Свет в джунглях

Репетиции хора в этот вечер так и не суждено было состояться. До полуночи студенты проспорили о русском писателе Толстом и его произведениях.

Спустя более чем полвека, уже в 1960 году, Альберт Швейцер писал: «Приблизительно в 1893 году, будучи студентом Страсбургского университета, я впервые познакомился с произведениями Толстого. Это было крупным событием в моей жизни, равно как и в жизни моих товарищей-студентов.

Когда в 1902 году я был уже не студентом, а лектором Страсбургского университета и в плане философском меня занимала проблема возврата нашей цивилизации к идеалам гуманизма, вдохновлявшим людей в конце XVIII и в первой половине XIX века, духовные узы, связывавшие меня с Толстым, стали еще теснее.

Казалось, все побуждало меня установить отношения с этим почтенным старцем. Мой друг Ромен Роллан сделал это и не смог нарадоваться такому знакомству. Что же до меня, то я был слишком робок, чтобы решиться на это.

Я удовольствовался выпавшим на мою долю счастьем вспахивать то же поле, что и он, и навсегда остался ему благодарным за влияние, которое он оказал на меня».

***

Существовал или не существовал Иисус Христос? Эта проблема волновала студента Швейцера все больше, по мере того как он углублялся в изучение истории религии. «К концу моего первого студенческого года, — пишет А. Швейцер в автобиографической книге „Из моей жизни и мыслей“, — я стал сомневаться в достоверности объяснения речей и действий Иисуса ко времени высылки его учеников и вместе с тем в исторически рассмотренной концепции жизни Иисуса».

К сожалению, плодотворная работа молодого ученого оказалась прерванной. Весной 1894 года Альберт был призван в прусскую армию, где ему предстояло отслужить около года.

Начинающий философ оказался, однако, неважным служителем бога войны Марса.

Чего стоит, например, такой эпизод, вполне достойный пера Ярослава Гашека. В одно прекрасное утро по узким переулкам города Страсбурга шел, а вернее, почти бежал молодой солдат. Встречные, увидев его, качали головами и опасливо сторонились. Известный своими симпатиями к французам страсбургский врач Ламмерт пошутил:

— В таком наряде солдаты кайзера нравятся мне больше, чем в прусских касках.

Кто-то из мигом образовавшейся толпы заметил:

— Этот парень, наверное, сошел с ума: он получит не меньше недели карцера!

Вслед солдату стали кричать:

— Эй, ты! Эй! Постой!

Но Альберт, а это, конечно же, был он, ничего не слышал. Он спешил вернуться в казарму к назначенному сроку.

— Стойте! — раздалось вдруг над самым его ухом. — Стойте, когда вам приказывает старый солдат.

Альберт, совершенно ошеломленный, остановился и услышал требовательное:

— Сейчас же возвращайтесь домой! В таком виде вам невозможно показаться на перекличке.

Что такое? В чем дело? Он торопливо осмотрел свою амуницию, взялся за каску и, к своему великому удивлению, увидел у себя в руках... соломенную шляпу.

— Спасибо! — сказал он неизвестному спасителю, но того уже и след простыл.

Опоздание к вечерней перекличке из-за соломенной шляпы, как и многие другие опоздания, сошло Альберту с рук только потому, что за него вступился капитан Круль. По разрешению капитана рекрут Швейцер мог отлучаться из казармы и посещать университетскую библиотеку. В те дни, когда философию в университете читал знаменитый профессор Виндельбанд, Альберт вместо службы прусскому королю шел слушать его лекции о философе Платоне.

Труднее приходилось, когда рота капитана Круля выезжала на полевые учения. Посещать лекции или библиотеку, конечно, было уже невозможно. Но Альберт и здесь нашелся: в ранце он носил нужные ему книги и, как только устраивался привал, вытаскивал их и, невзирая на насмешки товарищей, читал и делал заметки в большой черной тетради. Часто, когда другие солдаты буквально падали от усталости, рекрут Швейцер, как обычно, многие часы просиживал над книгами. Им руководило не просто усердие, а нечто большее: это была страсть к знаниям, которая захватила студента-философа еще в гимназические годы.

***

— Я благодарен Страсбургскому университету за то, что он не только опекал студентов посредством экзаменов, но и, главным образом, давал нам возможность заниматься самостоятельной научной работой, — писал Альберт Швейцер в автобиографической книге «Из моей жизни и мыслей». Эту возможность Альберт использовал полностью.

Часами просиживал он в библиотеке. Когда библиотекарь отбирал нужные ему книги, на библиотечном столе вырастала книжная гора. Альберту в это время очень пригодилась выработанная им еще в гимназические годы способность читать книги быстро и целеустремленно, выделяя в них самое существенное.

Много времени отнимала у него и работа в студенческом союзе по оказанию помощи бедным. В городах Страсбурге и Париже он впервые столкнулся с ужасающей нищетой пролетариата и был глубоко потрясен этим. Неудивительно, говорил он друзьям, что пролетарии не интересуются больше церковью: что они могут найти у нее?

Студенты Страсбургского университета организовали общество, целью которого было оказать помощь нуждающимся в ней людям. Каждый из членов общества посещал дома рабочих и сообщал на совете общества о результатах обследования. По решению совета собранные студентами средства передавались самым нуждающимся семьям.

Однажды, приехав к отцу на отдых — это было весной 1896 года, — Альберт бесповоротно решил: «Когда вокруг так много несчастных и страждущих, я не могу только брать от жизни, я должен вернуть людям взятое. До тридцати лет я буду заниматься наукой и искусством, а затем отдам свои знания людям, которые терпят лишения».

Альберт Швейцер остался верен своему слову.

***

— Не хотите ли вы поглубже заняться философией Канта? — обратился однажды к Альберту профессор Циглер.

— Охотно, господин профессор, — ответил Альберт.

Молодой философ и не подозревал тогда, что, давая согласие, он выбирает себе тему докторской диссертации. Это было ранней весной 1898 года, а уже 6 мая студент Швейцер держал государственный экзамен по теологическому факультету.

На лето он остался в Страсбурге, чтобы полностью посвятить себя философии. Успешно выдержанный экзамен давал право на получение стипендии, которая составляла 1200 марок в год. Эти небольшие деньги не только помогали сводить концы с концами, но и позволяли помечтать. Венцом этих мечтаний становится Париж, Парижский университет — знаменитая Сорбонна. Молодой философ надеется поработать в Париже над будущей докторской диссертацией и, главное, снова встретиться с давним своим наставником в музыке Видором.

В конце октября 1898 года его планы сбываются — он уезжает в Париж и становится студентом Сорбонны. Это официально, а в действительности Альберт почти все свое свободное время отдает занятиям музыкой. Спал Альберт в это время катастрофически мало: когда по утрам он покидал свою комнату, чтобы идти к Видору, его постель зачастую оставалась даже несмятой. Хорошо, что по дороге попадалось маленькое гостеприимное бистро — Альберт на минутку забегал туда, проглатывал стакан крепчайшего кофе, а затем торопливо шагал к своему знаменитому учителю, чтобы до позднего вечера просидеть за органом.

Домой он возвращался около полуночи. За окном тарахтели запоздалые экипажи. В доме напротив гасли последние огни, а на рабочем столе молодого философа зажигалась и горела до рассвета тусклая настольная лампа. По ночам Альберт работал над своей докторской диссертацией.

Вспоминая об этой полной напряженного труда поре молодости, Швейцер писал: «Докторская работа не страдала ни от занятий искусством, ни от моей общительности, так как отличное здоровье позволяло мне работать и ночью. Бывало так, что утром я играл у Видора на органе после целиком бессонной ночи».

На занятиях по музыке Альберт был настолько внимателен и аккуратен, что Видор даже не замечал постоянного недосыпания ученика.

— Как ваши дела? — спрашивал он, здороваясь с Альбертом.

— Я еще жив, — улыбался тот в ответ, — но если вы не дождетесь меня однажды в назначенный час, знайте — со мной что-то случилось.

— Вы умираете с голоду? — догадывался учитель. — Ну, что ж, я, пожалуй, не допущу вашей преждевременной смерти.

Занятия откладывались, и учитель вел ученика в ресторан, расположенный неподалеку от Люксембургского сада.

— Берите меню и заказывайте все, что вам заблагорассудится.

Смущенный ученик, которому перед стипендией действительно приходилось туго, пытался отказываться от щедрого обеда, но не тут-то было. Видор угощал так сердечно, что устоять перед его приглашением было просто невозможно.

Когда обед кончался, Видор напоминал:

— Вам пора на улицу Ришелье[4], а музы подождут до завтра.

Четыре с лишним месяца пробыл молодой ученый в Париже, занимаясь музыкой и готовя докторскую работу. В середине марта 1899 года он вернулся в Страсбург с завершенной диссертацией. Работа, полная интересных наблюдений и самостоятельных мыслей, содержала 300 страниц. Когда ее прочел доктор Циглер, он сказал:

— Вы сделали настоящее открытие. Сдайте докторский экзамен, и на конец июля можно назначить защиту.

...Жарким июльским днем 1899 года Альберт Швейцер, облаченный в новехонький черный сюртук, с толстым томом докторской диссертации под мышкой направлялся в зал заседаний ученого совета Страсбургского университета.

В зале заседаний его ожидали профессора Виндельбанд и Циглер. За большим Г-образным столом подремывала солидная комиссия. Альберт, утомленный жарой и почти бессонной ночью (накануне он готовился к устному экзамену), говорил мало и без присущего ему воодушевления. Однако, несмотря на это, защита прошла успешно — и Теобальд Циглер рекомендовал оставить доктора Швейцера в качестве приват-доцента при философском факультете.

Но у Альберта Швейцера были свои планы: он мечтал, как и его отец, помогать бедным к страждущим и считал, что для осуществления этой цели ему следует работать проповедником. Так молодой, талантливый ученый, первая книга которого — «Философия религии Канта» — привлекла внимание его ученых коллег, становится викарием кирхи святого Николая в Страсбурге.

***

С фрейлен Еленой Бреслау Альберт Швейцер впервые встретился в пустынной протестантской кирхе, расположенной на одной из тихих улиц Страсбурга. Альберт получил разрешение играть здесь на органе, а молодая учительница Елена Бреслау, которая ничего не знала об этом, привела сюда детей учиться пению. Каково же было ее удивление и даже возмущение, когда она увидела, что над органной клавиатурой склонился темноволосый коренастый самозванец. Она хотела было попросить незнакомца уступить место детям, но в это время под сводами кирхи пронеслись чудесные серебряные звуки и через мгновение в полную мощь полились вариации на баховские темы. Елену поразило мастерство исполнителя. Она хотела тотчас же узнать его имя, но ее желанию суждено было сбыться только через несколько месяцев.

Это произошло в доме университетского профессора Кнаппа, который по субботам устраивал «день открытых дверей» для друзей своей дочери Элли. В тот памятный вечер Элли представила собравшимся доктора Швейцера и сообщила, что темой сегодняшней дискуссии будут его проповеди. Обсуждение проповедей молодого викария проходило необыкновенно бурно. Молчала только синеглазая, тоненькая девушка с пышной копной светлых волос. Альберт несколько раз обращал свой взгляд на молчаливую гостью, как бы ища у нее поддержки, и, наконец не выдержав, спросил:

— А как вы находите мои проповеди, фрейлен Бреслау?

— Стилистически ваши проповеди оставляют желать много лучшего, — неожиданно резко ответила златокудрая Лореляй. — По-немецки они звучат так, как будто бы вы дословно переводили их с французского.

— Неужели? — смутился Альберт. — Вы должны как-нибудь указать мне на это.

— Хорошо, господин викарий.

Так состоялось их знакомство и началась необыкновенная история любви и дружеской взаимопомощи Елены Бреслау и Альберта Швейцера. Вспоминая позже этот вечер, Елена, смеясь, говорила:

— Музыка всегда была нашим лучшим общим другом, а грамматика — нашим постоянным общим врагом.

И она была права: первое любовное письмо Альберта к Елене начиналось так:

«Это четвертый вариант моего письма к Вам, и я надеюсь, что Вы останетесь довольны его стилем и грамматикой».

Многие часы провела Елена над рукописями своего друга, выправляя типичные эльзасские обороты. И хотя Альберт не был самолюбивым автором, он иногда со стесненным сердцем выслушивал ее резкую критику. Порой обсуждение новых статей Альберта оканчивалось ссорой: «Коса находила на камень», — шутила Елена.

***

Музыка Баха... В ней слышатся грозные раскаты бури и ласковые напевы рассвета. Она рождает в нас раздумья и навевает тихие сны. Вся Вселенная — от мельчайшей песчинки до гигантских раскаленных звезд — отразилась в космических мелодиях композитора.

Тихо, словно издалека, начинает звучать орган, и вот он уже рокочет... Не сдержать его могучего баса... Альберт Швейцер снимает руки с клавиатуры и записывает только что пришедшие в голову мысли о творчестве гениального создателя фуг и прелюдов, вот уже несколько столетий волнующих сердца людей.

Начатое по настоянию Шарля Мари Видора сочинение о Бахе подвигается медленно и с большим трудом становится похожим на книгу. И дело не в том, что не хватает времени или нет желания работать, наоборот, мысли одолевают, рождаются гипотезы и догадки. Их слишком много. И ничего нельзя упустить! Ничего!

А Видор торопит. Видор настаивает. Он пишет, что книгу ждут и в Германии, и во Франции. Хорошая книга о Бахе нужна давно!

«Есть художники субъективные и объективные... Бах принадлежал к последним. Они, эти художники, — дети своего времени и творят формы и мысли, свойственные ему». Перо бежит по бумаге. Особенно хорошо работается, как и раньше, по ночам...

Осенью 1902 года Альберт Швейцер прочел свою первую лекцию в аудитории Страсбургского университета, приват-доцентом которого он теперь состоял, а с октября того же года он стал директором колледжа святого Томаса. Знакомые толкуют о его удачной карьере и пророчат ему блестящую будущность, но у молодого ученого рождаются новые замыслы: он хочет создать приют для сирот, хочет помочь детям бедняков получить образование. Союзницей его в этом нелегком деле становится Елена Бреслау. Ее особенно интересуют социальные вопросы, связанные с растущим движением пролетариата. Елена решает окончить курсы медицинских сестер, чтобы помогать своему другу. Это ее решение, как мы увидим, оказало определенное влияние на жизнь Альберта Швейцера.

Попытка создать приют для сирот окончилась, однако, неудачей: городские власти Страсбурга не сочли возможным доверить детей добровольцу-одиночке. Альберту казалось уже, что его замыслы оказывать помощь людям терпят полный крах, как вдруг одно случайное письмо вновь возродило его надежды. Однажды утром он нашел на своем письменном столе пакет, в котором оказался журнал французского миссионерского общества и обращение к читателям с призывом поехать работать в Африку.

Швейцер машинально раскрыл журнал на статье «Чем занимается миссия в Конго». Статью написал Альфред Богнер, эльзасец. Он сетовал на то, что в миссии не хватает людей, нет врачей для работы в Габоне. Автор статьи высказывал надежду, что отзовутся люди, которые найдут мужество заняться этой работой...

«Окончив чтение, — вспоминает Альберт Швейцер, — я спокойно взялся за обычные занятия: поискам пришел конец. Мое тридцатилетие я уже отмечал как человек, принявший твердое и окончательное решение. Кроме некоторых верных друзей, никто не знал о моем намерении отправиться в Экваториальную Африку».

***

Елена и Альберт были очень разными людьми. Елена родилась в большом городе Берлине. Ее отец, Гарри Бреслау, тогда уже европейски известный ученый-историк, происходил из еврейской купеческой семьи, но, будучи исследователем немецкого средневековья и одним из создателей «Монументальной германской истории», считал себя «хорошим немцем». В Страсбурге, где немецкий национализм оказался особо воинствующим, ему было больно слышать, как мальчишки дразнили Еленхен, называя ее «грязной еврейкой».

Гарри Бреслау мечтал дать дочери хорошее академическое образование. Елена отлично окончила женскую школу. В консерватории она изучала музыку, а путешествие совместно с родителями в Италию вдохновило ее на занятия живописью и скульптурой.

Однако планам отца не суждено было сбыться: когда Елене исполнилось семнадцать лет, она объявила родителям о своем намерении стать учительницей. Вместе с подругой Элли Кнапп она поступила на учительские курсы, а окончив их, неожиданно, осенью 1902 года, покинула Страсбург и переехала в Англию. Там она учила детей рабочих и оттуда привезла увлечение социальными вопросами, желание помогать обездоленным.

Больше года Елена прожила в Англии. Она видела нужду и страдания английских тружеников. Наблюдала забытые богом и людьми рабочие окраины. Ей казалось, что своим трудом учительницы она делает слишком мало, чтобы облегчить положение этих людей. Поэтому, вернувшись в Страсбург, она записалась на курсы медицинских сестер и решила окончить их не позже 1 января 1904 года.

Когда она сообщила об этом Альберту, он впервые, может быть, подумал о том, что такая помощница могла бы стать для него кем-то большим, чем просто подругой. В ответ он поделился с Еленой своими планами о поездке в Экваториальную Африку и нашел с ее стороны полное понимание и сочувствие. Елена оказалась единственной, кто немедленно понял, почему Альберт хочет отказаться от открывавшейся перед ним «блестящей карьеры» и стать простым врачом-исцелителем негров. Она даже могла сказать, что именно она, выбрав профессию медицинской сестры, повлияла на его решение. Так дочь профессора из Берлина и сын пастора из деревеньки Гюнсбах стали близки друг другу.

***

Автору особенно приятно держать в руках свою новую книгу, еще пахнущую типографской краской. Сколько бессонных ночей, сколько надежд, сколько замыслов связано с нею! А эта книга, на обложке которой значится «Иоганн Себастьян Бах», вдвойне дорога Альберту Швейцеру: хотя первые страницы ее были начаты два с небольшим года назад, можно с полным правом сказать, что она создавалась всю его сознательную жизнь.

Книга вышла в свет во Франции, но в Страсбург идут письма с благодарностью из Швейцарии, Англии и других стран. Французские почитатели Баха и органного искусства приглашают Швейцера приехать во Францию.

И вот снова Париж. Небольшая солнечная комната Франко-германского общества любителей органного искусства. Навстречу Альберту Швейцеру встает худощавый, слегка сутуловатый человек с пристальным взглядом светлых, cловно прозрачных глаз. Его протянутая для пожатия рука — тонкая, с длинными чуткими пальцами, — конечно же, должна быть рукой музыканта.

— Ромен Роллан... — представляется незнакомец.