Мироходцы. Пустота внутри

— Какой он? — спросила Мив через время, когда лошадки переходили широкий ручей, бежавший с гор к озеру. — Чего мне ждать?

— М-м-м… Взрослый — два-два с половиной штека1 в высоту, кожа прочнее камня, когти и зубы — тоже. А они у гренделя огромные. Но самое страшное, — мышцы! Среди горных гигантов эта порода не самая большая, но самая сильная, самая свирепая, самая кровожадная. Больше драки любят лишь одно, — сидеть в засаде. Обожают это, прячутся и следят, как добыча подбирается ближе, предвкушают. Особенно молодые.

Он сплюнул с отвращением.

— Голодный грендель пахнет разогретым камнем, поэтому животные не чувствуют его, а человек не чувствует и подавно. Пока не становится слишком поздно. Мой кровный враг уже не юнец, — взрослый, матёрый, прятаться трудно, но всё равно держи глаза открытыми, а оружие готовым… Даже днём.

# # 1 Штек — снаряд для традиционной спортивной игры гэланских горцев штек’кмар, представленный в виде бревна для метания; традиционная гэланская мера длины. Длинна штека, как правило, составляет два метра.

Уже некоторое время дорога шла круто в горку, пока двое не выбрались к скальной гряде, обрамлявшей долину. Миверна придержала лошадь и оглянулась. Солнечный свет отражался от высокогорных ледников, заставляя их сверкать подобно белому кварцу; густые, нетронутые леса шумели, провожая путников, — живописное и дикое место избрал клан Хаттан.

Остаток дня двигались с редкими остановками на отдых. Порой Мив предлагала провести разведку с воздуха, но горец этого не одобрял. Он заявлял, что летать в горах — чистое безумие, особенно если ты маг, а не дракон. Что бы это ни значило.

Когда они выбрались к реке солнце уже почти завалилось за горы, и мир погружался в молодые сумерки. Маркас указал вверх по течению, куда вёл след. Читать его на голышах стало труднее, но со временем воин словно перестал обращать на это внимание и уверенно вышел к броду. На противоположном, более высоком берегу было раскидистое дерево, пшат, как назвал его абориген. Под кроной кругом расположились небольшие камни для сидения.

В ямке посередине круга лежала кучка пепла с фрагментами сожжённой древесины и костей. Опустившись на колено, Маркас накрыл пепел ладонью, затем обошёл камни, прошёлся над водой, задержался в большом ежевичном кустарнике поодаль.

— Пепел едва тёплый, кости — кабаньи, а вот в тех зарослях долго стоял грендель. Именно стоял на одном месте. Смекаешь, что это значит, Миверна Янг?

— Нет, — ответила Мив, спешившись и присев несколько раз для разминки.

— Это значит, что он был здесь не один, а с людьми. Или с гномами. Скорее с людьми. Вон там и там следы сапог с гладкими подошвами: два человека, мужчина и женщина, судя по всему. Хм. И запах.

— Запах?

— Земля в кустах пропахла падалью, растения — тоже. Зловонье почти испарилось, но не вполне. Я чую.

Басилпу нечего было на это ответить.

Постояв немного в раздумьях, горец взглянул на небо.

— Пойду на охоту, останься здесь, заночуем, а завтра будем идти весь день. Покорми лошадей и держи ухо востро.

Маркас вернулся через три часа, в полной темноте, неся кабанью тушу на плечах и надломленный окровавленный кол в руке. Он подвесил тушу за задние ноги на одной из ветвей пшата и стал умело свежевать. Кровь стекала в вырытую ямку; в другую горец поместил внутренности кроме сердца, которое сразу же бросил в огонь. Вскоре над пламенем появилась кабанья нога, а мужчина уселся наконец и стал водить ко клинку тесака точильным бруском.

— Мы пользуемся этим местом во время путешествий, Миверна Янг. Удобное, рядом с широким бродом, дорога какая-никакая есть. Они тоже отдыхали здесь. И грендель был рядом. — Нож улёгся в ножны. — Понимаешь?

— Это неестественно, да?

— Ха, — мрачно выдал Маркас, — вот уж точно! Вся эта история… Грендели — пещерники, обожают ущелья, устраивают засады недалеко от логовищ. Любой человек — пища для них и много славных мужей погибло в их пастях.

— А этот явился к вам невесть откуда, всех убил, но никого не съел.

— Га! Понимаешь! Вот что я скажу тебе, Миверна Янг, приготовься к тому, что мы встретимся с чем-то большим и более опасным, чем один грендель… И когда мы это встретим, я отрублю этому голову!

Холодало, взвывали стылые ветра. Двое сидели, таращась в огонь, слушая треск древесины, ночные звуки; вдыхая запах шипящего мяса. Мив размышляла о своём месте в Метавселенной и о том, что её приключения стали похожи на какой-то сумбурный сон, и, что когда и если она сможет проснуться, всё это накроет волна утренней амнезии… Вот это была бы утрата так утрата.

Фрагмент 1.3.

Басилп обратила внимание на человека и тут же отбросила свои размышления о призрачности мироощущения. Перед ней был тот, в чьей душе зияла страшная рана. Иные бы канули в пучине скорби, но этот собрался и посвятил все помыслы цели. Время слабости осталось позади, теперь лишь гнев, лишь месть, лишь… мрачная обреченность. Верил ли сам абориген в то, что сможет уцелеть?

— У вас в горах растёт много чертополоха, верно?

Она просто хотела направить его внимание на что-то иное. Хотя бы из милосердия.

Проследив за взглядом Миверны, мужчина взглянул на свои высокие шерстяные чулки. Клетчатый узор выступал над голенищами видавших виды сапог и на него налипли колючки.

— Черто-полох? Так вы зовёте тэнас на равнинах, а?

— Ну, наверное.

— Эта живучая колючка везде есть, цепляется к одежде, к животным, она неприхотлива и неистребима, как мы. И такая же упрямая.

Чертополох с треском отстал от шерсти.

— Я сделаю этот сорняк гербом своего клана, клянусь перед лицом Матери-Горы, так и будет!

— А сейчас какой у вас герб?

— Фонарь и ягнёнок на чёрном поле.

Лоб Мив пошёл складками:

— Такой странный. А… прости, на самом деле я не разбираюсь в гербах.

Горец отмахнулся.

— Этот герб описывает начало нашего клана. Мой отец и мой дед были вождями, но мой прадед был пастухом. Он пас овец и коз в горах, защищал стада от зверья и чудовищ, искал заблудших ягнят ночами. Он был хорошим пастухом, и иногда, после тяжёлого дня целую ночь бродил меж скал и холмов, по лесам, ища пропавшего ягненка. Даже в самую лютую непогоду. Однажды в середине весны, когда в горах бушевала буря, он вновь искал, неся в руке фонарь. Поиски привели его сюда, в долину на ничьей земле, где подле прекрасного озера прадед решил основать собственный клан и построил первый дом для своей семьи. На протяжении трёх поколений число его потомков, а также чужаков, примкнувших к новому клану, росло. — Вдруг грубое заросшее лицо превратилось в жуткий оскал кривых зубов с расчерченным венами лбом и глазами дикого зверя. — А потом их всех перебили.

Миверна предпочла на время отвернуться, ведь столь сильное проявление столь тяжёлых эмоций приводило басилпа в замешательство. Её народ был намного спокойнее, терпеливее, деликатнее иных людей.

***

Двое забирались выше в горы, где царствовала дикая природа и лишь изредка появлялись признаки разумной жизни. Иногда они обходили стороной какие-то древние руины; каменные колонны, обмотанные истрёпанными ветром лентами. Край был безлюдный, как говорил Маркас Хаттан. Сотни и тысячи лет назад здесь, возможно, лежали древние царства, а за сотни и тысячи лет до них, — другие. Но то время прошло, Хребет обновился и в глубине Туманных гор поселился клан Хаттан.

Горец шёл по следу, порой рыская из стороны в сторону, когда тот пропадал. Маркас знал эти горы, а потому раз за разом находил след вновь, пробираясь по тайным тропкам, замечая то, что для чужака было тайной. Холодало всё сильнее и ночами он стал укрываться видавшей виды шкурой. Скафандр Миверны надёжно храни её от морозов.

На четвёртый день пути они выбрались на гребень скальной гряды, у подножья которой паслось стадо диких коз. Маркас оглядел величественный пейзаж и надолго остановился замер так, о чём-то думая.

— Что-то не так?

Ответа не последовало. Горец молча водил взглядом по другим скалам, прислушивался к ветру, носившему блеяние.

— Я знаю, куда они идут, — заключил он наконец. — Там, выше, за пределами леса, начинаются пещеры Ба-Локурат. Это путь в глубь под горы.

Мив подняла голову чтобы тоже обозреть монументальный хребет. Он казался неприступным для тех, у кого не было крыльев, а особенно поражал пик Элборос, — самая высокая гора изведанного мира. Вокруг неё почти что непрестанно ярилась снежная буря.

— Там опасно?

— Смертельно. Жители этих пещер когда-то обитали на поверхности, были могучим и славным народом великанов, магов, зодчих. Но вечны лишь горы. Теперь место их во мраке и гостям в пещерах не рады.

— Но зачем тогда кому-то…

— Не знаю. Но если мои догадки верны, Миверна Янг, это хорошо, что те двое идут именно к Ба-Локурат. Мы должны рассчитать так, чтобы настигнуть их раньше, чем доберутся, но и достаточно близко ко входу. Так у нас будет больше шансов на победу.

— Почему?

— Потому, — ответил горец, взбираясь в седло, — что мои кровные враги — маги Смерти, и видит Мать-Гора, отомстить им как следует будет очень непросто!

***

Владимир.

— Знаешь, мне ведь никогда не приходилось заниматься лесозаготовкой…

— Всё бывает в первый раз, — пожал широченными плечами Хэмиш.

Он повалил уже три дерева и не собирался останавливаться, только передохнуть решил, чтобы дать-таки и Владимиру поработать. Топор, так естественно лежавший в мозолистых ладонях аборигена едва не вываливался из тощих рук землянина тот же миг.

— Ну, ладно…

Владимир размахнулся и Хэмиш выбросил вперёд ладонь, хватая топор. Его череп чудом был спасён.

— Прости! Прости-прости! Он выскользнул!

Горец провёл по лезвию пальцем.

— Знаешь что, — сказал он глубокомысленно, — посиди-ка ты в сторонке пока.

Так карьера дровосека для Владимира преждевременно окончилась. Поглядев на него с некоторым сочувствием, крепкие рыжие горцы вернулись к работе. Вырубка длилась вот уже три дня. Каждое утро спозаранку несколько мужчин брали топоры и отправлялись к ближайшей роще, чтобы нарубить топлива и строительного материала. Перевозили его на кое-как починенной телеге, запряженной парой мохнатых лошадок.

Поскольку просто стоять и смотреть, как другие работают Владимир не мог, обычно он отходил в сторону, садился, и начинал рисовать красоты чужого мира. Не можешь помочь, — так хоть не мешай.

— Где ты учился малевать? — спросил Хэмиш, плеща себе в лицо водой из ручейка.

— Сначала в художественной школе, затем — в РХУ имени Грекова.

— Мудрёно. Это ведь в Созе? Или в Бреонике?

— Эм… в… Созе? — неуверенно предположил россиянин.

Пока Миверна участвовала в героическом походе, о котором наверняка сложат какую-нибудь песнь, землянин гостил у горцев. Те ходили на охоту, рубили деревья, а он просто пытался не попадаться на глаза Лиллиас, ибо чувствовал себя лишним ртом, нахлебником. Разумеется, никто не попрекал чужака, но оттого Владимиру становилось лишь хуже.

Гэланы, — как звались горцы, — одели землянина на свой манер, дали настоящий килт клановых цветов и проявляли всяческое гостеприимство, а он не прекращал удивляться их сходству со средневековыми шотландцами Земли.

— Послушай, — сказал Хэмиш, утирая пот после того, как повалил очередной ствол, — не научишь? Я вот всегда хотел малевать, да только как-то времени не было. И учителя. Вырезать узоры на камне — это умею, дед научил. А вот по бумаге… Дорогая она, зараза! Пергамент дешевле, но и его днём с огнём… Эй, ты слышишь?

Позади раздались громкие хлопки, Хэмиш резко развернулся и успел увидеть, как мелькнули ноги, уносимого в небо художника, а над ними распахнулись огромные белые крылья.

— Проклятье! — взревел горец, хватая малый топорик для срубания веток. Он уже почти метнул инструмент, но в последний момент опомнился. С такого угла шанс располовинить человека был намного выше, чем попасть в похитителя. — Гавин! Гавин!!! Харпа утащила тощего! Харпа тощего утащила!!!

— Лиллиас нас убьёт! — воскликнул появившийся из-за деревьев Гавин.

///

Боль была жуткой. Его так сдавило, что Владимир едва мог дышать; что-то острое вонзилось в грудь и спину. Художник даже закричать не сподобился, а земля уже рывком ушла из-под него. Очень скоро стало хуже, — на высоте царствовал холод и не хватало воздуха. Обводя мутным взглядом горный простор, плывший внизу, Владимир потерял сознание.

Неясно, сколько времени прошло, прежде чем его уложили в снежную перину, которая показалась тёплой. Землянин не мог шевелиться, тело сковал мороз, мозг соображал едва-едва, а потому, следующая фраза не блистала гениальностью:

— Ты… ангел?

В некотором смысле она походила на ангела. Каждая черта, от безукоризненной формы её лица, губ, скул, до разреза глаз цвета жёлтого янтаря, была совершенна. Восхитительный стан покрывали перья белые и чистые, а за спиной покоились сложенные крылья. Светлый образ портили когти на ороговевших пальцах и зубы острые словно иглы, но этих деталей художник не заметил.

Прекрасная дева, наблюдавшая за ним с умиротворённой улыбкой, наклонилась грациозно и ткнула когтем в грудь, после чего медленно, с удовольствием слизнула кровь.

— Слушай… есть и более нормальные способы познакомиться… цветы там… конфеты…

Она сгребла снег и завалила им Владимира так, что одна голова да руки с ногами остались торчать. Землянин с усилием повернул голову и увидел другие тела, похороненные в горках снега. Он смог различить несколько козьих копыт; длинный хвост, видимо, — большой хищной кошки; и, с некоторым трудом опознал торчащее из снега кабанье рыло. Угасающим разумом Владимир понимал, что оказался в некой кладовой, но холод и потеря крови делали этот вывод неинтересным и маловажным. Хотелось спать.

Он не был приспособлен для такого, не был закалён. Каждый шаг по пути межмирового скитальца, не оканчивавшийся смертью, был своего рода чудом для него. Однако теперь, похоже, лимит везения себя исчерпал.

Она вернулась на рассвете, прилетела по небу дивного оттенка, необычайно чистому, гладкому. Долго снижалась, пока страшные когти не коснулись карниза, на котором была устроена кладовка. Нечеловечески грациозная женщина прошлась меж своих запасов, запуская когти то в одну тушу, то в другую. Она словно не могла решить, чего ей хотелось, пока янтарные глаза не остановились на человеке. Она улыбнулась почти по-людски. Женщина приготовилась к трапезе. Но ей помешали.

Истошный крик раздался вблизи, и огромная тень мелькнула у карниза. Потревоженная хозяйка издала ответный крик, — не птичий, не человечий, но леденящий кровь. Распахнув крылья, она поймала ветер и ринулась вдогонку за нарушителем границ. Внизу простиралась великая пустота пропасти.

Тем временем в кладовую взобрался некто с лицом, скрытым рваным капюшоном. Его плечи и спину укрывала старая накидка, из-за спины торчала рукоять меча, а кожа рук походила на лоскутное одеяло. Неизвестный достал некую пробирку и влил содержимое в рот едва живому Владимиру. Затем, не медля, он обвязал окоченевшее тело ремешками, устроил у себя за спиной. Так, с ношей, незнакомец повадился к краю карниза, но вдруг, на восходящих потоках из пропасти поднялся тонкий силуэт. Хозяйка предостерегающе вскрикнула