Помоги проекту - поделись книгой:
Детское увлечение Альберта музыкой в гимназические годы развилось и окрепло. Он часами просиживал за фортепиано, пытался сочинять небольшие пьески, но окружающие словно не замечали этого. Для них постоянные занятия мальчика музыкой были своеобразной данью семейным традициям. Они не видели, как глубоко захватывает музыка порывистого вихрастого мальчишку, как он всем своим существом отдается ее звучанию.
Первое посещение концерта... Оно стало для Альберта настоящим событием, к несчастью, омраченным тягостным непониманием близких.
Это произошло в один из светлых весенних вечеров. Когда Альберт вернулся из гимназии, тетка сообщила ему:
— Ты идешь с нами на концерт Эрба.
Радости племянника не было границ. Он много слышал о своем знаменитом земляке, уроженце Эльзаса, Марии-Иосифе Эрбе. Выступления эльзасского пианиста в Париже принесли ему большую славу, а сегодня он — Альберт Швейцер — услышит игру Эрба в Мюльхаузене, в Бёрзен-зале!
На концерте заезжей знаменитости собрался почти весь свет Мюльхаузена, богатого, но типичного провинциального города. Никогда еще не видел деревенский мальчик такого множества дам в нарядных туалетах и мужчин в черных смокингах и фраках. Альберт невольно сравнивал эти блестящие наряды со своим скромным праздничным костюмом, из которого он давно вырос, и смущался. Он пытался укрыться в тени, старался остаться незамеченным, но это не удавалось: знакомые приветствовали тетю и дядю, а затем бесцеремонно разглядывали мальчика.
Альберт был рад, когда, наконец, все расселись по местам и постепенно стал стихать гул сотен голосов. Правда, шуршанье программ и конфетных оберток почти не прекращалось, но оно уже не могло помешать мальчику, как только на сцену вышел пианист, сухощавый господин в пенсне. Едва Эрб заиграл, Альберта охватило необычное волнение. Он совсем забыл о том, что сидит в концертном зале. Вместе с пианистом он повелевал этой бурей звуков, сопереживая великое откровение творчества.
Внезапно зал словно взорвался. Его стены потрясли аплодисменты. Альберт медленно приходил в себя. Он неподвижно сидел среди аплодирующих и недоумевал, как его соседи снова могут шуметь, болтать, шуршать программами: ведь музыка еще не кончилась, она еще звучит...
— Тебе понравилась эта пьеса? — тетка смотрела на Альберта ожидающе. Он молча кивнул головой.
— Почему же ты не хлопаешь?
Альберту не хотелось отвечать. Он просто не мог говорить о том, что произошло, тусклыми, обыденными словами, но тут до его слуха донеслось:
— Мальчик действительно не способен оценить музыку... Напрасно вы взяли его с собой...
Даже учитель музыки, Эжен Мюнх, о котором впоследствии с такой теплотой отзывался Альберт Швейцер, даже он не догадывался сначала о том, чем для его ученика была музыка и какое действие она на него оказывала.
— Швейцер — моя мука, — вздыхал Эжен Мюнх, — он потомок многих поколений церковных органистов и, вероятно, поэтому у него «дурная наследственность».
А ученик с «дурной наследственностью» не понимал, чего от него требует учитель. Ему надоели бесконечные упражнения для тренировки пальцев, и он со злостью колотил по клавишам, без конца играя одну и ту же «Песенку без слов».
— Альберт, — не выдержал как-то Мюнх, — ты не ценишь возможности играть чудесную музыку. Ты испортил и эту песенку. Если у тебя нет ни капли чувства, мне нечего тебе дать.
— Ой, — вырвалось у Альберта, — я одного только и хочу — доказать вам, что я обладаю чувством! Слушайте же!
Учитель слушал игру взбунтовавшегося ученика и не верил своим ушам. Альберт играл одну из песен Мендельсона, и играл так, что Мюнху вспомнилось самое лучшее, самое проникновенное исполнение этой вещи. Потрясенный услышанным, он не потребовал никакого объяснения. Ему стало вдруг стыдно за то, что он не сумел понять своего постоянно замкнутого ученика.
Он неловко поднялся, подошел к Альберту и крепко ударил мальчика по плечу, а, затем молча сел за рояль и заиграл... «Песенку без слов», ту самую, над которой так долго бился его ученик. Играл Мюнх с воодушевлением, как бы отвечая на музыкальный призыв к доверию.
Это событие явилось началом большой дружбы учителя и ученика. Оно же оказалось началом славного артистического пути Альберта Швейцера, который стал одним из лучших исполнителей-органистов своего времени.
«В гимназии, — пишет Альберт Швейцер в автобиографической книге „Из моей жизни и мыслей“, — я интересовался, главным образом, историей и естественными науками. В языках и математике я должен был напрягаться, чтобы достичь какого-то успеха. Со временем, однако, мне понравилось справляться с трудностями и усваивать то, к чему у меня не было особых способностей. В более старших классах меня относили уже к хорошим, но все-таки не к самым лучшим ученикам. Первым я обычно был, если мне не изменяет память, в сочинениях».
Так, в столкновениях с трудностями и преодолении их, происходит становление характера будущего ученого. Мало-помалу исчезает чувство скованности. Подросток становится разговорчивее, больше общается со своими родственниками. Начинается, как метко заметил дядя Людвиг, «эра бесконечного множества вопросов».
Шестнадцатилетний подросток ввязывается в любой спор, пользуется первым подходящим случаем, чтобы затеять дискуссию.
— Альберт, не спорь со взрослыми, как с равными тебе, — предостерегает мальчика тетка. — Сдержи себя!
Но теткины увещевания не помогали. Альберт, правда, принимал решение молчать, но едва только он слышал суждения или мнения, которые казались ему неверными, как тотчас же, забыв о предосторожности, вмешивался в разговор.
Беда была в том, что никто из окружающих не принимал всерьез вопросов неутомимого вопрошателя. Взрослые обычно отделывались шуткой или ссылались на недостаток времени. Однако, несмотря на это, Альберт не уставал задавать все новые и новые вопросы.
Он очень обрадовался, когда нашел себе союзника... в древнегреческом философе Платоне. Как-то, сидя на уроке, который вел директор гимназии Вильгельм Дееке, Альберт услышал о том, что великий философ рекомендовал своим ученикам без устали донимать его вопросами.
«Вот это учитель! — с восхищением подумал Альберт. — Я непременно воспользуюсь его советом».
И подросток спрашивал, спрашивал, спрашивал. Особенно доставалось от Альберта дяде Людвигу. Ему Альберт отдавал предпочтение в спорах на политические темы. Когда племянник брал по вечерам местную «Новую мюльхаузенскую газету» или солидную «Страсбургер Пост», дядя Людвиг спешил спастись бегством. Если этот маневр не удавался, он оказывался втянутым в горячий спор о законах против социалистов и отставке Бисмарка, о последней речи Эйгена Рихтера[1] в рейхстаге или о балканских войнах и колониальной политике. Все эти вопросы постоянно обсуждались в темной комнатушке Альберта, и, пожалуй, именно тогда в спорах о немецкой колониальной политике у юноши возникло сомнение: нужно ли, справедливо ли завоевание черного континента? Герои колониальных войн, выступавшие против беспомощных туземцев с канонерками и современным оружием, не вызывали у Альберта ни малейшей симпатии. По тогдашним временам подобные взгляды, мягко говоря, были немодными. Альберт рисковал потерять репутацию «доброго подданного кайзера Вильгельма», но этот риск не пугал юношу. Он горячо отстаивал свои убеждения, потому что считал их справедливыми.
Приближались выпускные экзамены. Светлыми июньскими вечерами, когда под окнами Альберта, мимо кирхи святой Марии, проплывали, потупив взор, молодые мюльхаузенки, когда в комнату врывались манящие запахи цветущих деревьев, как трудно было усидеть над учебниками! Готовясь к сочинению по истории, Альберт перечитывал десятки книг. Времени, как обычно бывает перед экзаменом, не хватало.
И вот настало 18 июня 1893 года. В большом, торжественно украшенном зале восседали члены высшего гимназического совета. Возглавлял комиссию специально приехавший из Страсбурга советник Альбрехт. Он внимательно слушал ответ гимназиста Швейцера по истории и предложил отметить его высшей оценкой «очень хорошо». «Очень хорошо» получил Альберт и за сочинение по истории на тему «Методы колонизации в античном мире». Зато по остальным предметам, кроме физики, которую Альберт любил и знал основательно, оценки были только удовлетворительными. Даже сочинение по-немецкому, любимый конек юноши, на этот раз оказалось не совсем удачным.
Педагоги сокрушенно качают головами, но Альберт не видит причины огорчаться. В его мыслях гимназия — уже прошлое. Впереди — изучение музыки и философии. Впереди — целый мир!
Глава III.
Начало трудного пути
Альберт ликовал. Исполнилось одно из его заветных желаний: он был гостем Парижа. Помогли ему в этом братья отца, проживавшие в Париже: Огюст, финансист, и Шарль, преподаватель Сорбонны[2]. Впервые в своей жизни будущий студент-философ совершил настоящее большое путешествие. Неудивительно, что впечатления переполняли его, но самым ярким, самым незабываемым событием оказалась встреча с известным французским композитором Шарлем Видором[3].
С чувством благоговения и, пожалуй, страха шел Альберт к знаменитому Видору. Вот и дверь с табличкой «Шарль Мари Видор». Альберт решительно постучал и тотчас же услышал отрывистое:
— Войдите!
Встречал его сам Видор. Альберт сразу узнал знаменитого музыканта, лицо которого было знакомо ему по фотопортретам.
— Мне говорили о вас, мой молодой коллега, — чуть усмехаясь, произнес композитор и тут же с места в карьер атаковал юношу: — Что вы мне хотите сыграть?
Альберт, ошеломленный таким оборотом дела, еле выдавил из себя:
— Баха, разумеется...
— Хорошо, идемте.
И, не дав гостю опомниться, Видор повел его к одному из замечательнейших органов мира, созданному Аристидом Шевалье-Коллем. Композитор сам сел перед клавиатурой и коротко, но четко объяснил Альберту устройство игрового стола и регистра.
— Ну, молодой человек!
Альберт закрыл глаза. Он прислушивался. Его сердце стучало так, что стук этот отдавался в кончиках пальцев. Надо играть Баха. Надо играть так, чтобы Видор согласился принять его в ученики. Нет! О такой радости не стоит, пожалуй, и думать.
Мысленно перебрав знакомые ему вещи, Альберт выбрал фугу «Радость веры». Теперь все его внимание принадлежало только Баху.
Когда Альберт кончил играть, Видор просто, как о чем-то обычном, сказал:
— Итак, послезавтра я снова увижу вас у себя.
Он проводил гостя до дверей и спросил:
— Кстати, как долго вы намерены пробыть в Париже?
— К сожалению, всего три недели. Затем начинаются занятия в университете, в Страсбурге.
— Очень жаль! Тогда вы должны явиться ко мне уже завтра. Мы не имеем права упустить ни одного дня. Как высчитаете?
На улице Альберт долго не может прийти в себя. Он будет учиться у Видора! Если бы мама слышала об этом!
Он идет куда глаза глядят, и все вокруг — мелькающие экипажи, вывески на стенах, яркие наряды женщин — все кажется ему весенним и радостным.
В конце октября 1893 года Альберт возвращается в Германию и поступает в университет города Страсбурга, один из старейших университетов Европы.
«Страсбургский университет, — вспоминал он впоследствии, — переживал в то время пору расцвета. Отринув груз старых традиций, преподаватели и студенты совместно пытались осуществить идеал современной высшей школы».
Новичок поселился в скромной комнате студенческого общежития, где, кроме стола со стулом и кровати, помещались еще полка для книг да, по особой уступке со стороны директора, рояль с органными педалями. В свободное время Альберт вспоминает уроки Видора, пытаясь достичь в игре пластичности.
С необыкновенным усердием принимается он и за изучение наук. Умственный голод его поистине неутолим. Альберт слушает курсы на теологическом и философском факультетах одновременно и умудряется к тому же посещать лекции по естественным наукам. Как он жалеет теперь о том, что в гимназии получил недостаточные знания по химии, физике, геологии и астрономии!
Трудностей у начинающего студента много, но главная из них — древнееврейский язык. В первом семестре Альберт провалился на экзамене по этому предмету и дал себе слово — в кратчайшее время овладеть древнееврейским. Несмотря на то, что почти весь свой день он проводит на лекциях замечательных философов Вильгельма Виндельбанда и Теобальда Циглера, выдающегося теолога Гольцмана и теоретика музыки Якобшталя, вечерами Альберт садится за древнееврейский. По воспоминаниям товарищей, энергия бьет из него ключом. Он переводит старинные тексты, заучивает окаменелые грам-матические формы. Трудолюбие победило: через три месяца Альберт все-таки выдержал экзамен, но занятий древнееврейским не оставил. «Поощряемый стремлением преодолеть трудности, — писал позднее Альберт Швейцер, — я приобрел солидные познания и в этом языке».
Постепенно студенческая жизнь входила в обычную для немецких университетов колею. Днем — лекции и занятия в библиотеке, а вечером — танцы и походы в пивной погребок. В этих нехитрых увлечениях Альберт не отставал от товарищей. Когда шумной гурьбой студенты вваливались в погребок, центром веселящейся компании становился жизнерадостный первокурсник Швейцер. Он садился за рояль и по просьбе товарищей музицировал по нескольку часов без перерыва.
Студенты-первокурсники завели забавный обычай. Тот, кто ошибался в переводе древнееврейских текстов, должен был бросить в общую кассу монетку в 10 пфеннигов. Таким образом, достигалась двойная польза: улучшалась успеваемость и всегда были деньги на пиво.
— Как ты успеваешь и в занятиях, и в музыке? — спрашивали Альберта друзья.
Коренастый крепыш, их всегда находчивый товарищ, на какое-то мгновение становился снова вчерашним школьником, легко смущающимся и неразговорчивым: он пожимал плечами, неловко улыбался при этом, брал с письменного стола рамку, в которой под стеклом помещалось вырезанное им из французского календаря стихотворение, и протягивал его товарищам.
Больше шестидесяти лет скромный календарный листок вдохновлял Швейцера. И сейчас эту рамку с пожелтевшей от времени вырезкой можно видеть над его рабочим столом в доме-музее в Гюнсбахе.
Университетская библиотека — второй родной дом Альберта. Облюбованный им стол стоит у самого окна. На столе постоянно гора книг. Читает Альберт много и увлеченно. Тот, кому надо срочно найти Альберта, не задумываясь, идет в библиотеку.
Так поступил и Готфрид Мюнх, когда однажды в назначенный час Альберт не явился на репетицию хора.
— Что с ним стряслось? — недоумевал он по дороге. — На Швейцера это никак не похоже.
В библиотеке было тихо, как в кирхе после мессы. Готфрид окинул взглядом столы.
— Ну конечно, этот любимчик муз здесь! Мы его ждем, а он погружен в изучение наук!
Готфрид подошел к Альберту и ударил его по плечу. Альберт даже не пошевельнулся.
— Альберт! — довольно громко прошептал Мюнх. — Ты что, с ума сошел?
— Отстань! — не отрывая глаз от книги, Швейцер сбросил его руку с плеча.
— Интересно, что это так захватило его?
Когда Альберт перевел взгляд на нечетную страницу, Мюнх приподнял обложку. На обложке значилось: «Лев Толстой. Анна Каренина».
— А-а! Все понятно! Нам пришлось бы ждать его до утра. Однако теперь я его уведу! — Готфрид снова тронул Альберта за плечо и спросил: — А «Войну и мир» графа Толстого ты читал?
— Нет! — Альберт оторвался от чтения. — А ты читал?
— Конечно. Это совершенно необычный роман! Если говорить точнее, это даже не роман... Впрочем, мы мешаем здесь нашим разговором. Выйдем в коридор! Кстати, ты не забыл о репетиции хора?
— Невероятно, но я и в самом деле забыл об этом! Пойдем!
На улице говорил только Альберт. Его словно прорвало.
— Ты знаешь, что меня прежде всего поразило у Толстого? — вопрошал он и, не давая Готфриду возможности предположить что-либо, сам же отвечал: — Манера его письма. До сих пор я ни у кого не встречал такой гениальной простоты повествования. Действующие лица его романа предстали передо мной совершенно живыми, в обычном для них окружении.
Но главное, пожалуй, нравственный облик самого автора. Ты заметил, что он пишет не для того, чтобы развлекать нас? Он хочет, он должен сказать нам что-то очень важное! Он побуждает нас задуматься над нашей собственной жизнью...
Поделиться книгой: