Мироходцы. Пустота внутри

— Меррон, заготовь компрессы от ушибов! Миверна Янг так поколотила Хэмиша и Алпина, что они вряд ли смогут скоро встать на ноги! Маркас тоже весь в синяках!

— Да, госпожа, — ответила служанка с веснушчатым лицом.

Владимир, словно нерешительный тушканчик, приблизился к Мив.

— Что тут творится? Я чуть не помер от страха.

— Здесь творится сюрреализм, — последовал ответ. — И да, я цела, спасибо. Скафандр поцарапался, но скоро он сам себя восстановит. Идём, чувствуешь, как холодает?

Художник с силой выдохнул и заметил облачко пара.

— Может, лучше вернёмся в ковчег? Там всяко безопаснее.

— Иди, а я не могу упустить случай и не попытаться узнать о новом обитаемом мироздании. Это было бы саботажем моей основной миссии.

— Сейчас для этого неподходящий момент! Твоя основана миссия — вернуться домой!

— Пройдут часы прежде чем ковчег вновь сможет прыгнуть, и проводить их в тесной камере без удобств — не самое лучшее решение. Особенно, когда альтернатива весьма заманчива. Я пошла.

Подумав немного, Владимир пожал плечами и тоже отправился в глубь разорённой деревни.

Большая женщина выбрала уцелевшую половину самой большой постройки, — долгого дома, в котором прежде проводились собрания кланового совета. Внутри сохранились два очажных места из пяти и некоторые скамьи, а на стенах остались старые шкуры, в которые можно было укутаться. Лошадей устроили в более-менее целой конюшне рядом.

Мужчины встали на стражу. Выглядели они неважно, однако гордость ныла больше помятых боков, — подумать только, их поколотила какая-то чужачка с огромной головой!

Женщины разожгли огонь и, ловко соорудив подставки для вертелов, подвесили котлы. Пока огромная Лиллиас вела беседу с Миверной, сидя на длинной лавке, землянин тихо устроился в сторонке с бумагой и углём, а в котлах закипала вода.

— Представлюсь как положено. Я Лиллиас из клана Танистри, третья дочь тана Грегора Танистри, господина Ундеброка. — Лицо большой женщины сделалось весьма высокомерным, но ненадолго, потому что взгляд опустился к мужчине, чья голова лежала у неё на коленях. Пухлая красная ладонь провела по лысому скальпу. — А это Маркас Хаттан, третий вождь клана Хаттан… того, что осталось от клана. Эти вот побитые, его братья, кузены и друзья. — Она умолкла ненадолго, отгоняя от сердца боль. — Мои служанки Меррон и Финола. Теперь отвечайте, раз уж боги свели нас под одной крышей, что вы знаете обо всём этом, что видели? Кто напал на Крогбюрн?

Чужаки переглянулись украдкой.

— Нам нечего сказать, почтенная Лиллиас. Мы заметили с неба поселение, а когда приблизились, застали всё таким каким вы это видите. Мне очень жаль.

Грудь женщины монументально приподнялась и опустилась. Владимир быстрее заработал углём, выводя на бумаге её некрасивые в общем-то, но притягательные черты лица. Притягательные внутренней силой. Глаз художника особенно остро подмечал такие вещи, порой невидимые для обывателей, смотрел не только на форму объекта, но и заглядывал вглубь, улавливая его особый, потаённый характер. Без этого ни один портрет не «оживал».

Фрагмент 1.2.

— Тяжёлое испытание и страшное горе, — молвила Лиллиас, запуская пальцы в волосы своего суженого. По бокам и на затылке мужчины они были густыми и длинными, — в такое время. Нас должны были встречать радостные люди, встречать музыкой и накрытыми столами. Здесь, в этом доме. Моём будущем доме. Разорённом.

Служанки готовили еду; царила относительная тишина, нарушаемая лишь храпом Маркаса. Когда могучий человек начинал стонать, невеста ласково гладила его лысину и напевала, словно баюкая младенца. Миверна глядела в огонь, а Владимир прислушивался к ночи сквозь проломы в стенах.

А потом художник понял, что в его мозгу происходит что-то необычное. Нет-нет, ничего плохого, такое происходило и раньше, в бытность его простым человеком. Владимир осознал момент кратковременного расширения сознания, лёгкий полушажок за грань обыденного, на который были способны люди с развитой фантазией и склонные к творчеству. Это состояние всегда было кратковременным, но ощущалось остро и приятно, сопровождаясь сильным волнительным выбросом эмоций, ощущением переноса своего Я вовне, в иное место, время. Обычно эффекта помогала достичь хорошая музыка, совпавшая с настроением, и сознание расширялось, покидая узы повседневных забот, норм мышления и правил. Владимир соприкасался с некой иной реальностью, ощущал, или думал, что ощущал нечто, с чем на самом деле никогда не соприкасался в той своей, простой человеческой жизни.

Однажды он на несколько минут очутился сидящим в травах, бурно обросших гряду холмов. Была ночь и ветер гнал по ним волны, развевая длинные коричневые волосы Владимира и забираясь ему за пазуху. Иное тело, иное имя, иное время, иная история жизни, навеянные дивной композицией «Bonnie at Morn» в обработке Миколая Строинского.

Несомненно, всё это являлось драгоценным сокровищем ещё прежде, до того, как художник проснулся однажды и услышал миллиарды молитв, роившихся в голове. Но вот он опять стал простым смертным, и то, что было важно прежде, становилось важным вновь.

К Владимиру приблизилась одна из служанок и протянула миску с дымившейся похлёбкой и плававшим куском твёрдого хлеба.

— Поешь, гость, преисполнись силами перед днём грядущим.

— Спасибо, не откажусь.

Передавая миску, служанка глянула на рисунок и вскоре уже нашёптывала на ухо хозяйке.

— Так ты художник? А я-то думала — грамотей, закорючки строчишь. Покажи, что получилось?

— Ещё не готово…

— Всё равно.

Служанка поднесла хозяйке листок и Владимир почувствовал беспокойство. Он хорошо знал, что многие люди с крепким характером имели слабость в виде раздутого себялюбия, потому портреты недостаточно комплементарные как правило признавались ими плохими.

— У меня глаза ближе сидят, и родинка больше, а этот шрамик ты что, не увидел?

— Я, э-э-э…

— Мой отец тан и у нас в замке было много зеркал. Одно даже ртутное. Так что я неплохо знаю своё лицо. Но в целом, портрет неплохой, хоть и излишне льстивый. Оставлю себе, станет семейной реликвией.

— Польщён, — отозвался Владимир, дуя на горячую пищу.

— Что вы намерены делать теперь? — Миверна не отвлекалась на ерунду. — Мы бы помогли, но не знаем, чем. Можем отвезти вас куда-нибудь…

Владимир поперхнулся.

— Ижините, гоячая ошен, — сказал он, кидая на подругу «страшные» взгляды.

— Ну, — поправилась она, — не всех сразу. У нас мало места.

— Нас не надо никуда везти! — отрубила Лиллиас пылко. — Разве что на тот край озера, туда, где большая скала нависает над водами! Там мы начнём строительство, которое закончат наши потомки. Большой замок, дом для клана, надёжная опора, которую не предаст разграблению ни один враг! Это же пропитанное скорбью и кровью место станет напоминанием нам. Никто больше не посмеет напасть на клан Хаттан в его доме!!!

Лужёной глотке Лиллиас Танистри могли бы позавидовать вожди маркатчитарских станов. Звук её устрашающего гласа разнёсся в ночи, и многие хищники на время умолкли, прильнув к земле.

— Но всё это будет потом, — продолжила она, следя за тем, как мужчины получали горячие миски, — после того, как свершится месть. Завтра, когда мёртвые отправятся в чертоги предков, Маркас уйдёт искать нашего обидчика!

На этот раз поперхнулись уже оба гостя.

— Видать, совсем от голода помираете, бедняги, раз на горячее так неосторожно набрасываетесь! — всплеснула руками Лиллиас.

— Вы хотите, чтобы один человек отправился на поиски существа, которое творит такие вещи и оставляет такие следы?

— Я не хочу, но того требует Уклад, таков Закон Гор. Родственники должны быть отмщены, обиды — смыты кровью, иначе все мы будем прокляты во веки веков и нам придётся уйти со свободных высокогорий, стать людьми короны. А то и хуже, — её передёрнуло, — сойти на равнины! Ну уж нет! Кто живёт в горах должен чтить Уклад, иного пути нет!

Землянин и басилп переглянулись.

— Раз так, то, может быть, следует послать всех, кто способен держать в руках оружие? Не похоже, чтобы это существо смог одолеть один…

— Уклад гласит: «за одним обидчиком идёт один кровник». Маркас не может просить помощи у членов своего клана.

— Какие-то тупые законы, — пробубнил Владимир, но так, чтобы его ни в коем случае никто не услышал.

— А у другого клана?

— М-м-м, не запрещено. Однако клан Хаттан — молодой клан, поселившийся в этой долине уединённо, чтобы было куда шириться. Идти к соседям долго, следы могут пропасть, да и нет никакой уверенности, что они отзовутся на просьбу.

— О, я знаю, куда это приведёт, — пробормотал художник в свою миску/

— В таком случае я отправлюсь вместе с ним! — заявила Мив.

— Бабушку мою звали Вангой, а дедушку — Нострадамусом. Ну не можешь ты не вмешиваться в дела аборигенов, да?

***

На следующий день.

Владимир без удивления обнаружил, что прошлые приключения не особенно-то его закалили, — взявшись помогать местным собирать останки, он поминутно отбегал в сторону чтобы вырвать. Аборигены не обращали на это внимания и выполняли свой скорбный долг стойко.

В центре деревни сложили большое гнездо из обломков древесины и устроили там покойных. Начав до рассвета, они закончили после полудня и под пронзительное завывание волынки Хэмиша возгорелся погребальный костёр.

Маркас Хаттан смотрел на огонь, не мигая, сжав челюсти скрестив на груди руки. Поднявшийся ветер трепал его килт и густую копну волос, ниспадавшую с затылка; казалось, что этот человек сможет простоять так вечность, недвижимый в своей тяжёлой скорби. Красные глаза горца больше не слезоточили, но в них поселился пугающий холодный мрак,

Затянувшуюся сцену прервал громовой глас Лиллиас, которая встала во весь свой немалый рост:

— Маркас Хаттан, — возвестила она, — услышь меня! Здесь и сейчас, в дыму и пламени, я, Лиллиас дочь Грегора из клана Танистри, возлагаю на тебя гейс священной мести! Кровь за кровь, — в том воля Гор! Восстанови равновесие, чтобы духи твоего клана добрались до чертогов предков, или будь проклят бродить неприкаянным средь голых скал до скончания веков!

На последней части голос женщины едва не дрогнул. Мужчина же, выслушав положенные слова, ответил кивком. Снова Хэмиш заиграл на волынке, другие воины клана поднесли Маркасу его меч и большой мешок с припасами. То была большая часть припасов, которыми располагали горцы по прибытии домой.

— Пожалуйста, — сказала Лиллиас, подступив к своему жениху и взяв его за руку, — вернись живым и невредимым.

В тот момент она выглядела намного менее сильной и волевой, чем раньше.

— Жди меня, — ответил мужчина проникновенно, — жди и я вернусь к тебе, о прекраснейшая из горных дев. Ради тебя я выйду живым даже из-под копыт Короля Дикого Гона.

Все предпочли отвернуться, дабы не нарушать некой уединённости момента для прощального поцелуя.

— Знаешь, я тоже, наверное, пошёл бы в этот поход, — сказал Владимир Мив. — Он наверняка будет наполнен всякими опасностями и заманчивыми возможностями помереть, так что устоять трудно. Однако я устою, чтобы не стать обузой.

— О, я поняла, ты не одобряешь, — хмыкнула басилп.

— Ну что тебя туда так несет?!

— Кроме желания помочь? Нужно сделать передышку. Все эти скачки меж реальностями… Всё без толку. Надо остановиться, задержать взгляд, чтобы всё окончательно не замылилось и не превратилось в вереницу сменяющихся образов, способных свести с ума.

— Но ради передышки не обязательно…

— Эти люди перенесли великое горе. Нужно чтобы хоть что-то для них закончилось хорошо.

— Ты вообще уверена, что сможешь общаться с ним, когда вы отдалитесь от ковчега? Ведь это он помогает нам понимать друг друга…

— Не волнуйся, меня тренировали на мультиполиглота, к тому же, я неспроста всю ночь болтала с Лиллиас. ИИ моего скафандра записывал всё, составлял первичный словарь. Я смогу говорить с Маркасом и чем дальше, — тем лучше.

Землянин помолчал, глядя, как друзья и родичи прощаются со своим лидером. Заготовленные доводы ещё не иссякли.

— Ты видела следы, видел и я. Столько народу погибло, а среди них были хорошие воины.

— Этот абориген намного сильнее, чем человек может быть, да и я не вчера покинула ясли. Оставь тревогу, Владик, мы не пропадём. После всего, что уже пережили.

— Да… Ты только береги себя.

Лошади были низенькие и мохнатые, с большими копытами и добрыми глазами. Когда Миверна взобралась в примитивное седло, её собственные ноги едва не касались земли. Что было и к лучшему, наверное, ибо верхом басилп чувствовала себя неуверенно, — с концепцией верховой езды офицер Янг познакомилась только на Земле.

Владимир провожал убывавшую пару вместе с аборигенами, пока те не пропали из поля зрения.

— Удачи, — пробормотал художник.

— Да, удача им понадобится. — Хэмиш продолжал держать в руках волынку, которая взвизгивала при каждом движении. — Идём, надо срубить пару деревьев.

— Ага, ага, — задумчиво кивнул тот. — Постойте, чего?

— Древесина нужна, заделать брешь, подлатать пару домов. Пойдём на заготовки.

— Но я же не умею…

— Научу, — пожал плечами Хэмиш.

***

Мив и Маркас.

По следам, ведшим из Крогбюрна, смог бы идти кто угодно, в лесу их сопровождала целая просека из поваленных деревьев и сломанных ветвей.

— Боги благосклонны к нам, — рассуждал горец, глядя под ноги своей лошадке. — Если поторопимся, то выйдем на более свежий след до того, как соберутся тучи. Хотя излишняя спешка может привести в засаду — грендели тупы как камни, но их звериная хитрость восполняет слабость разума.

— Грендели? То есть, — Миверна глянула на ближайший след, — ты знаешь, кто напал на деревню?

— Не уверен, — ответил Маркас Хаттан, и по нему было видно, что этот человек не привык чувствовать неуверенность. — Когда безумие перестало застилать глаза и я посмотрел на следы, сразу узнал их. Грендель разорил деревню.

— Это зверь?

— Если бы это был зверь, — вздохнул горец, — нам не пришлось бы искать и мстить. Грендель обладает разумом. Слабым, диким, но всё же.