Помоги проекту - поделись книгой:
Одним из исторических персонажей, разбудившим фантазию Маккалли, некоторые считают калифорнийского разбойника Хоакина Мурьету, отрезанную голову которого за деньги показывали публике в 1853 году. Однако этот головорез и конокрад мексиканского происхождения напоминает Зорро лишь тем, что якобы раздавал часть награбленного беднякам. С таким же успехом прототипом Зорро можно считать Робина Гуда или множество других исторических и литературных персонажей с имиджем благородных разбойников. Гораздо больше общего с историей Зорро у человека по имени Уильям Лампорт.
Основными источниками для изучения биографии Лампорта являются его показания перед судом инквизиции в Мексике в середине XVI века. Трудно сказать, что в них правда, а что – фантазии подсудимого, но в любом случае жизнь этого исторического персонажа не менее увлекательна, чем приключения Зорро. Уильям Лампорт родился в Ирландии в купеческой семье в 1611 году. Католическая Ирландия тогда находилась под властью протестантской Англии, и набожных ирландцев сильно притесняли из-за их религии. Молодой Уильям получил хорошее образование сначала в Дублине, а затем в Лондоне. Но во время учёбы в британской столице угодил за решётку за распространение католических памфлетов. С помощью родительских связей ему удалось выбраться из тюрьмы, но юный Лампорт предпочел за лучшее покинуть родные края. Он подался в пираты и с 1627 по 1629 год разбойничал в водах Атлантики.
Списавшись на берег, он успел повоевать под французскими знамёнами с засевшими в Ла-Рошели гугенотами, а затем решил продолжить изучение наук в Ирландском колледже, расположенном в испанском городе Сантьяго де Компостелла. Ехал он не на пустое место. В Валенсии жил его старший брат, францисканский монах. В то время католическая Испания, старинный недруг Англии, всячески поддерживала ирландских единоверцев. Беглецы с Зеленого острова пользовались в Испании почти всеми правами коренных жителей. Их охотно брали на государственную и военную службу.
Судя по тому, что после окончания колледжа Лампорт хвастался знанием 14 языков, учился он неплохо. Применить свои знания он решил на уже знакомой ему военной стезе: в 1633 году записался в один из трёх ирландских полков испанской армии и поехал усмирять мятежные Нидерланды. Нелёгкая военная судьба занесла молодого Уильяма на фронты Тридцатилетней войны. В сентябре 1634 года, во время битвы со шведами при баварском Нёрдлингене, лихой вояка обратил на себя внимание всесильного графа-герцога Оливареса, правой руки испанского короля Филиппа IV. Узнав, что молодой ирландец, помимо воинских навыков, владеет ещё и множеством языков, Оливарес нашёл ему работу при своём дворе. По одним источникам, Лампорт стал его штатным пропагандистом, по другим – выполнял секретные и деликатные поручения графа-герцога и даже самого короля. Для этого он счел необходимым изменить своё имя на испанский манер – Гильен Ломбардо. Ирландец продолжил обучение в мадридском колледже Сан-Исидроу. Изучал математику, геометрию, астрономию и астрологию, в высшем обществе Мадрида слыл интеллектуалом. Рассказы о бурной личной жизни Лампорта, скорее всего, не соответствуют действительности. В Мадриде он познакомился с Анной де Кано-и-Левия, и они стали жить вместе. Брат-францисканец корил Уильяма за то, что они с Анной живут не венчанными. Но, судя по всему, любовь для Лампорта значила больше, чем церковные условности. Пара ждала ребёнка, когда им пришлось расстаться.
В конце 1630-х годов граф-герцог Оливарес обрёл такую власть, что стал фактически править от имени короля. Подчинив себе метрополию, он обратил взгляд на испанские колонии. За океаном дела обстояли не лучшим образом. Особо беспокоила Оливареса Мексика, откуда ему постоянно доносили о возможном антииспанском восстании. Граф-герцог сменил тамошнего вице-короля, а с новым назначенцем решил отправить в Америку своего надёжного соглядатая. Выбор пал на Лампорта. Его личная жизнь не могла препятствовать делам государственной важности, и ирландец, попрощавшись с любимой, в 1640 году отправился в Новую Испанию, как тогда называли Мексику.
Прибыв в Америку, Лампорт обнаружил там чуть ли не революционную ситуацию. За полтора века испанского владычества креолы, потомки завоевателей и первых переселенцев, стали считать себя коренными американцами. Им очень не нравилось, что все административные должности в Мехико занимают присланные из Мадрида аристократы, не имевшие представления о реальном положении местных дел. Первым вице-королём Новой Испании из креолов был маркиз Кадериета, родившийся в Перу. С ним креолы связывали определённые надежды, но именно его и сменил маркиз Вийена, приплывший в 1640 году на одном корабле с Лампортом. Недовольство креолов заменой «своего» на «пришлого» усиливалось обстоятельством европейской политики: в 1640 году Португалия восстала против владевшей ею Испании. Королём нового мятежного государства стал Жуан IV, приходившийся дальним родственником дону Вийена. Недоброжелатели сразу обратили внимание на то, что новый вице-король Мексики подозрительно благосклонен к португальским купцам, предоставляя им льготы и преференции.
Обо всём этом Лампорт исправно информировал Мадрид. При этом далеко не всё попадало в его обширные донесения. Судя по сохранившимся бумагам ирландца, он прекрасно изучил общественные настроения в Мексике, установил контакты с представителями самых недовольных слоев населения и сам стал готовить заговор. Опираясь на труды одного из первых историков и просветителей Нового Света Бартоломе де Лас Касаса, Лампорт отрицал право испанской короны владеть заморскими территориями. Он собирался поднять на борьбу за независимость всех недовольных: креолов, угнетённых индейцев и чернокожих рабов. В сохранившемся проекте его декларации о независимости, сочинённом более чем за сто лет до документов американской и французской революций, провозглашаются равными в правах все жители Мексики, вне зависимости от рас и имущественного положения. Обязательным было только одно условие – участие в борьбе за независимость. Те, кому свобода от Испании не нравилась, могли убираться в свою Европу.
Себя самого скромный Лампорт видел императором: его должны были избрать на этот высокий пост благодарные жители новой Мексики. Заранее готовя будущую избирательную кампанию, Уильям даже начал распускать слухи, что является внебрачным сыном прежнего испанского короля и сводным братом Филиппа IV, так что имеет некоторые права на престол. Будущий монарх даже придумал себе величание: «Долгой жизни дону Гийену, нашему императору, нашему королю, нашему освободителю, Вива!» и сочинил письма от имени своего Величества к монархам Франции и Португалии с просьбой о поддержке.
Бурными фантазиями Лампорт занимался гораздо больше, чем конспирацией. О его революционных идеях знали не только недовольные креолы и индейцы. В 1642 году он посвятил в свои планы некоего капитана Мендеса, который тут же побежал доносить о вольнодумце. Удивительно, но в офисе вице-короля его кляузой не заинтересовались. Видимо, её сочли попыткой провокации мадридского шпиона Лампорта против дона Вийена. Тогда неугомонный Мендес побежал к инквизиторам, которые оказались более внимательны к его доносу. 26 октября 1642 года Гильен Ламбардо был арестован, а все его бумаги конфискованы.
Государственные преступления никак не относились к компетенции инквизиции, но мексиканские защитники веры землю носом рыли, чтобы поднять свой престиж в глазах властей. В конце концов, они нашли в бумагах Лампорта явную ересь: он, основываясь на Библии, доказывал незаконность рабства и объявлял высокородных испанцев-христиан и чернокожих язычников равными перед лицом Господа. Радостно заскрипел механизм неспешного церковного следствия. Лампорт пытался объяснить свои кощунственные записи секретными делами государственной важности, но в 1645 году умер граф-герцог Оливарес и ирландец лишился единственного возможного покровителя. Узнику тюрьмы инквизиции были предоставлены перо и бумага. В заключении он писал не только свидетельские показания, но и философские письма, и даже религиозные псалмы, которые пополняли пухлые тома его следственного дела.
За восемь лет отсидки о Лампорте в Мехико совсем было забыли, когда вдруг в конце 1650 года он громко напомнил о себе. В предрождественскую ночь он вместе со своим сокамерником Диего Пинто Бравой совершил дерзкий побег из тюрьмы инквизиции, окружённой двумя стенами, причём замки на воротах остались запертыми. В Мехико зашушукались, что беглецы не могли обойтись без помощи колдовства. О Лампорте снова заговорил весь город. Пропагандистский эффект от побега усилил сам ирландец, в первые часы после освобождения расклеивший на видных местах рукописные прокламации, обличавшие инквизицию. Одну из листовок он повесил на дверь кафедрального собора. Это был плевок в лицо мексиканским инквизиторам.
Гуляли беглецы недолго. Через несколько дней Лампорта схватили прямо в Мехико, который он и не думал покидать. Пинто Браво сразу после побега уехал из столицы, но тоже был пойман спустя несколько дней. Из его показаний стало ясно, что беглецы обошлись без помощи потусторонних сил. Выкрученным из стены шурупом Лампорт долго царапал оконную раму, пока не смог выдернуть из неё решётку. Из железного прута от кровати он сделал небольшой ломик, а из деревянной потолочной балки и простыней – некое подобие лестницы. В ночь перед Рождеством охрана тюрьмы явно ослабила бдительность. Вынув решётку, беглецы выбрались во внутренний двор тюрьмы, с помощью ломика открыли засов на воротах, а потом ухитрились снаружи вновь его закрыть. Внешнюю стену они думали преодолеть с помощью лестницы, но та оказалась слишком коротка. Помог мексиканским монте-кристам каменный выступ на половине высоты стены. Сперва они залезли на него, а потом, укрепив на нём лестницу, перебрались через стену. На улицу они спустились по связанной из простыней веревке.
Уильям Лампорт провёл в тюрьме ещё девять лет. В 1659 году он был приговорён судом инквизиции за ересь и колдовство к смертной казни через сожжение на костре. Аутодафе было массовым, на площадь Лампорт в кандалах брёл в компании с несколькими товарищами по несчастью. Но даже в последние минуты жизни он обманул инквизиторов, лишив их удовольствия спалить себя живьём. Стоя на поленнице и наблюдая, как палач поджигает костры с другими осуждёнными, Уильям ухитрился ослабить веревки, которыми был привязан к столбу и удавился на железном обруче, охватывавшем его шею.
Сегодня статуя Уильяма Лампорта установлена в мемориале «Ангел независимости», посвящённом борцам за свободу Мексики. Его революционные идеи изучают учёные-историки. Но абсолютное большинство знают о невероятных приключениях мексиканского ирландца по подвигам Зорро.
В конце XIX века мексиканский историк Рива Палассио изучал архивы инквизиции и натолкнулся на следственное дело Лампорта. Помимо науки Палассио занимался сочинением приключенческих романов, и история жизни ирландского мексиканца нашла отражение в книге, одна из глав которой называлась «Lobo et Zorro» («Волк и лиса»). Книга большого успеха не имела, но три десятилетия спустя попала в руки отставному американскому военному корреспонденту Джонстону Маккалли. Тот как раз писал приключенческую повесть «Проклятие Капистрано». Красивое слово «Зорро» он сделал именем главного героя, приключения которого очень напоминали биографию Лампорта. Они оба вели двойную жизнь, боролись за независимость Мексики, издевались над католическими священниками, совершали головокружительные побеги из мест заключения. Вышедшая в 1919 году первая повесть о Зорро имела сумасшедший успех. За литературными новинками зорко следили первые кинопродюсеры, и уже через год Зорро блеснул из-под чёрной маски ослепительной улыбкой Дугласа Фэрбенкса.
Киноуспех литературного героя подстегнул перо Джонстона Маккалли, и до своей смерти в 1958 году он сочинил несколько десятков книг о Зорро. После его кончины литературную франшизу подхватили другие авторы. Новые книги и комиксы о приключениях Зорро продолжают выходить по сей день. А знаменитые и не очень актёры, воплотившие его образ в кино, могли бы составить неплохую банду. По количеству и разнообразию приключений Зорро давно обогнал своего прототипа, но одно их отличие, судя по всему, сохранится навсегда: смерть на костре инквизиции знаменитому герою в чёрной маске явно не грозит.
Афанасий Ордин-Нащокин, «русский Ришелье»
За полвека до Петра I он боролся со Швецией, строил русский флот и рубил окно в Европу на берегах Невы
В начале XVIII века Пётр I железной рукой «Россию поднял на дыбы», проведя в стране необходимые реформы. Они были осуществлены ценой огромных жертв и тяжелейшего надрыва, от которого Россия долго не могла оправиться. За несколько десятилетий до этого примерно такую же программу преобразований, но безо всякой крови пытался осуществить первый канцлер русского государства Афанасий Ордин-Нащокин.
По семейному преданию, корни рода Нащокиных тянутся из европейского Средневековья. Якобы ещё в начале XIV века некий итальянский герцог Величка приехал на Русь служить тверскому князю Александру Михайловичу. От него и пошли Нащокины. Европейская знатность на Руси не котировалась, поэтому потомки герцога думных чинов не достигали и считались худородными. К началу XVII века одна из ветвей разросшегося семейства потомков итальянца, носившая фамилию Ордины-Нащокины, проживала в городке Опочке близ Пскова. Там в 1605-м (а может, и в 1606-м) появился на свет мальчик Афанасий. Жила семья небогато, но отец не поскупился на образование сына. Приходской священник обучил мальчика грамоте, какой-то поляк, осевший в Пскове, преподал азы польского, немецкого и латинского языков. С помощью другого нанятого учителя Афоня освоил начала математики и геометрии.
Службу Афанасий начал в 15 лет, когда отец отвёз его в Псков и записал в тамошний полк. Ордин-Нащокин в продвижении по служебной лестнице не мог опираться, подобно многим другим, на знатность происхождения. Карьеру он делал только благодаря своим личным качествам, уму и образованности.
В начале 1640-х Ордины-Нащокины перебрались в Москву, и вскоре Афанасий Лаврентьевич получил первое серьёзное поручение. В 1642 году его направили на русско-шведскую границу для утрясания вопросов спорных территорий близ рек Меузице и Пижвы. Ордин-Нащокин удивил начальство глубоким погружением в суть проблемы. Он изучил в местных архивах писцовые книги, опросил окрестных жителей и убедил шведов вернуть захваченные ими покосные луга.
После такого дипломатического успеха Ордина-Нащокина перекинули на южные рубежи – в Молдавию, чтобы выяснить, не готовится ли антироссийский союз Турции и Польши. В октябре 1642 года Афанасий Лаврентьевич с тремя помощниками прибыл в Яссы, где развернул настоящую шпионскую сеть. Из столицы Молдавии он узнавал, о чём спорили на польско-литовском сейме и что шептали визири султану в Константинополе. Через полгода наблюдений он посоветовал Москве отправить к султану посольство и дал возглавлявшему его Ивану Милославскому подробные инструкции. В результате замысел антироссийского союза был сорван, Москва обезопасила южные границы от крымских набегов и смогла сосредоточить усилия для противостояния с Польшей. Навыки дипломатического анализа пригодились Ордину-Нащокину и в 1644 году, когда он предсказал невозможность в ближайшее время польско-датского союза против России.
Карьерный рост споткнулся в 1645 году, после смерти царя Михаила Фёдоровича. При дворе Алексея Михайловича Ордин-Нащокин поначалу не нашёл для себя достойного места и уехал в своё псковское имение. Там его застала весть о хлебных бунтах неурожайного 1650 года. Афанасий Лаврентьевич направил в Москву два проекта подавления этих волнений. Документы были по достоинству оценены, и Ордина-Нащокина вернули в столицу.
В середине 1650-х годов Афанасия Лаврентьевича назначили воеводой в Друю, городок неподалёку от шведских владений в Прибалтике. Новый воевода развернул бурную деятельность, в первую очередь дипломатическую. После затеянных им переговоров шведские войска покинули окрестности Друи, в которых хозяйничали уже несколько лет, а жители Риги начали подумывать о преимуществах русского подданства. Из Друи неслись сообщения не только в Москву. Ордин-Нащокин вёл переписку с курляндским правительством, с иностранными послами в Варшаве, принимал у себя австрийского посла. В конце концов ему удалось войти в доверие к герцогу курляндскому Иакову, и 9 сентября 1656 года Курляндия подписала договор о дружбе и союзе с Москвой, став фактически русским протекторатом.
В 1656 году началась война со Швецией. Ордин-Нащокин понимал, как необходимы России выход к Балтике и порты на побережье. Его назначили воеводой города Кокнесе, и он получил в управление всю завоёванную русскими войсками территорию Лифляндии. Ордин-Нащокин считал главным стратегическим противником России Швецию и уговаривал царя замириться с Польшей и объединиться с нею против общего северного противника. Шведские дипломаты с тревогой писали в Стокгольм о планах «русского Ришелье», как они его называли.
Момент казался удачным: против Швеции сложилась коалиция из Речи Посполитой, Германской империи, Дании и Бранденбурга. Ордин-Нащокин убеждал Алексея Михайловича присоединиться к этому союзу. Однако царю Речь Посполитая представлялась не союзником, а противником в борьбе за Украину. Пожаловав Ордину-Нащокину чин думного дворянина, государь поручил ему начать секретные переговоры и «у шведов выговорить в нашу сторону в Канцах (Ниеншанц) и под Ругодивом (Нарва) корабельные пристани и от тех пристаней для проезда к Кореле на реке Неве город Орешек, да на реке Двине город Кукуйнос, что теперь Царевичев-Дмитриев, и иные места, которые пристойны».
20 декабря 1658 года в Валиесаре было подписано трёхлетнее перемирие со Швецией, по которому Россия сохраняла все завоевания в Прибалтике и фактически получала выход к морю. Царь был очень доволен: теперь ему ничего не мешало бороться с Польшей за Украину. Однако торжествовал он недолго. В 1660 году умер шведский король Карл X, а его наследнику условия перемирия не нравились. Россия опять оказалась под угрозой войны на два фронта, и царь приказал спешно заключить мир на любых условиях, отказавшись от всех завоеваний и даже соглашаясь выплатить денежную компенсацию. Все усилия Ордина-Нащокина пошли прахом. Он попросил царя освободить его от участия в новых переговорах, и позорный Кардисский мир со Швецией подписал боярин Прозоровский.
Ордин-Нащокин продолжал убеждать царя, что завоевание Прибалтики важнее присоединения Украины, однако Алексей Михайлович считал по-иному. И «бросил» своего лучшего дипломата на переговоры с Польшей. Пять лет с переменным успехом Россия и Речь Посполитая пытались договориться о будущем Украины и её границах. Наконец 9 февраля 1667 года великий и полномочный посол Афанасий Ордин-Нащокин подписал в деревне Андрусово под Смоленском перемирие сроком на 13 с половиной лет, по которому России передавались Смоленск, Чернигов и вся Левобережная Украина. По предложению Афанасия Лаврентьевича русские дипломаты с объявительными грамотами об этом перемирии отправились в Англию, Бранденбург, Голландию, Данию, Испанию, Персию, Турцию, Францию, Швецию и Крым. С собой послы везли также предложения государям этих стран о дружбе и мире с Россией.
Царь пожаловал Ордину-Нащокину чины ближнего боярина и дворецкого, отдал под его начало Посольский приказ. Летом 1667 года Афанасий Лаврентьевич получил титул «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателя», то есть, говоря по-европейски, канцлера. В его ведении также находились Смоленский разряд, Малороссийский приказ, чети Новгородская, Галицкая и Владимирская и некоторые другие приказы. Ордин-Нащокин стал фактическим главой правительства и вторым человеком в Московском государстве.
Свалившейся на него властью он пользовался умело, чётко наладив работу Посольского приказа. Ко многим европейским дворам были отправлены постоянные представители, например, в Варшаву поехал дьяк Василий Тяпкин «для бытия тамо навсегда резидентом». Не забывал новый глава МИДа и про Восток: в Хиву, Бухару и Индию были направлены посольства. Сведения, полученные от собственных дипломатов, а также другую зарубежную информацию в Посольском приказе анализировали, структурировали и излагали на страницах рукописного бюллетеня «Куранты», издававшегося в единственном экземпляре, – предшественнике типографских газет.
Одним из первых начинаний канцлера было составление Новоторгового устава, определившего основы внешнеэкономической деятельности Российского государства. Документ носил явно протекционистский характер. Отменялись внутренние пошлины и многочисленные сборы для русских купцов, зато для иностранцев пошлины повышались почти в четыре раза. Кроме того, заезжие купцы должны были платить сборы золотом и ефимками, на которые государство устанавливало специально заниженный курс. Полученную таким образом дешёвую иностранную звонкую монету перечеканивали в Москве, отчего казна получала до 30 % прибыли. Ордин-Нащокин заботился и о развитии отечественной промышленности, он всячески поддерживал зарождавшиеся металлургические, стекольные, кожевенные и другие предприятия. Он считал полезным перенимать западный опыт, утверждая, что «доброму не стыдно навыкать и со стороны, даже у своих врагов», и активно зазывал иностранных специалистов для обучения русских коллег. Находившаяся в Москве Немецкая слобода начала быстро расти именно при Ордине-Нащокине.
Канцлер пытался реформировать архаичную русскую армию по европейскому образцу. Он ратовал за сокращение дворянского ополчения, увеличение количества стрелецких полков, активно зазывал на русскую службу иноземных офицеров. Революционным было его предложение ввести в России рекрутскую систему комплектования войск. Попытки реформ предпринимались и в гражданской сфере: Ордин-Нащокин старался ограничить власть самодуров-воевод, создать городское самоуправление.
Ещё в конце 1650-х годов Афанасий Лаврентьевич хотел заложить на Северной Двине корабельные верфи. Тогда этот проект не был поддержан царём. Реальные действия для основания русского флота удалось предпринять только в 1669 году. По указу Алексея Михайловича на Оке под руководством голландского мастера Ламберта Гельта построили трёхмачтовый пинас «Орёл». Общий надзор за корабельным проектом осуществлял Ордин-Нащокин. Правда, семь футов воды под килем «Орлу» испытать не удалось: всего через год непонятную заморскую штуковину спалили разинцы.
Ещё одно поручение царя Ордину-Нащокину осуществить не удалось. Алексей Михайлович потребовал организовать регулярную доставку корреспонденции из-за границы. Реализовать этот проект смог в 1665 году голландец Ян ван Сведен. Тем не менее в школьных учебниках и на почтовых марках основание русской почты почему-то приписывают Ордину-Нащокину.
В Боярской думе многие были недовольны стремительным возвышением худородного провинциального дворянчика. Безграничное доверие царя к Ордину-Нащокину искусно подтачивалось постоянными нашёптываниями недоброжелателей канцлера. Кляузникам было за что зацепиться: Афанасий Лаврентьевич не отличался лёгким характером. Он был очень обидчив, капризен и не любил давать подробные отчёты о своих действиях даже царю. Частенько он чуть ли не шантажировал монарха своей возможной отставкой. В 1669 году, когда Алексей Михайлович вызвал канцлера с переговоров с поляками, Ордин-Нащокин сварливо писал ему: «Мне велено оберегать государственные дела… Не знаю, зачем я из посольского стана к Москве поволокусь?.. Послов ли мне дожидаться, или на время в Москву ехать, или впрямь быть отставлену от посольских дел?»
Кроме того, Ордин-Нащокин считал необходимым строго соблюдать условия заключённого с таким трудом Андрусовского перемирия, а в Москве было много желающих удержать за Россией сверх оговорённого двухлетнего срока Киев, а также хапнуть всю Правобережную Украину. Сторонником такого вероломства был и царь, которого раздражало стремление канцлера исполнить букву договора с Польшей.
Вскоре несговорчивый Ордин-Нащокин лишился постов главы сначала Малороссийского, а потом и Посольского приказов. Весной 1671 года Афанасий Лаврентьевич перестал быть хранителем печати, а в декабре того же года царь отправил его в отставку, и «от всее мирские суеты освободил явно». В начале 1672 года Ордин-Нащокин отправился из Москвы в сторону Пскова, увозя огромный личный архив, который вернулся в столицу только после его смерти. В том же году он в Крыпецком монастыре принял постриг, став иноком Антонием.
В 1676 году умер Алексей Михайлович. Инок Антоний отправил в Москву челобитные с предложениями дипломатического характера, но новый царь Фёдор Алексеевич не обратил на них внимания. Зато через три года в монастырь приехали царские слуги, переодели старого монаха в боярское платье и привезли его в Москву, где начинались очередные переговоры с Польшей. Экспертное мнение опытного дипломата казалось важным молодому царю, но инок Антоний его разочаровал: он был уже слишком далёк от мирских дел. Его вернули в монастырь, где в следующем году он и преставился.
Жизнь и карьера Афанасия Ордина-Нащокина уникальна для допетровской России: он был первым мелким дворянином, ставшим боярином и близким к престолу человеком не благодаря кумовству и блату, а исключительно из-за своих личных качеств. К моменту его смерти маленькому Петру Алексеевичу было всего восемь лет, и он ещё даже не думал, как ему обустроить Россию. Пройдёт несколько десятилетий, и безродные «птенцы гнезда Петрова» под руководством императора осуществят то, что задолго до них начинал первый русский канцлер Афанасий Ордин-Нащокин.
Бабья доля царевны Софьи
До чего же вы несчастные, царевны, – вам законом запрещается любить…
XVIII век в русской истории иногда называют «женским» – с небольшими перерывами сменяли друг друга на престоле Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина II. Перетрясённая до самого основания петровскими преобразованиями Россия уже не очень удивлялась женскому владычеству. Да и что удивляться – прецедент был. В конце XVII века 7 лет фактической правительницей России была царевна Софья Алексеевна.
Участь царских дочек на Руси была незавидной. Перспективы счастливой семейной жизни отсутствовали почти полностью. Выходить замуж за западноевропейских монархов им не давал строжайший запрет переходить из православия в католицизм, а искать женихов среди даже самых родовитых бояр не полагалось по чину. Царевны росли, редко покидая женскую половину царского дворца, а по достижении 20–25 летнего возраста родители сплавляли их в монастыри. Даже грамоте их почти не учили. Зачем? Образование ограничивалось зазубриванием нескольких молитв да обучением премудростям рукоделия.
Софье, родившейся в 1657 году дочери «Тишайшего» царя Алексея Михайловича, судьба готовила такую же участь. Девочка была шестой из шестнадцати детей своего плодовитого отца. Но недаром её имя по-гречески означает «мудрость»: маленькая царевна с юных лет отличалась любознательностью. По её настоятельным требованиям ей выделили персонального учителя. По счастью, им оказался русский учёный и первый профессиональный поэт Симеон Полоцкий. Под его руководством Софья овладела грамотой, иностранными языками (греческим и латынью), начала интересоваться историей. Из книжек, хранившихся в царской библиотеке, она узнала, что в мировой истории встречались монархи женского пола – деяниями английской королевы Елизаветы девочка зачитывалась.
До 19 лет Софья отличалась от сестёр разве что эрудицией и грамотностью. Всё изменилось в 1676 году, когда Алексей Михайлович умер, и престол перешёл к его старшему сыну, слабому здоровьем Фёдору Алексеевичу. Под предлогом необходимости ухаживать за больным братом Софья прорвалась в царские покои. Её не смущала вынужденная необходимость общаться с посторонними мужчинами, наоборот, она быстро перезнакомилась с боярами и ближайшими советниками хворого царя. Все понимали, что правление Фёдора будет недолгим, и за дверями царской опочивальни полыхала борьба за будущую власть между сторонниками Милославских, родни Фёдора с Софьей, и Нарышкиных – родственников маленького, но здорового царевича Петра. Ум и обаяние Софьи помогали ей вербовать на сторону Милославских новых приверженцев.
Наиболее тесный контакт установился у неё с князем Василием Голицыным, который при Фёдоре заведовал ключевым Пушкарским приказом. Интерес к Голицыну Софья испытывала не только заговорщицкий – она без памяти влюбилась в статного красавца, который был старше её на 14 лет. Ответных чувств царевна поначалу не ждала: князь был счастлив в браке, имел трёх детей, но дело было не только в этом. Проблема заключалась во внешности Софьи.
Красотой царевна не блистала. Прижизненных портретов её не сохранилось, но описания современников весьма выразительны. Вот мнение французского посланника при русском дворе Фуа де ла Нёвилля: «Она ужасно толстая, у неё голова размером с горшок, волосы на лице, волчанка на ногах, и насколько её стан широк, короток и груб, настолько ум тонок, остёр и политичен».
Именно ум Софьи, высоко оценённый французским дипломатом, сыграл главную роль в бурных событиях 1780-х годов. 27 апреля 1782 года умер царь Фёдор. Нарушая все церемониалы, за гробом Софья шла в первом ряду, рядом с малолетними братьями Иваном и Петром. Сразу после похорон борьба за власть разгорелась с новой силой. Бояре провозгласили царём маленького Петра, а регентшей при нём – его мать Наталью Кирилловну Нарышкину. Софья интриговала из своих покоев. Её сторонники мутили воду в Стрелецкой слободе, рассказывая стрельцам, что Нарышкины всех их разошлют по дальним заставам, разлучив с семьями. Стрельцы роптали. Проблему усугубляло и неумное поведение дорвавшихся до власти Нарышкиных. Взрыв произошёл в мае. Стрельцы, услышавшие байки о задушении Нарышкиными царевича Ивана, двинулись к Кремлю. Перепуганная Наталья Кирилловна вывела обоих царевичей на крыльцо, но вояки не унимались. Софья убедила мачеху, которая была всего на 6 лет её старше, выдать стрельцам нескольких Милославских. Прямо на глазах царевичей их родню подняли на пики, а тела изрубили на куски. Перепуганные бояре провозгласили царями и Ивана, и Петра, а регентшей до их совершеннолетия – Софью.
Российское государство впервые зажило под женским каблуком. Мемуарист князь Куракин вспоминал: «Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было». Формально царствовали Иван и Пётр. Для них был изготовлен двойной трон, который до сих пор можно увидеть в музее Московского Кремля. В его спинке – отверстие, через которое, как считается, Софья нашёптывала младшим братьям то, что им следовало говорить боярам.
Первые деяния правительницы отличались милосердием. Отныне за воровство карали не смертью, а всего лишь отсечением руки. Не забыла Софья и про женщин: мужеубийц теперь не зарывали в землю по грудь, а просто отрубали им голову, что было неслыханной мягкостью, даже по европейским законам того времени. Симеон Полоцкий открыл в Москве Славяно-греко-латинскую академию, а Софья собиралась учредить учебное заведение для девочек. В 1686 году был заключён выгодный для России «Вечный мир» с Польшей.
Наметились положительные сдвиги и в личной жизни царевны. По случайному совпадению, как только она стала первым лицом в государстве, Василий Голицын воспылал к этому лицу ответными чувствами. Их связь почти не скрывалась. Софья осыпала любовника должностями, дарами и нежными письмами: «А мне, свет мой, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях своих тебя, света моего».
Народ посматривал на это распутство с неодобрением. Женщина во главе государства и так была чем-то неслыханным, а тут ещё такое блудодейство на глазах у всех. Для повышения авторитета Голицына Софья послала его во главе огромного войска против крымских татар. Выдающийся царедворец и дипломат оказался никудышным полководцем. Два похода окончились для русских бесславно, хотя и обошлись без больших потерь. Потоптавшись у Перекопа пару недель, войско вернулось в Москву. Попытка представить это топтание как выдающуюся победу тоже провалилась. Подросший Пётр даже отказался принять «триумфатора» Голицына.
Самостоятельность младшего брата очень беспокоила Софью и её ближайшее окружение. Официально власть царевны должна была кончиться в день 17-летия Петра. К тому времени он уже женился и считался взрослым. Начальник стрелецкого приказа Фёдор Шакловитый даже предлагал убить Петра и всех его родственников. К таким крайним мерам Софья была не готова, но от решительности главного стрельца её сердце таяло. Князь Куракин вспоминал, что «Федор Щегловитой весьма в амуре при царевне Софии профитовал, и уже в тех плезирах ночных был в большей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно. И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софии ещё продолжалося, конечно бы князю Голицыну было от нея падение или б содержан был для фигуры за перваго правителя, но в самой силе и делех бы был помянутой Щегловитой».
Новый царевнин фаворит не сильно скрывал своих планов по устранению конкурента Софьи. Несколько устрашившихся такого преступления стрельцов донесли о нём Петру. Перепугавшийся 17-летний царь в одной рубашке вскочил на коня и умчался под охрану стен Троице-Сергиевой лавры. 8 августа 1789 года началось противостояние. Знать гадала, чьей стороны держаться: Софьиной или Петровой. Потихоньку из Москвы в лавру потекли первые перебежчики. Тонкая струйка превратилась в ручеёк. А после того как в начале сентября искавшую примирения Софью брат отказался даже подпустить к стенам лавры, ручеёк превратился в реку. Перепуганные стрельцы ради прощения сами убили Шакловитого и с развёрнутыми знамёнами ушли в лавру. Софья осталась в Москве одна. Даже Василий Голицын с семьёй уехал к Петру, правда, тот тут же сослал его в северный Каргополь.
Одним из первых распоряжений получившего полную власть Петра была ссылка сестры в Святодуховский монастырь в Путивле. Там она пробыла недолго. Вскоре её перевели в московский Новодевичий монастырь, где содержали под стражей. Жила там Софья вполне роскошно. Ей ежедневно посылалась еда с царского стола. Царевне даже полагалась большая свита. Постепенно покои Софьи в Новодевичьем стали местом притяжения всех недовольных новыми петровскими порядками. Роль связных между ними и опальной царевной выполняли её сёстры Мария и Марфа. Связь работала бесперебойно. В 1698 году, когда Пётр находился в заграничном посольстве, стрельцы подняли бунт. Они требовали провозгласить Софью полновластной царицей взамен «подменённого немцами» Петра. Мятеж быстро подавили, казнив нескольких зачинщиков. Массовые репрессии развернул примчавшийся из-за границы Пётр. Помимо казней на Красной площади, где топором орудовал сам государь, местом экзекуции стал Новодевичий монастырь. На его зубчатых стенах повесили несколько десятков стрельцов. К рукам трупа, качавшегося прямо перед окошком Софьи, прикрепили челобитную на её имя.
После подавления бунта режим содержания бывшей царевны резко ужесточили. Её насильно постригли в монахини под именем Сусанны. О последних шести годах жизни инокини Сусанны почти ничего не известно. Она скончалась в монастыре 3 июля 1704 года и была похоронена там же. Правда, в старообрядческом скиту Шарпан на Керженце до сих пор показывают «царицыну могилу» в окружении двенадцати безымянных надгробий. Рассказывают, что Софье с 12 верными стрельцами удалось сбежать из Новодевичьего монастыря в Заволжье, где она стала схимницей Прасковьей. Подобные легенды означают, что после кошмаров петровского правления народ переменил своё мнение о временах первого женского правления и вспоминал его добром.
Секс, романтика и абордаж
К лицу ли «Весёлому Роджеру» губная помада?
Суеверные моряки, а особенно суеверные пираты, твёрдо знали: женщина на корабле – к несчастью. Но в обширной толпе исторических корсаров, флибустьеров и буканьеров с их страшными физиономиями встречаются несколько лиц и посвежее. История всемирного пиратства знает случаи, когда женщины участвовали в грабеже судов наравне с мужиками. Самые знаменитые из них – Энн Бонни и Мэри Рид.
Реальная история – вещь довольно скучная. Из сохранившихся документов о знаменитых пиратках Энн Бонни и Мэри Рид известно немного. В начале ноября 1720 года пиратский шлюп капитана Джека Рэкхэма был захвачен английским военным кораблём. Помимо девяти мужчин удивлённые моряки обнаружили на шлюпе двух женщин. Пленников препроводили на Ямайку, где 27 ноября они предстали перед судом. Свидетели, выжившие после ограбления их судов командой Рэкхэма, показали, что обе женщины отличались не меньшей жестокостью к пленникам, чем мужчины, а кроме того, величайшим распутством: «сквернословили, пахли потом ничуть не меньше любого мужчины, были готовы на всё, были доступны для всех членов команды». Все одиннадцать пиратов без различия пола были приговорены к повешению, но когда судья спросил, есть ли у кого-то из осуждённых смягчающие вину обстоятельства, Энн Бонни и Мэри Рид заявили: «За нас просят наши чрева», – обе были беременны. На следующий день девять мужчин повесили, а казнь обеих женщин отложили, чтобы не губить ещё не рождённых невинных детей. Дальнейшая судьба двух пираток доподлинно неизвестна.
Но в начале XVIII века женщины в команде корабля, а уж тем более пиратского корабля, были настолько редчайшим явлением, что не могли не привлечь всеобщего внимания. Отвечая на запросы читающей публики, знаменитый писатель Даниэль Дефо в своей двухтомной «Всеобщей истории морских разбоев и убийств, совершённых наиболее известными пиратами» уделил историям обеих пираток немало места. Оба тома были изданы, можно сказать, по горячим следам, в 1724 и 1728 годах соответственно, но, читая их, невозможно отделаться от впечатления, что Дефо, мягко говоря, несколько романтизировал биографии двух женщин с тяжёлой судьбой.
Согласно «Всеобщей истории…» Энн Бонни была внебрачной дочерью преуспевающего ирландского адвоката Уильяма Кормака. Жена юриста оказалась страшно недовольна её рождением, и около 1700 года он был вынужден уехать вместе с дочерью в Каролину. Там адвокат стал плантатором, разбогател и вырастил девочку в любви и заботе. Но та с детства отличалась крутым и необузданным нравом. Зарезала неаккуратную служанку и тяжело искусала слишком назойливого ухажёра. Повзрослев, Энн, вопреки воле отца, выскочила замуж за бедного матроса Джеймса Бонни. Папаша лишил её наследства и выгнал молодожёнов из дому. Они перебрались на Карибские острова, пережили много приключений и как-то незаметно расстались. Жадная до роскоши и мужской ласки, Энн сменила кучу любовников, пока не познакомилась с Рэкхэмом, который щедро тратил на неё свою пиратскую добычу. Переодев любовницу в мужской костюм, он взял её с собой в плавание, причём никто из его пиратов не подозревал о женской сущности Энн. Во время одного из походов при захвате очередного корабля пираты получили неожиданный отпор. Какой-то молодой человек, явно имевший военный опыт, отчаянно защищался, не желая сдаваться в плен. Удивлённые такой яростью, пираты с уважением предложили ему стать одним из них. Миловидный англичанин согласился. Вскоре Энн без памяти влюбилась в него. Каково же было её удивление, когда объект её обожания объяснил ей, что произошла осечка: он сам женщина, скрывающаяся под мужским платьем, и зовут «его» Мэри Рид.
Её история в изложении Дефо ещё более невероятна. Она родилась в Англии около 1685 года. Мать Мэри чуть ли не с рождения выдавала дочь за мальчика – таким образом она выманивала финансовую помощь у родственников своего покойного мужа. В пятнадцать лет девушка-юноша под именем Вилли подалась в солдаты. Сперва в пехоту, затем в кавалерию, повсюду демонстрируя завидное мужество и совершая многочисленные подвиги. Но женское сердце даёт о себе знать даже под кавалерийским мундиром: во время службы во Фландрии Мэри влюбилась в сержанта, открылась ему и на радость всему полку состоялась шумная свадьба. Молодожёны купили в городе Бреда таверну «Три подковы». Но муж Мэри вскоре умер, дела пошли неважно, и она, достав из чулана камзол и штаны, нанялась матросом на голландский корабль, отходивший в Вест-Индию. Недалеко от места назначения корабль захватили английские пираты. Ограбленных голландцев отпустили, а единственного «англичанина» оставили у себя. Никому и в голову не пришло признать в пленнике женщину. Мэри удалось добраться до острова Нью-Провиденс на Багамах. Пожив там несколько месяцев, она опять нанялась на судно и вскоре «познакомилась» с Джеком Рэкхэмом и Энн Бонни. Женская дружба, которой капитан Рэкхэм не препятствовал, оказалась на удивление крепкой. Мэри очень тосковала по подруге, когда капитан отправил Энн рожать на Кубу, – ему не хотелось, чтобы команда сошла с ума от известия, что один из матросов вдруг стал матерью. Но ребёнок родился мёртвым, и Энн вернулась на шлюп. Обе женщины наравне с остальными пиратами переносили все тяготы и лишения их нелёгкой службы, участвовали в абордажах, делили добычу. А когда подошёл конец извилистой пиратской верёвочке, наравне с остальными пошли под суд. И только тут их спасла от петли их женская сущность…
Через несколько месяцев Мэри Рид заболела в тюрьме лихорадкой и умерла. По поводу дальнейшей судьбы Энн Бонни существует несколько версий. Согласно одной из них, она скончалась в тюрьме при родах. Согласно другой – выбравшись на свободу, вновь связалась с пиратами и погибла при очередном абордаже. Хочется верить в самый счастливый из вариантов: Энн Бонни выкупил из тюрьмы её состоятельный папаша. После отсидки она всё-таки взялась за ум, вышла замуж за некоего Джозефа Бурлея, родила ему кучу детей и умерла в 1782 году, окружённая обширным семейством.
Образы роковых красавиц, стоящих на качающейся палубе с пистолетами за поясом и абордажной саблей на боку, вот уже почти триста лет волнуют мужчин во всех концах света. Сегодня трудно сказать, выдумал ли Дефо все романтические подробности их биографий или опирался на какие-то не дошедшие до наших дней документы, но в любом случае литературный талант автора «Робинзона Крузо» сыграл в уже посмертной славе Бонни и Рид огромную роль. Со страниц его двухтомника об истории пиратства сошли уже не две женщины из плоти и крови, а две литературные героини, которые и сегодня активно действуют на страницах приключенческих и исторических романов, в фильмах и сериалах, комиксах и компьютерных играх.
Жизнь графа Сен-Жермена: бесславие или бессмертие?
Большинство россиян, которые слышали о графе Сен-Жермене, знают о нём из пушкинской «Пиковой дамы». Именно этот таинственный персонаж открыл графине секрет трёх счастливых карт: «…о графе Сен-Жермене… рассказывают так много чудесного… Он выдавал себя за вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая. Над ним смеялись как над шарлатаном, а Казанова в своих «Записках» говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный». Интригующая аттестация, не правда ли?
Маг, розенкрейцер, шпион или красильщик?
Кем на самом деле был этот необыкновенный персонаж, до сих пор доподлинно неизвестно. По Европе ходили слухи, что он то ли португальский еврей, то ли внебрачный сын испанской королевы, то ли незаконный отпрыск Ференца II Ракоци, венгерского князя, поднявшего неудачный мятеж против австрийцев. Под конец жизни, разоткровенничавшись со своим последним покровителем ландграфом Карлом Гессенским, Сен-Жермен рассказал, что ему 88 лет, то есть родился он примерно в 1695 году, и он действительно появился на свет в результате связи Ракоци с супругой тосканского герцога Джованно Гасто Медичи. «Совсем ещё ребёнком отдан он был на попечение в дом последнего герцога де Медичи, который обожал младенца и укладывал его на ночь в своей опочивальне, – записывал по горячим следам ландграф. – Когда же подросший Сен-Жермен узнал о том, что два его брата оказались подданными императора Карла VI и получили по титулу, называясь отныне Санкт-Карлом и Санкт-Элизабетом, то решил наречь себя Sanctus Germano, то есть Святым Братом. Я, конечно же, не обладаю достаточными сведениями, чтобы доказать его высокое происхождение, однако о могущественном покровительстве герцога де Медичи, оказанном Сен-Жермену, я премного осведомлён из другого источника».
Получив блестящее образование в Италии, Сен-Жермен в 1737 году загадочным образом оказался в Персии, где провёл пять лет при дворе Надир-шаха. Затем граф путешествовал по Европе, в Англии был арестован, но тут же отпущен, разъезжал с таинственными поручениями по германским княжествам, часто бывал в Вене. В эту пору он поражал собеседников всего лишь знанием множества иностранных языков (говорили, что он знает все европейские наречия, а также арабский, персидский и многие другие восточные языки), невесть откуда взявшимся богатством и галантным обхождением. В 1757 году французский посол в Вене маршал Бель-Иль пригласил Сен-Жермена в Париж.
В столице Франции на одном из приемов с графом разговорилась престарелая вдова французского посла в Венеции мадам де Жержи. После беседы она заявила, что встречалась с этим господином в Италии ещё в 1710 году, и с тех пор он ничуть не изменился: и тогда, и полвека спустя на вид ему было около 45–50 лет. Сперва Сен-Жермен иронизировал над памятью мадам де Жержи, которой к моменту их беседы уже было под 90. Но когда после её «свидетельства» по Парижу поползли слухи о бессмертии загадочного графа, начал их поддерживать. Он никогда не утверждал напрямую, что родился две или три тысячи лет назад, даже наоборот, опровергал это, но опровергал так ловко, что у собеседников оставалось стойкое убеждение, что граф – ровесник египетских пирамид. В разговорах о Древней Греции или Риме он любил вставлять детали, которые мог знать только очевидец. Как-то речь зашла о Христе, Сен-Жермен вскользь упомянул: «Я был с ним близко знаком. Это был лучший человек в мире, но неосмотрительный и романтически настроенный. Я часто предсказывал ему, что он плохо кончит». Ошарашенные таким заявлением парижане пытались проверить его правдивость у слуги Сен-Жермена, но тот скромно отнекивался: «Я не могу это подтвердить, я служу у господина графа всего четыреста лет».
Популярность загадочного графа в парижском свете стремительно росла. У него появились подражатели и даже «двойники», которые передразнивали и пародировали Сен-Жермена. Но и это шло ему на пользу: пошли слухи, что он может появляться одновременно сразу в нескольких местах. Всем этим шумом заинтересовался Людовик XV. На приём к королю граф пришёл в роскошном костюме, на пальцах его были четыре перстня с крупными бриллиантами, так что речь естественным образом зашла о драгоценностях. Людовик пожаловался, что у него есть бриллиант, подпорченный внутренней трещиной. Граф заявил, что владеет тайным искусством лечения драгоценных камней, и взялся устранить дефект. Укрывшись в своей лаборатории, он через пару дней вручил Людовику бриллиант чистейшей воды. Правда, злые языки утверждали, что Сен-Жермен просто купил похожий на королевский, но идеальный бриллиант.
Как бы то ни было, королевское расположение было обеспечено. Прямо в Версале обустроили для Сен-Жермена лабораторию, где он проводил вместе с Людовиком долгие часы. Правда, беседовали они в основном не об алхимии или магии. Сен-Жермен рекламировал королю секреты производства стойких красителей для тканей и уговаривал развернуть их производство, обещая огромные прибыли для казны. Возможно, секрет этих красителей был единственным тайным знанием, которым действительно владел Сен-Жермен, по крайней мере, он ещё не раз пытался развести различных сильных мира сего на эту затею.
Людовик XV не очень интересовался ткачеством, зато обожал тайную дипломатию. Нового любимца король тут же отправил с секретным поручением по европейским дворам: шла Семилетняя война, Франция остро нуждалась в союзниках и займах. Шпионом Сен-Жермен оказался никудышным. Король Пруссии очень удивился, почему Людовик прислал для переговоров явного авантюриста, и не стал с ним говорить на серьёзные темы. В Гааге в 1759 году вместо поиска финансов Сен-Жермен завёл знакомство с ещё одним французским шпионом, знаменитым Джакомо Казановой. Граф предложил вылечить любвеобильного итальянца от мучившей того профессиональной болезни (сифилиса), но тот отказался и в мемуарах нелицеприятно отозвался о «коллеге»: «Этот необычайный человек, прирождённый обманщик, безо всякого стеснения, как о чём-то само собою разумеющемся, говорил, что ему 300 лет, что он владеет панацеей от всех болезней, что у природы нет от него тайн, что он умеет плавить бриллианты и из десяти-двенадцати маленьких сделать один большой, того же веса и притом чистейшей воды».
Дипломатическая миссия Сен-Жермена бесславно закончилась в Лондоне. То ли он действительно стал на всех углах рассказывать, что он лучший друг и главный советник Людовика, то ли это был навет французского посла, испугавшегося конкуренции, но слух о длинном языке Сен-Жермена достиг ушей Людовика. Король пришёл в ярость и запретил недавнему фавориту показываться на территории Франции. Сен-Жермен продолжил скитания по Европе уже безо всякого, даже полуофициального статуса. В 1762 году в Санкт-Петербурге он, по его собственным уверениям, принимал активное участие в перевороте, приведшем на трон Екатерину II. Трудно подтвердить это, но знакомство с главными действующими лицами заговора, братьями Алексеем и Григорием Орловыми, Сен-Жермен действительно водил, они встречались впоследствии. Граф предлагал свои услуги датскому королю Фредерику V: «Великие знания позволяют мне творить великие дела. Я совершенно свободен и совершенно независим; но добродетельный и любезный Король Датский своими истинно королевскими добродетелями покорил меня. Я страстно желаю полезно и чудесно служить ему. Я обещаю отправить его королевский стяг на семипушечном адмиральском корабле в Восточную Индию за месяц или даже скорее, не усложняя конструкцию судна, которому не будут страшны ни опасности, ни обыкновенные морские невзгоды… и самое чудесное, что на нём не будет мачт, кроме дозорной, ни парусов, ни матросов, ибо любой человек будет годен для этой чудесной и новой навигации. Я обогатил это удивительное изобретение пушкой, которая не дает отдачи и потому не нуждается в лафете на колёсах, которая стреляет в десять раз быстрее, чем любая другая, за тот же промежуток времени, которая не разогревается вовсе, которая прицельным выстрелом надвое расщепляет верёвку или волос, и обслуживать которую может один человек с удивительной быстротой». Фредерик, по совету министров, отказался иметь дело с сомнительной персоной.
Дела бессмертного графа шли всё хуже. Неизвестно откуда взявшееся состояние так же неизвестно куда растворилось. Не помог графу секрет философского камня, с помощью которого он якобы умел превращать свинец в золото. На склоне лет Сен-Жермену пришлось изготовлять для стареющих дам мази и притирания. Он честно не обещал им омоложения, лишь косметический эффект. Постепенно сходили на нет слухи о его чудесах, о графе всё больше говорили просто как о масоне, розенкрейцере или эмиссаре какого-нибудь другого тайного общества. В 1777 году Сен-Жермен встретился в Германии с русским дипломатом и драматургом Денисом Фонвизиным. Пожилой граф стал просить протекции для приема на русскую службу, в качестве аванса обещая вылечить жену Фонвизина от глистов. Денис Иванович ничем графу не помог, хотя лекарство взял: «С Сен-Жерменем я расстался дружески и на предложение его, коим сулил мне золотые горы, ответствовал благодарностию, сказав ему, что если он имеет столь полезные для России проекты, то может отнестися с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена моя принимала, но без всякого успеха; за исцеление её обязан я монпельевскому климату и ореховому маслу».
В 1779 году Сен-Жермен осел в немецком Касселе. Покровитель алхимиков ландграф Карл предоставил ему маленький домик, где граф пять лет бился над улучшением всё тех же красителей для ткани. 27 февраля 1784 года он умер. После знаменитого мага остались две грязных сорочки, ржавая шпага, коробочка с зубочистками и оловянный клистир. Все бумаги покойного забрал ландграф Карл, который впоследствии уничтожил их.
Всего через год после похорон Сен-Жермена в парижских газетах появились заметки, что он присутствовал на Великом конгрессе масонских лож. В архиве парижской ложи Общественного согласия сохранилась ведомость, согласно которой брат Сен-Жермен исправно платил членские взносы до 1789 года. Отдельным личностям, оставившим сомнительные мемуары, живой и здоровый Сен-Жермен встречался аж до 30-х годов XIX века, обычно перед важными и трагическими событиями. В середине века Наполеон III приказал собрать в государственном архиве все документы, имевшие отношение к графу Сен-Жермену, но папки с бумагами сгорели вместе со зданием архива в дни Парижской коммуны.
Эта утрата создала почву для появления новых слухов о таинственном бессмертном графе. Находились свидетели его встреч с Гитлером, а в США в 1930-е годы возникла секта боллардистов, почитающая Сен-Жермена наравне с Христом. Во всей этой фантасмагории не вызывает сомнений только один факт: секрет трёх карт, подаренный Сен-Жерменом старухе графине, так и не сработал…
Побег с каторги в короли Мадагаскара
Первые россияне, покорившие три океана и посетившие четыре части света, были не дипломатами или флотоводцами, а беглыми каторжниками и бунтовщиками
Российская история слишком богата неординарными фигурами, яркими событиями и сногсшибательными приключениями. Биографии, которые в других странах стали бы основой романов-бестселлеров и киноблокбастеров, у нас зачастую мало кому известны. О Морице Бенёвском в Европе сочиняли поэмы, романы и оперы, а на русский язык даже его мемуары до сих пор не переведены…
Жизнь одного из самых замечательных авантюристов начиналась чинно и благородно. Родился Мориц Август Бенёвский в Австрийской империи, на территории современной Словакии, в почтенной семье отставного полковника венгерского происхождения, младшим из одиннадцати детей. С десяти лет Мориц изучал военное дело, в 16 поступил в армию, участвовал в Семилетней войне, вернулся в родные края в чине капитана. Здесь выяснилось, что дома его никто особо не ждал – умерший отец оставил поместье в наследство не ему, а мужьям своих старших дочерей. Мориц не стал оспаривать завещание, а просто вручил палки верным слугам и взашей выгнал из поместья всех родственников. Те нажаловались императрице Марии-Терезии, которая взяла их под свою защиту.
Бенёвскому пришлось бежать в Польшу, там он завербовался на торговый корабль, приобрёл морской опыт. В это время началась заварушка по поводу первого раздела Польши. Капитан-венгр встал под знамена польских конфедератов, сражался с русскими войсками, попал в плен, откуда был отпущен под честное слово больше не брать в руки оружие. На свободе Бенёвский сразу забыл об обещании и снова попал в плен. На этот раз его сослали в Казань.
Поделиться книгой: