиза ищет помощи Австрии для подготовки роялистского заговора». А на самом деле мадам де Ламбаль просто помогала семье своей подруги.
Вопреки уверенности парижан она не знала о готовящемся побеге королевской семьи в июне 1791 года. Перед отъездом Мария-Антуанетта пожелала ей спокойной ночи и оставила записку, которую маркиза прочитала только утром. В ней говорилось, чтобы она как можно скорее уезжала из Франции, и выражалась надежда в ближайшем времени увидеться за границей. Мадам де Ламбаль уехать удалось, а королевской семье – нет. Возвращённые во дворец Тюильри король и королева слали маркизе письма, умоляя её остаться в Англии, но она не могла спокойно жить в безопасности, когда над её друзьями нависла смертельная угроза. Осенью 1791 года мадам де Ламбаль вернулась в Париж. Перед отъездом из Англии она, прекрасно понимая, навстречу чему направляется, написала завещание.
Свои обязанности при дворе маркиза исполняла до 10 августа 1792 года, когда вооружённая толпа ворвалась в Тюильри и объявила о свержении монархии. Королевскую семью под конвоем препроводили в замок Тампль, куда вместе с ними отправились шесть придворных дам и два старых лакея. Уже 19 августа революционное правительство решило, что такой штат «гражданам Капе-там», как теперь именовалась королевская семья, не положен. Всех арестованных, кроме Людовика, Марии-Антуанетты и их детей, отправили в разные тюрьмы. Маркиза де Ламбаль попала в тюрьму Ла Форс, где провела последние две недели своей жизни. 2 сентября 1792 года толпы парижан, возбуждённые слухами о готовящихся заключёнными аристократами заговорах, стали громить тюрьмы и зверски убивать их узников. В ночь на третье сентября очередь дошла до тюрьмы Ла Форс.
Подробности смерти маркизы де Ламбаль невозможно установить достоверно. Её убийцы мемуаров не оставили. Даже в письмах и дневниковых записях, датированных той же неделей, пересказываются слухи, ходившие по Парижу. Многие из этих свидетельств использовались контрреволюционной пропагандой, которая явно преувеличивала зверства для возбуждения большей ненависти к Республике. Многие из источников ссылаются на агентов (или попросту слуг) свёкра де Ламбаль – герцога де Пентьевра, якобы находившихся среди толпы убийц. Если свести все показания воедино, то получается жуткая картина.
В тюрьме Ла Форс народный суд возглавлял видный революционер Жак-Рене Эбер. По его приказу уже были убиты несколько десятков заключённых, чьи трупы валялись во дворе, когда двое санкюлотов выволокли во двор мадам де Ламбаль. Последовал допрос, продолжавшийся минуты четыре. Гражданка Ламбаль назвала своё имя, род занятий и заявила, что никогда не слышала об антиреволюционном заговоре. Эбер хмыкнул и предложил ей присягнуть на верность идеям свободы, равенства и братства, а также проклясть короля, королеву и весь монархический режим. Агенты герцога де Пентьевра стали криками убеждать арестантку присягнуть и проклясть, надеясь, что это смягчит её участь, но та отказалась. Она сказала, что поддерживает идеи свободы и равенства, но никогда не признается в ненависти королевской семье, потому что это не соответствует истине и противоречит её совести. Этими смелыми словами маркиза подписала себе смертный приговор. Эбер громогласно постановил: «Освободите эту аристократку». Это был условный сигнал к убийству.
Десятки рук вцепились в маркизу. Первый удар ей нанес саблей по голове бывший помощник парикмахера, а ныне барабанщик милицейского батальона Шарла. Сабля рассекла женщине лоб, и кровь залила её лицо. Позже революционеры утверждали, что при этом ударе из волос маркизы выпало спрятанное там письмо от Марии-Антуанетты, что подтверждало их версию заговора, но текст этого ценнейшего документа никогда и нигде не фигурировал. Так что можно признать это вымыслом. Осуждённую поволокли через горы трупов, раздирая на ней платье. Один из агентов герцога попытался защитить маркизу, призывая убийц вспомнить, что у них у всех есть сёстры и матери. Но его тут же закололи на месте. Несчастную женщину изнасиловали, выбили ей зубы и отрезали груди. Оставшиеся в живых агенты, стремясь закончить страдания жертвы, начали кричать «добейте её», но их заставили замолчать. Мучители привели жертву в чувство и издевались над то ли ещё живой, то ли уже мёртвой женщиной ещё несколько часов. Наконец мясник Гризо ножом отрезал ей голову и вспорол живот. Тело маркизы в буквальном смысле слова разодрали на части.
Утром 3 сентября Париж стал очевидцем жуткого зрелища, которое видели многие и свидетельства о котором гораздо более достоверны, чем о подробностях непосредственного убийства. От тюрьмы Ла Форс двигалась страшная процессия. Впереди шествовал Шарла, нёсший на пике окровавленную голову мадам де Ламбаль. За ним шагал один из убийц, обмотавшийся кишками жертвы и сжимавший в руке её сердце. Одни свидетели писали, будто он кричал, что сегодня на ужин у него будет сердце аристократки, другие – будто он откусывал от сердца куски прямо на улице. За этим революционным каннибалом шёл угольщик, высоко поднимавший на пике, словно флаг, окровавленные лохмотья одежды маркизы. Дальше толпа несла на пиках руки, ноги и другие части тела недавней сюринтендантши двора её величества. Эта демонстрация долго с хохотом разгуливала по центральным улицам Парижа, пока кому-то не пришла в голову остроумная мысль дать и королеве возможность насладиться этим восхитительным зрелищем…
Мадам Лебель, вдова известного художника, увидев это шествие, в ужасе заскочила в цирюльню знакомого парикмахера на улице Кордери, но буквально следом за ней туда же ворвались окровавленные демонстранты. Они потребовали от куафёра, чтобы он привёл голову маркизы в вид, соответствующий придворному протоколу. Дрожащий парикмахер отмыл волосы от крови, завил и припудрил их. На лицо он наложил румяна. После этого голову опять водрузили на пику, и толпа направилась к замку Тампль. Внутрь демонстрантов не пустила охрана, но они знали, что королевская семья содержится на втором этаже, и стали подымать голову своей жертвы к каждому окну, до которого могли дотянуться. За одним из этих окон действительно находилась комната Марии-Антуанетты. Увидев за стеклом голову своей подруги, королева, всегда отличавшаяся редким хладнокровием, в первый и последний раз в своей жизни упала в обморок…
Что стало с останками маркизы де Ламбаль, доподлинно неизвестно. Вроде бы полицейский комиссар приказал похоронить всё, что осталось от тела, на кладбище Воспитательного дома. Но родственники ни сразу после убийства, ни после реставрации монархии не смогли отыскать могилу. Поговаривали, что правую руку мадам де Ламбаль преподнесли Робеспьеру на некоем торжественном ужине в честь сентябрьских убийств, но это уже явно относится к области вымыслов.
В 1795 году, после термидорианского переворота, началось расследование ужасов сентября 1792 года. Новая власть хотела доказать, что массовыми убийствами руководили оплаченные якобинцами провокаторы, но эта версия не нашла достоверных подтверждений. К области фантастики относятся и заявления, что убийство маркизы де Ламбаль носило ритуальный характер. Якобы высокопоставленная масонка могла разоблачить лидеров революции, среди которых было немало братьев-каменщиков, и те распорядились замучить её с соблюдением неких оккультных обрядов. На самом деле ужасная смерть госпожи де Ламбаль, а также ещё почти трёх тысяч человек, убитых в те сентябрьские дни, стали следствием возбуждения самых низменных инстинктов толпы, опьянённой собственной безнаказанностью и чужой кровью.
Загадочная смерть в замке Тампль
Удалось ли спастись маленькому сыну обезглавленного короля – неясно до сих пор
Во Франции периодически раздаются голоса о необходимости причислить к лику святых погибшего в тюрьме малолетнего короля Людовика XVII. В его участи много параллелей с судьбой цесаревича Алексея, сына Николая II: счастливое детство во дворце, лишившая отца трона революция, заключение, смерть в застенке, слухи о чудесном спасении, идентификация останков по ДНК…
27 марта 1785 года в семье короля Франции Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты родился второй сын, названный Луи-Шарлем. Отец обрадовался появлению на свет мальчика гораздо меньше, чем его старшему брату, родившемуся четыре года назад. Похоже, король не считал младенца, в первую минуту жизни получившего титул герцога Нормандского, своим отпрыском. Он записал в дневнике: «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Всё прошло так же, как и с моим сыном». Поговаривали, что любвеобильная королева прижила ребёнка от одного из своих кавалеров.
Если скандалы в королевской семье и вспыхивали, то они не выходили за пределы личных покоев. Луи-Шарль рос окружённый вниманием и заботой. Мать в нём души не чаяла. «Это очень добрый и чувствительный ребёнок, – писала она воспитательнице мальчика. – Он очень хочет быть хорошим, но это не всегда ему удаётся… Любит выдумывать то, чего нет… Всем хорошим, что достаётся ему, спешит поделиться с сестрой… Обожает всё красивое… Всегда выполняет то, что обещал… Иногда очень упрям – предпочитает принять наказание, но не просить прощение…» Маленький принц был трудолюбив, сам ухаживал за розами в саду Версаля, к пяти годам, выполняя данное маме обещание, освоил азбуку, перешёл к изучению иностранных языков.
Многое в судьбе Луи-Шарля изменилось в 1789 году. 4 июня от чахотки, семейной болезни Бурбонов, умер его старший брат, и четырёхлетний принц был провозглашен дофином, то есть официальным наследником французской короны. А ещё через месяц грянула революция.
В начале новой эпохи жизнь в Версале двигалась по старому распорядку, но с каждым месяцем обстановка во дворце становилась всё нервозней. В июне 1791 года Людовик XVI со всей семьёй попытался покинуть Францию. После провала побега королевское семейство перевезли в парижский дворец Тюильри и усилили надзор за ним. Монархия из абсолютной превратилась в конституционную, в связи с чем Луи-Шарля «понизили» в титуле от дофина до королевского принца Франции. Провозглашение республики 22 сентября 1792 года отменило и этот титул. Вся семья вчерашнего монарха теперь именовалась просто гражданами Капетами по фамилии прародителя их династии Гуго Капета. Бывший король, королева, их дочь Мария-Тереза, сын Луи-Шарль и сестра Людовика мадам Элизабет были под конвоем отправлены в парижский замок Тампль, превращённый в тюрьму.
Среди революционеров нашлось немало желающих расправиться со всей королевской семьёй. Сперва настала очередь отца – Людовика XVI гильотинировали 21 января 1793 года. В тот же день в Тампле мать, встав на колени, присягнула сыну как королю, а эмигранты-роялисты во главе с младшим братом казнённого монарха графом Прованским провозгласили восьмилетнего мальчика королем Франции под именем Людовика XVII. Некоторые историки предполагают, что этот поступок графа Прованского был своеобразной провокацией. Он сам имел виды на престол, и теперь его отделял от короны, пускай пока и виртуальной, всего лишь мальчик. Провозгласив племянника королём, хитрый дядя специально подбрасывал поленья в огонь революционной ненависти к ни в чём не повинному ребёнку и подталкивал фанатичных республиканцев к его казни. В течение месяца Людовика XVII признали королём Франции все европейские монархии, а также США.
16 октября 1793 года казнили Марию-Антуанетту, а 10 мая 1794-го на эшафот поднялась мадам Элизабет. В Тампле остались двое осиротевших узников – 16-летняя Мария-Тереза и 9-летний Луи-Шарль. Держали их раздельно, причём условия заключения становились всё более строгими.
Расчёт графа Прованского частично удался: призывы расправиться с детьми раздавались всё чаще. «Что такое один ребёнок, когда речь идёт о спасении Республики? Разве те, кто удавил бы в колыбели его пьяницу-отца и его шлюху-мать, не поступили бы самым лучшим образом, который только можно вообразить? – верещал в своей газете Папаша Дюшен, кровожадный революционер Эбер. К счастью для маленьких узников Тампля, определяли их судьбу более разумные личности, понимавшие, что королевские дети – прекрасные заложники, да ещё и обменный фонд в случае, если в плен попадёт кто-то из видных революционеров.
Пока же власти Французской республики занялись перевоспитанием маленького гражданина Ка-пета. Ещё с лета 1793 года мальчика окончательно разлучили с матерью и поручили присмотр за ним бездетному 57-летнему сапожнику Антуану Симону и его жене, убеждённым республиканцам. Революционная чета поселилась в Тампле, в одной комнате с маленьким королём. Существуют разные мнения по поводу того, как относились Симоны к Луи-Шарлю. В качестве доказательства их заботы о нём приводятся представленные ими в Конвент счета за игрушки и птичек для мальчика. С другой стороны, в воспоминаниях стражников Тампля и Марии-Терезы рассказывается, что Симон много пил, а по пьяному делу заставлял Людовика XVII петь «Карманьолу», кричать «Смерть королям!», курить трубку и пить вино. Когда мальчик отказывался, сапожник жестоко бил его. Луи-Шарлю постоянно угрожали гильотиной, доводя ребёнка до обмороков. Симон сам рассказывал, что приводил в Тампль проституток, специально, чтобы «развратить Волчонка». В то же время именно Симон по заданию своего друга Эбера заставил Луи-Шарля подписать «показания» о том, что Мария-Антуанетта укладывала с собой сына в постель и развращала его. Корявые буквы подписи «Луи-Шарль Капет» под этими «показаниями», так непохожие на аккуратный почерк дофина в версальских прописях, – последний сохранившийся его автограф.
В январе 1794 года мальчик лишился даже таких опекунов – Симон отказался от работы в Тампле, так как она мешала его общественной деятельности в коммуне Парижа. Полгода за ребёнком никто не присматривал, стража только выдавала ему скудную еду. Сидевшая в той же тюрьме сестра видела младшего брата раз в несколько месяцев: «Это было неслыханным варварством – оставить бедного восьмилетнего ребёнка в полном одиночестве, под замком, в комнате с решётками на окнах… Он лежал в постели, в которой бельё не менялось в течение полугода… вши покрыли его всего… Нечистоты оставались в комнате… окно было забито наглухо, и в комнате было невозможно оставаться из-за отвратительного запаха… Часто ему не давали света; бедняжка буквально умирал от страха в темноте, но никогда ни о чём не просил…»
После термидорианского переворота 27 июля 1794 года условия содержания чуть улучшились, но истощённый ребёнок уже безнадёжно деградировал. В начале 1795 года осматривавший его хирург Дезо докладывал Конвенту: «Я нашёл ребёнка идиотом, умирающего, жертвой самой низкой бедности, полностью заброшенное существо, опустившееся от самого жестокого обращения». Правительство Директории имело на узника Тампля виды: судя по всему, их лидеры планировали восстановить во Франции конституционную монархию и управлять страной от имени малолетнего Людовика XVII.
Маленький король стал очень многим мешать. Республиканцы понимали, что если Луи-Шарль умрёт, то о восстановлении монархии не может быть и речи. Ждал смерти племянника и граф Прованский, которому не терпелось объявить королём самого себя. 8 июня 1795 года Луи-Шарль Капет скончался. Было объявлено, что он, как и его старший брат, умер от чахотки. В Париже сразу заговорили, что мальчика отравили.
Пошли и другие слухи: будто маленького короля подменили на какого-то немого мальчика, и в Тампле умер именно этот несчастный двойник. Приводились и «неопровержимые доказательства». Полумрак в камере Луи-Шарля устроили специально, чтобы проверяющие не заметили подмены. Редкие посетители недаром отмечали молчаливость малолетнего узника – он был немой. Врач Дезо, который мог заметить подмену при вскрытии, скончался за несколько дней до смерти Людовика – наверняка он был отравлен. Хотя Мария-Тереза содержалась в той же тюрьме, её не пригласили на опознание трупа брата. Подобных аргументов становилось всё больше. Многие из них легко опровергались: например, Дезо умер после посещения холерного барака, причём одновременно с ним скончались ещё несколько врачей, не имевших никакого отношения к Тамплю. Но вздорные слухи опровергнуть практически невозможно.
Поделиться книгой: