Помоги проекту - поделись книгой:
Автором памятника адмиралу был скульптор Бартольди, уроженец Кольмара, позднее достигший славы как создатель знаменитой американской статуи Свободы. Поверженный негр — одна из самых впечатляющих работ Бартольди: мускулистый исполин, такой сильный и все-таки брошенный наземь — над этим стоило подумать. И Альберт думал о судьбе негра, думал как о близком человеке, нуждающемся в помощи.
«Всякий раз, — вспоминал позднее А. Швейцер, — когда мне приходилось идти на Кольмарский вокзал или с вокзала, я просил, чтобы мы шли в обход и попали бы к памятнику... Будучи уже гимназистом в Мюльхаузене, сохранил я обычай при каждом посещении Кольмара навещать моего черного друга...
Эта статуя Бартольди доносила до меня зов Африки, которому я затем и повиновался».
Ученик сельской школы Альберт Швейцер очень любил читать. Книги отца и стихи немецких поэтов, сказки и сочинения на исторические темы — все это давало пищу для размышлений, для выработки первых наивных и по-мальчишески строгих воззрений на жизнь.
Давнюю неприязнь к военным, которые заковывают людей в железо, теперь подкрепляло чтение газет. Прирейнские газеты в это время обсуждали еще итоги минувшей франко-прусской войны. На их страницах можно было прочесть о том, что потери человеческих жизней в трех последних войнах (немецко-датской 1864 года, прусско-австрийской 1866 года и франко-прусской 1870 — 1871 годов) составили более трехсот тысяч и что грядущие военные катастрофы принесут еще больше человеческих жертв...
В Эльзасе, который только незадолго до рождения Альберта стал немецким, новые хозяева развили бурную деятельность: искоренялся французский язык и французские традиции. Население восстанавливалось не только против французов, но и против евреев.
Нужно было иметь твердый характер и какие-то, пусть еще и наивные, но свои убеждения, чтобы в подобных условиях пойти против течения. Альберт не побоялся порвать с товарищами, остаться в одиночестве, но не отступил от принятого им решения — защитить достоинство обездоленного человека.
Произошло это так. В Гюнсбахе вот уже много лет появлялся бродячий торговец — еврей, которого звали Мойше. Он был бедно одет и носил старую шляпу, больше похожую на грачиное гнездо.
Его мелочные товары плохо покупали, и он брел от дома к дому, провожаемый деревенскими мальчишками.
Комки грязи и насмешки, дерганье за полы пальто и плевки — это могло вывести из себя кого угодно, но Мойше спокойно шел вперед, ведя в поводу своего маленького ослика.
Однажды Альберт встретился с Мойше взглядом, и мальчика поразили глаза этого старого, всеми презираемого человека. В них сквозила печаль и добрая усмешка, и взгляд их напоминал мальчику выражение глаз негра, поверженного у подножия памятника в Кольмаре...
Альберт оценил выдержку и мужество Мойше. С тех пор он начал почтительно приветствовать старого торговца. Несмотря на смех и задирания мальчишек, Альберт при встречах с Мойше кланялся ему и осведомлялся о его здоровье.
В дневнике мальчик записал:
«Я не должен слепо подражать другим только для того, чтобы стать для них хорошим. Общее мнение будет и моим только в том случае, если оно отвечает моему внутреннему убеждению. Боязнь чужих насмешек я должен преодолеть...»
Быть как все, если это касается трудностей, и не быть как все, если это противоречит его убеждениям, — таков девиз всей жизни Швейцера.
Глава II.
Прощай, отчий дом!
Адель Швейцер поддерживала в муже это сомнение и советовала подождать еще год-другой.
Было принято промежуточное решение — послать Альберта на год в реальное училище в Мюнстер, который отстоял всего лишь в трех километрах от Гюнсбаха.
В один из солнечных осенних дней Альберт с большим ранцем за спиной отправился в путь. Дорога в школу шла горной тропой, вдоль нее нежились залитые солнцем липы, стреляли коричневыми ядрами осенние каштаны. Альберт впервые один на один встретился с природой, и эта встреча произвела на него глубокое впечатление. Мальчик пытался выразить волновавшие его чувства в стихах. Он пробовал рисовать древние городские руины и тропу, убегающую вдаль, но после того, как откладывал в сторону карандаш, нарисованное и написанное казалось ему бледным, невыразительным. Оставалось любоваться природой и ближе познакомиться с ней. В свободное от приготовления уроков время школьник отправлялся бродить по окрестным горам. В тенистых горных рощах обитали стаи птиц. Мальчика охватывал охотничий азарт. Он подкрадывался к птицам и... слушал их пение.
— Почему птицы поют так красиво? — удивлялся Альберт и втайне надеялся раскрыть эту тайну.
Однажды вместе с приятелем Генрихом карабкался Альберт на гору Ребберг. Приятель был командиром. Он протянул Альберту рогатку и сказал:
— Если хочешь открыть тайну, держи!
Альберт взял рогатку и тотчас же услышал приказ:
— Ложись!
Мальчишки, крадучись, поползли к дереву, в ветвях которого нашли себе убежище красивые звонкоголосые птахи.
— Смотри, как надо, — Генрих натянул рогатку. — Р-раз!
Альберт побледнел. Он живо представил себе, как камень дробит крохотное птичье тельце.
Нет! И Альберт закричал так, что птицы разом снялись с ветвей и, подобно живой шуршащей тучке, пронеслись над головами незадачливых охотников.
— Что ты наделал? — кричал Генрих. — Я тебе...
— Попробуй, — тихо ответил Альберт. — Попробуй только!
Он пошел не оглядываясь. Он еще не решил, правильно ли поступил. Мальчишки, наверное, будут смеяться. Генрих расскажет им обо всем.
— Альберт вел себя как девчонка...
Ну и пусть. Пусть смеются! Он уверен, что поступил правильно.
Когда, наконец, пришло время проститься с родительским домом и поехать в Мюльхаузен, не обошлось без слез. Дома оставались любимые брат и сестры. Под окнами бегали друзья — сельские мальчишки. Собака Флокс, которой он смастерил будку, не отходила от него в последний вечер ни на шаг, а в конюшне шумно вздыхал буланый Фриц.
И вот — гимназия... Длинные строгие коридоры, педагоги в черных фраках и мальчишки, мальчишки... Сколько их, прыгающих, кричащих, задевающих Альберта локтями...
— Швейцер!..
Пятый класс мюльхаузенской гимназии замер. Затаив дыхание, вытянув шеи, гимназисты смотрели на третий ряд.
— Будет зрелище! Будет! — втайне ликовали они.
— Швейцер!.. — учитель повышает голос.
Круглолицый мальчик с коротко остриженными волосами встает наконец со своего места и идет по узкому проходу между рядами. И с каждым шагом тускнеют перед его мысленным взором яркие картины недалекого прошлого — шумные игры с деревенскими мальчишками, походы в горы...
— Объясните нам, пожалуйста, — доносится вдруг до его слуха, — почему Гёте в этой строфе в качестве рифмы употребляет слово «тишина»?
Гимназисты хихикают. Их забавляет утонченная вежливость и язвительное «вы» педагога. Они уже знают, что должно последовать за этим.
Альберт стоит, однако, как немой. Он не предпринимает попыток отговориться, оправдать свое молчание, как это делают обычно другие ученики. Он просто не понимает, как можно рассказать им о красоте гюнсбахских гор. Он недоумевает, как можно расчленять на части стихи Гёте и говорить только об одном слове из них.
— Ну, Швейцер!
Мальчик стискивает зубы и, не моргая, выдерживает взгляд учителя. Непокорного ученика спасает от расправы одно — он, оказывается, приходится родственником школьному инспектору.
И все-таки спустя месяц директор гимназии вынужден был вызвать отца Альберта.
— Уважаемый господин Швейцер, мне горько говорить об этом, но я должен сообщить вам, что ваш сын не будет переведен в следующий класс, если он не перестанет быть таким... — Директор почесал переносицу, подыскивая нужное слово, и закончил: — Мечтательным и невнимательным.
Луи Швейцер молчал. Он понимал состояние сына и собирался с мыслями, чтобы переубедить директора. Он надеялся, что директор не останется безучастным к его словам.
— Это тоска по дому, господин директор. Поймите, мальчику не хватает нас, родителей, братьев, маленьких сестер, не хватает его обычного окружения...
— Что же, — бесцеремонно прервал Луи Швейцера директор, — переведите его обратно в деревенскую школу. Мне кажется, мальчик действительно не подходит для гимназии. Как я могу при подобных обстоятельствах сохранить место за вашим сыном?
Положение казалось безвыходным. Как впоследствии вспоминал сам Альберт Швейцер, семья его жила бедно. Чтобы дать сыну возможность перейти из реального училища в гимназию, отец нанял для Альберта педагога, который занимался с ним латынью и готовил его для перехода в пятый класс гимназии. Если бы не помощь дяди, «отец мой едва ли смог бы определить меня в гимназию при его скромном заработке и при том, что он должен был содержать большую семью».
Очевидно, именно эти соображения пришли в голову Луи Швейцера, когда он, оставив попытки добиться у директора понимания, смиренно попросил:
— Потерпите с мальчиком еще немного...
— Хорошо, — милостиво согласился директор, — но вы должны наказать сына. И основательно.
Луи Швейцер не последовал, однако, совету директора. Он решил забрать сына на несколько дней домой, но в последний момент передумал: побоялся потерять место в гимназии, да и денег, взятых с собой, оставалось в обрез.
Первое полугодие Альберт был одним из самых плохих учеников в классе. Сказывалась недостаточная подготовленность по-латыни, а кроме того — и это было, пожалуй, главным — мальчик никак не мог привыкнуть к затхлому казарменному духу, которым была пропитана мюльхаузенская гимназия. Воспитанникам прививали чинопочитание и безрассудное повиновение — те качества, которые Альберт всегда отвергал. Умение думать самостоятельно заменялось зубрежкой.
Положение Альберта в гимназии изменилось к лучшему с приходом нового классного руководителя — доктора Веймана. Умный и по-настоящему требовательный педагог в короткое время снискал любовь и уважение питомцев. Он протестовал против того, чтобы учителя превращались в унтер-офицеров, и, наоборот, отстаивал метод индивидуального подхода к каждому из воспитанников.
Особое внимание нового учителя привлек большеглазый спокойный ученик со странно-замкнутым выражением лица. Плохие оценки в табеле Альберта Швейцера казались доктору Вейману случайными. Он несколько раз беседовал с мальчиком и убедился в том, что Альберт может учиться гораздо лучше.
— Ты слабо знаешь латынь, — говорил воспитатель, — пробовал ты наверстать отставание? Нет? В этом-то как раз и заключается твоя беда. Языком надо заниматься ежедневно — тогда будут видны результаты.
Слова учителя нашли неожиданно быстрый отклик. Альберт с того самого дня стал оставаться после уроков в гимназии и заниматься латынью. Подолгу просиживал он над учебником и дома. Когда Альберт ставил в тетради последнюю точку, тетка Софи спрашивала его:
— А проиграл ли ты сегодня свои упражнения? Иди к роялю, играй.
Времени не хватало, и, следуя примеру любимого педагога, Альберт научился расписывать свой день по минутам.
Прошло три месяца, и вот однажды, когда в классном журнале против фамилии Швейцера появились уже хорошие оценки, доктор Вейман спросил Альберта:
— Ну, как, трудно?
— Трудно! — чистосердечно признался ученик. — Мне все кажется, что мои успехи какие-то ненастоящие.
— А вот это плохо, — строго заметил учитель. — Надо верить в себя, в свои силы. Обязательно надо, понимаешь?
Альберт ничего не ответил тогда, но позднее, став уже всемирно известным ученым, писал: «...доктор Вейман научил меня правильно работать и придал мне уверенности в себе. Прежде всего он воздействовал на меня тем, что я с первых дней его преподавания понял, как тщательно готовится он к каждому уроку. Он стал для меня примером прилежания».
В Мюльхаузене Альберт поселился в темной нежилой комнате у бездетного дяди Людвига, который после поступления племянника в гимназию дал ему приют и пообещал содержать его. Дядя — школьный инспектор — более всего любил точный распорядок, установленный в его доме, и заставил Альберта неуклонно соблюдать его. Едва Альберт кончал обедать, как тотчас же должен был садиться за рояль. Затем он снова шел в гимназию готовить домашние задания, а, вернувшись домой, упражнялся в музыке до позднего вечера.
Где-то далеко-далеко остались прогулки в лес, смелые налеты на виноградники, вылазки в горы. Здесь, в промышленном, прокопченном городе, мальчик едва замечал смену времен года. Весенняя голубизна, яркая летняя зелень, осенний багрец и зимняя белизна — все это словно расплылось и стало серым. Оставались только воспоминания и надежда когда-нибудь вновь увидеть родные места.
Часто по вечерам к дяде приходили гости. Альберт, сидя над своими книгами и тетрадями, невольно слушал разговор взрослых.
Солидный, с пухлыми, как у младенца, щеками господин восклицал:
— И каким же я был дураком, когда рассчитывал на чужую доброту. Нет! Теперь-то я уж не попадусь на эту удочку!
Церемонная дама в зеленом вторила ему:
— Поборником высоких идеалов легко быть в молодости. В нашем возрасте начинаешь понимать, что на свете нет справедливости.
— Юность прекрасна, — возражал дядя Людвиг, — надо только суметь устоять!
— Я иногда вспоминаю, — раздумчиво тянул солидный господин, — какими, в сущности, пустяками вдохновлялись мы тогда...
Его толстые щеки глянцевито блестели, и Альберту не верилось, что когда-то господин был мальчишкой, о чем-то мечтал...
— Все это иллюзии, — вздыхала дама в зеленом, а ее собеседник поднимал бокал с вином и в тон ей произносил:
— Такова жизнь, мадам, ваше здоровье!
Разговоры эти наводили Альберта на грустные размышления. Верить толстому господину не хотелось, но, наблюдая окружающее, Альберт вынужден был признать, что таких, как толстяк и его спутница, немало. Уже засыпая, он в десятый раз задавал себе один и тот же вопрос:
— Обязательно ли все становятся такими? Неужели и я перестану верить в людей?
Поделиться книгой: