Чайковский. Гений и страдание

В 1876 году (ему 36 лет) он пишет: «Когда пил воды в “Вишах”, на меня напала такая безумная хандра, что доктор посоветовал мне уехать до окончания курса лечения». Такие приступы современные психиатры (Колупаев, Клюжев, Лакосина, Журавлев) относят к особому виду эпилепсии, так называемой «аффект-эпилепсии». Это наиболее удачный термин, так как пароксизмы были аффективно окрашены: возникали после эмоциональных потрясений и сопровождались страхом смерти. Такое нервно-психическое расстройство никогда не приводит ни к слабоумию, ни к изменению личности. Умственные и творческие способности Чайковского оставались высокими до последнего дня его жизни. Но некоторые психиатры называли такие приступы эквивалентами эпилепсии. Однажды такой приступ застал его в театре во время репетиции – сцены одного из его музыкальных произведений. 19 января 1880 года во время пребывания в Риме отмечался очередной пароксизм болезни. Он писал родным: «Нервы мои стали очень плохими. Я провел ужасную ночь: мне показалось, что я умираю. К утру заснул тревожным сном. Весь день чувствовал себя нехорошо: все меня раздражало. Позже сон вернулся, но некоторое время держалось нервное расстройство». 23 января в Риме был карнавал, на котором композитор присутствовал. После окончания маскарадных представлений 31 января он писал Надежде Филаретовне: «Суета произвела на меня неблагоприятное впечатление, появилось раздраженное состояние духа, непостижимое нерасположение к труду». В феврале после некоторого перерыва снова появились пароксизмы. В письме к родным 12 февраля он пишет: «Сплю нехорошо, каждую ночь страдаю “замираниями”».

В эти дни на него произвели тяжелое впечатление сведения из России о готовящихся «ужасах». Настроение оставалось подавленным до конца февраля. Вернувшись в Россию, продолжал жаловаться на «невеселое настроение: «Страшит меня милая Родина, где тяжело, грустно и жутко жить». В то же время уверял, что не поменял бы ее ни на какие комфортные условия в другой стране.

27 ноября 1880 года Чайковского (ему 40 лет) напугал приступ другого характера: «Я испытал странное ощущение, мне вдруг показалось, что я давно умер и то, что было со мной прежде, кануло в бездну забвения, и я стал другим, как будто из другого мира и из другого времени. Эту болезнь мне пришлось заглушить усиленной работой и возлияниями Бахусу, но в результате получил крайнее утомление». Надежда Филаретовна посчитала это следствием употребления алкоголя и посоветовала воздерживаться от него. Хотя такие явления были характерны для эпилепсии.

В декабре 1880 года Петр Ильич пишет ей о «нервном расстройстве» другого характера: «У меня появился бред, тоска несносная и отвращение к пище». Какой «бред» он имел в виду, не уточнил. А через несколько дней, 23 декабря 1880 года, он снова пишет о «нервном припадке»: «У меня случился странный нервный припадок, каких еще никогда не было. Это было следствием страданий, которые я претерпел в Москве. Поехал в Киев. Всю дорогу спал, а проснулся здоровым».

5 января 1881 года, будучи в гостях у певицы Александры Валерьяновны Панаевой-Карцовой (1853–1942), вел себя странно: сел между двумя своими братьями Анатолием и Модестом и все свои реплики передавал через них, как через переводчиков, хоть все говорили на русском языке. Послушав пение хозяйки, он через одного из братьев попросил спеть что-нибудь еще. Это не понравилось отцу Панаевой, который стал возмущаться «гримасами» композитора. На этом вечере присутствовали друзья Чайковского – поэт Алексей Николаевич Апухтин и правовед Александр Александрович Жедринский. Они объяснили его необычное поведение тем, что «он в болезненном состоянии». На другой день, когда прекратился приступ депрессии, он пришел в веселом настроении, поцеловал руку хозяйки и поблагодарил за прекрасный вечер. «Когда он входил в норму, то становился обворожительным», – писала позже певица.

Один из приступов случился с Чайковским 10 августа 1883 года, когда был в гостях у брата Анатолия: «У меня был приступ нервной головной боли, мне показалось, что я умираю. Заснул в полном изнеможении, а когда проснулся, почувствовал себя совершенно здоровым». Такой же приступ был в 1884 году, во время его пребывания в Париже. А затем после просмотра оперы «Евгений Онегин» в Петербурге: «У меня от волнения случился странный нервный припадок, от которого три дня не мог прийти в себя».

В 1884 году, когда Петр Ильич был в Париже, внезапно «появился приступ убийственной жгучей тоски». Уехал в Италию, но и там несколько дней был в депрессии. В феврале 1885 года Чайковский прибыл к родным в Петербург и рассказал, что перед отъездом из Москвы на него «напал страх смерти, меня стали преследовать головные боли типа невралгии, во время которых я не могу ничем заниматься, даже письма пишу с напряжением и почти с ума схожу от головной боли. Меня спасет одиночество и спокойствие». Не переносил шума городской толпы. Когда был в Ватикане, раздражали посетители: «Я все время думал, скорее бы вернуться к себе, чтобы не слышать шума и не видеть людей». Уехал в Рим, но и там «жгучая тоска долго не покидала меня, мое болезненное состояние застилало мне красоту Рима».

В августе 1886 года жил в Майданове, там «беспокоила убийственная мысль о краткости человеческого существования, и от этого напала хандра». Но стоило ему уехать из Майданово, как почувствовал себя здоровым, «тоска исчезла внезапно».

В 1888 году, когда находился в Москве, появились приступы другого характера: «У меня появились никогда ранее не встречавшиеся приступы удушья, типа астмы, стесненное дыхание, биение сердца и расстройство нервов».

Будучи в Сиамаках, отмечал состояние, близкое к гипоманиакальному: «легкость в теле, довольство, полноту жизни и безмятежное счастье». Несмотря на частоту приступов, они не повлияли глубоко на его умственные способности. Но были отмечены некоторые черты, свойственные эпилепсии: педантичность, точность и четкость в распределении времени, обстоятельность. Его друг Ларош писал: «Он никогда не отступал от установленного распорядка дня». О том же писала дочь Н.Д. Кашкина – Софья Николаевна Нюберг-Кашкина: «Он был точен в распределении времени». Эту деталь отметила и Алина Ивановна Брюллова (1849–1932), мать глухонемого мальчика Коли, которого опекал Модест Ильич вплоть до его женитьбы. Она писала: «Его день был строго распределен: утром писал, даже если не было вдохновения. Писал для того, чтобы дисциплинировать свои мысли, приучать их к порядку».

Петр Ильич постоянно боялся, что во время одного из приступов «замирания» он «замрет навсегда или проснется идиотом, без памяти». 24 ноября 1886 года появилась снова сильная головная боль, которая не покидала его ни на одну минуту и «дошла до ужасающей степени, ни днем, ни ночью я не мог ни работать, ни спать, ни читать, ни гулять» (из письма к друзьям). И вдруг он получает депешу из Москвы, куда его приглашали на репетицию оперы. Весть была радостной для него. Ночью он крепко спал, а проснувшись, почувствовал себя совершенно здоровым. Он понял, что для борьбы с такими явлениями ему «нужно бросать умственную работу и куда-нибудь уезжать». 24 ноября он уже присутствовал на репетиции оперы «Черевички». А вскоре почувствовал себя способным начать другую оперу – «Чародейку».

Помимо «замираний» у Чайковского периодически появлялись приступы «хандры». Утром чувствовал себя спокойнее, «а вечером нападала тоска, готов кричать от ужаса перед жизнью». Эпилептоидные черты личности: педантичность, скрупулезность – Чайковского были нерезко выражены и не были помехой для его творчества. Даже наоборот, благодаря им он умел четко установить режим своей работы.

После возвращения в Россию из поездок за границу большую часть времени проводил у сестры Александры Ильиничны Давыдовой в Каменке, где имел отдельное помещение. Первое время после перемены обстановки чувствовал себя удовлетворительно. Но вскоре заболела сестра – воспалительные явления дыхательных путей. Старшая дочь сестры Таня пристрастилась к морфию, делала ежедневные уколы, а когда морфия не было – страдала тяжелой «ломкой». Не знал, чем облегчить их страдания. Не доверял местным врачам, считал их «малосведущими». В связи с волнениями и беспокойством о здоровье близких людей снова появились депрессивные расстройства и нарушился сон. Надежде Филаретовне писал: «Все грустно, я раздражен, страшусь чего-то неопределенного. От бессонницы чувствую усталость и слабость, непостижимое утомление всего организма. Я в припадке ипохондрии. Иногда мне кажется, что меня никто не любит и никогда полюбить не сможет, что я жалкий презренный человек, что я делаю одни глупости и, кроме музыки, ни на что больше не гожусь» (письмо от 6 ноября 1877 года из Флоренции).

Петр Ильич старался сам разобраться в своих болезненных явлениях: «Живя в Кларенсе среди тишины и покоя, я грустил и хандрил и не знал, чем объяснить меланхолию. Погода чудная, места прекрасные, есть на что посмотреть, а меня грызет гигантская тоска, думал, причина в горах. Я их пересеку, и начнется радостная жизнь, но этого не случилось». Он чувствовал себя плохо не только после переутомления или нервного перенапряжения, но и от безделья. 9 сентября 1880 года он пишет Надежде Филаретовне: «От длительного отдыха у меня тоска, томленье и слабость. Я не выдержал и занялся симфонией – и сразу стал бодрым, здоровым и спокойным. Оказалось, что я и двух дней не могу прожить без дела».

После осмотра достопримечательностей – палаццо Боргезе, Триволи и др. – он пишет родным: «При таких впечатлениях нужно блаженствовать, а у меня какой-то таинственный червь грызет сердце. Что со мной делается? Я не в своей тарелке. Плохо сплю, нет бодрости и свежести. Иногда мне кажется, что я страдаю какой-то таинственной физической болезнью». Он обращается за помощью к местным врачам с жалобами на то, что у него «сердце не в порядке». Но врачи не нашли отклонений в работе сердца.

Помимо пароксизмов «замирания», страх за жизнь возникал у него и во время приступов депрессии с тяжелой тоской, упадком физических и нравственных сил. Своему «незабвенному другу» Надежде Филаретовне фон Мекк он писал 30 июля 1879 года о таких приступах: «Я чувствую по временам непостижимое утомление всего организма, доходящее до того, что я не в состоянии сделать ни одного движения и сообразить какой бы то ни было мысли. Пропасть между мной и остальным человечеством все больше расширяется». Петр Ильич стал проявлять все больше какую-то болезненную любовь к племяннику Бобу: «Мне даже страшно становится, как я его люблю». Такая патологическая привязанность – нередкое явление при эпилептической болезни.

Полиморфизм вышеописанных болезненных приступов, их аффективная окраска (депрессия, страх смерти) подтверждают мнение современных ученых психиатров (Колупаев Г.П., Клюжев В.М., Лакосина Н.Д., Журавлев Г.П. Экспедиция в гениальность) о том, что «все особенности болезни Чайковского напоминают больше аффект-эпилептическую картину, где истерические симптомы смешиваются с эпилептическими, а не являются самостоятельным комплексом». В книге «Психиатрия. Национальное руководство» это заболевание описано под названием «Идиопатическая эпилепсия», характерными признаками которой авторы считают наследственное предрасположение, начало в детском или подростковом возрасте, отсутствие неврологических нарушений, нормальные умственные способности и благоприятный прогноз».

Помимо вышеописанных пароксизмов Петр Ильич страдал расстройством сексуального предпочтения. Секс или половое влечение – это потребность, заложенная в натуре человека природой и необходимая для продолжения рода. В некоторых случаях оно приобретает патологический характер. Таких расстройств множество, и одним из них является влечение к своему полу. Судя по воспоминаниям современников, а также на основании писем и дневников Чайковского эта сексуальная патология стала выявляться у него в пубертатном возрасте. Расстройства сексуального предпочтения, имеющие одинаковую клиническую картину, нередко имеют разную причину возникновения. Нетрадиционная ориентация, одним из видов которой является, как указано выше, влечение к своему полу, может носить характер врожденной патологии или приобретенный вследствие частого повторения дурной привычки.

Академик А.В. Снежневский в «Руководстве по психиатрии» (1982) пишет по этому поводу: «Прежде всего необходимо отличать истинные перверсии (извращения) от псевдоперверсий, которые в большинстве случаев нельзя отнести к половым извращениям. Последние имеют вынужденный характер при изоляции от лиц противоположного пола». По Снежневскому, «к истинным относятся перверсии, при которых половое влечение постоянно и неизменно реализуется извращенным способом и дает единственную возможность полового удовлетворения. Влечение к нормальной половой жизни у таких лиц полностью отсутствует». Причиной подобных расстройств является или наследственность, или эндокринная патология, или психические аномалии – при истерических проявлениях или эпилепсии. «Случаи врожденного полового извращения встречаются сравнительно редко» (Снежневский). К таким редким случаям и относилась патология у Чайковского. На ее наследственную природу указывает наличие такого же расстройства у его родного брата Модеста. Расстройства сексуального предпочтения (парафилии) один из зарубежных авторов – П. Карнес разделил на три уровня. К первому уровню он отнес гомосексуализм и мастурбацию – наиболее легкие формы расстройств. Такие действия, если не сопровождаются садизмом или педофилией (влечение к детям), «не подлежат уголовному наказанию».

Помимо врожденного расстройства сексуального поведения, существует приобретенное. У таких лиц имеется критическое отношение, «что позволяет пациенту бороться с ним» (Психиатрия. Национальное руководство, 2009). Это основная масса пациентов, которые после применения комплексного лечения – психотерапия, физиотерапия, медикаментозное лечение, применение социальных мер вплоть до смены места работы – полностью излечимы. Пациенты возвращаются к полноценной нормальной сексуальной жизни. Но лечение врожденных сексуальных расстройств не всегда дает положительный эффект. После лечения может появиться влечение к противоположному полу, но способность к воспроизведению потомства большей частью не восстанавливается.

Отличить врожденный гомосексуализм от приобретенного могут только врачи, в основном психиатры, сексопатологи и эндокринологи. В одном из психиатрических учреждений работала врач-психиатр, кандидат медицинских наук, ныне покойная, которая интересовалась сексуальной патологией. Она безошибочно ставила диагноз уже во время первой беседы с пациентом, умела еще до получения лабораторных данных отличать врожденное расстройство как болезнь от приобретенного как результата привыкания. При этом она учитывала манеру поведения (жеманность, кокетство), тембр голоса, строение тела (диспластичность) и вторичные половые признаки. В обществе же отношение к половым извращениям типа гомосексуализма однозначное, их считают распущенностью. Разбираться в таких нюансах – прерогатива медицинских работников. Разграничение подобных расстройств имеет не только терапевтическое значение, но и социальное и даже юридическое.

Петр Ильич осознавал свой порок, пытался победить его силой воли и даже путем женитьбы, стеснялся его, тщательно скрывал от окружающих и возмущался, когда кто-то пытался проникнуть в его интимную жизнь. Эта болезнь (подчеркиваю, болезнь, а не распущенность) была его постоянной душевной болью (прошу простить за тавтологию, но она напрашивается). В обществе людей с такими расстройствами всего 1–2 процента, остальные случаи приходятся на приобретенные расстройства.

Нарушение сексуального предпочтения в «Психиатрии. Национальное руководство» фигурирует под названием парафилии, в «Руководстве по психиатрии» акад. Снежневского – перверсий. Несмотря на высокий уровень развития медицины, лечение врожденных сексуальных пороков в настоящее время является пока еще проблемным. Но в лечении приобретенных расстройств достигнут поразительный прогресс, затруднения только в том, что не все пациенты хотят расстаться со своими пороками.

Глава 11

Величие духа

Я всегда был за тех, кому горше и хуже, Я всегда был за тех, кому жить тяжело. А. Вертинский

Петр Ильич Чайковский был велик не только своим музыкальным талантом, он был велик прежде всего добротой своей всеобъемлющей души. До конца своих дней он вешал на свои, не очень могучие плечи чей-нибудь груз, нередко в ущерб своему здоровью и своему карману. Его любвеобильное сердце было сострадательно. На это обратили внимание еще в детстве его мать Александра Андреевна и гувернантка Фанни, которая называла его, как указано выше, «стеклянным мальчиком». На любую, даже небольшую обиду или несправедливость по отношению к нему или другим людям он реагировал слезами, своим единственным средством защиты. Повышенная эмоциональность сопровождала его всю жизнь. Один из его близких друзей – Герман Августович Ларош писал о нем в своих воспоминаниях: «Душа у него была тонкая и нежная, а доброта почти безграничная». Петр Ильич чутко реагировал на все беды и горести людей, которые называл «слепым капризом бессмысленной судьбы». Он не выносил чужих страданий. И, как писал профессор Московской консерватории Николай Дмитриевич Кашкин, «готов был скорее себя поставить в затруднительное положение, чем отказать нуждавшемуся в материальной помощи».

Будучи на отдыхе в Италии, Петр Ильич увидел лежавшую на тротуаре женщину. Все проходили мимо, а он остановился и узнал от нее, что она безработная и умирает с голоду. Он нанял фиакр, довез до ее жилища, дал денег, чтобы хватило на пропитание на несколько дней, и обратился в Департамент полиции с просьбой помочь женщине найти работу. Но там объяснили, что это известная аферистка, которая таким путем обирает доверчивых иностранцев.

Но и после этого случая Петр Ильич остался верен себе. Вскоре он получил письмо от незнакомого 23-летнего молодого человека по фамилии Ткаченко, который писал, что хотел бы заняться музыкой, но ради куска хлеба вынужден работать кондуктором на железной дороге. Писал, что жизнь его зашла в тупик, и если Чайковский ему не поможет, то покончит с собой. Петр Ильич всегда пугался смерти, особенно насильственной. Он вызвал молодого человека в Москву, оплатил проезд и помог устроиться в Московскую консерваторию. Надежде Филаретовне написал: «Ткаченко страдает от несоответствия его стремлений с действительностью. Он развит, умен и страстно хочет заниматься музыкой. Это честная и благородная душа, но у него нравственный надлом. Мне его жалко, и я решил взять его на свое попечение».

Во время учебы Ткаченко в консерватории Петр Ильич постоянно интересовался его судьбой, радовался его успехам. Но спустя некоторое время Ткаченко вдруг снова явился к Чайковскому со странным заявлением:

– Вы не рассчитывайте, что я приехал вас благодарить. Я понял, что вы оказываете мне помощь для собственных благ, чтобы заслужить репутацию благотворителя. А я не хочу быть жертвой Вашей популярности.

Чайковский был поражен такой неблагодарностью, но понял, что это больной человек. Он посоветовал ему не останавливаться на достигнутом и продолжать учебу. Педагога и инспектора Московской консерватории Карла Карловича Альбрехта попросил опекать Ткаченко, так как сам уезжал на длительный срок за границу.

Надежда Филаретовна была возмущена поведением Ткаченко. Она пишет Чайковскому: «Вы слишком возвышенны для такой дрянной натуры. Я бы предоставила ему самому заботиться о себе. Это человек без сердца и нравственных понятий. Он хочет обратить на себя внимание. Такие натуры отвратительны». Позже Ткаченко попал в поле зрения психиатров.

В 1887 году Петру Ильичу пришлось снова проявить свой альтруизм. Он получил письмо от Николая Дмитриевича Кондратьева (1832–1887), богатого помещика Харьковской губернии, где имел свое имение «Ниши». Он был другом Чайковского и почитателем его таланта. Кондратьев писал, что он «тяжело болен» и просит Чайковского навестить его. Петр Ильич, не задумываясь, прерывает лечение в Боржоми и едет с несколькими пересадками (то в поезде, то на пароходе, то в экипаже), «чтобы исполнить долг дружбы». Кондратьева он нашел в тяжелом состоянии, он умирал от чахотки. Чайковский принял на себя роль сиделки и стал самоотверженно ухаживать за ним. Друзьям написал: «Я скучаю ужасно. Утомился физически и нравственно, похудел, постарел, у меня появилась апатия и ощущение, что и мне скоро умирать». Уехал он только через полтора месяца в середине сентября 1887 года после получения вызова на репетицию одной из его опер. После отъезда Чайковского Кондратьев через неделю умер, а Петр Ильич укорял себя, что не остался с ним еще на некоторое время, чем продлил бы его жизнь. Дочь Кондратьева Надежда Николаевна оставила воспоминания о том времени, когда Чайковский приезжал к ним на несколько дней для отдыха. При этом сообщала много интересных сведений о его привычка, образе жизни, увлечениях.

Надежда Филаретовна, узнав о такой самоотверженности Петра Ильича Чайковского, пишет ему: «У Вас сострадательное отношение ко всем страждущим в ущерб себе». Петр Ильич по возможности опекал и своих родных. Несколько недель находился за границей с племянницей Таней (дочь сестры Чайковского Александры Ильиничны), страдавшей наркотической зависимостью. Поместил ее в клинику знаменитого французского психиатра Шарко, где ее лечили постепенным снижением доз морфия и заменой его другими лекарствами. И он жил из-за нее в Париже несколько недель. «Таня удерживает меня в Париже, – писал он друзьям в 27 февраля 1884 г. – Я взял ответственность за нее на себя, но хочу скорее вернуться домой. А где мой дом? – спрашивал он себя. – Скорее всего, это Каменка, но нет в их доме покоя и счастья».

Таня выписана была из клиники с улучшением. Нашла жениха, родила внебрачного сына Жоржика, которого усыновил бездетный брат Чайковского Николай Ильич. Жених Тани оказался непорядочным человеком, приходил к ней в нетрезвом состоянии, устраивал скандалы. И она от брака с ним отказалась. Петр Ильич свободные минуты посвящал ей: развлекал чтением книг или игрой на фортепиано. Сожалел, что она губит себя наркотиками. Надежде Филаретовне писал: «Она очень красива, одарена способностями, хорошо поет, играет на фортепиано, но постоянно хандрит. У нее скучный вид и недовольство всем. Мне очень жаль ее». Таня жила не долго. Она скончалась на балу Дворянского собрания 21 января 1887 года в возрасте 24 лет от передозировки морфия.

Будучи в Харькове, Петр Ильич узнал, что один из кларнетистов Харьковского оркестра Феофан Панченко болен и находится в больнице, навестил его и помог, сколько сумел, из своего тощего кармана. Работая в Московской консерватории, выручал из затруднительного положения друзей. С трудом добился возвращения на работу в Консерваторию бывшего ее директора (1881–1883) Губерта Николая Альбертовича (1840–1888). По этому поводу он обращался за поддержкой к одному из самых влиятельных директоров Русского музыкального общества – Николаю Александровичу Алексееву (в будущем Московский городской голова (1885–1893)). Губерт был восстановлен, но вскоре умер. Инспектором в консерватории с 1889 по 1914 г. стала его жена Губерт Александра Ивановна. В 1874 году Петр Ильич сделал своим стипендиатом (т.е. стал платить за обучение), как указывалось выше, учащегося Московской консерватории Литвинова Александра Александровича (1861–1933), в будущем скрипач, дирижер оркестра Большого театра в Москве.

Чтобы поддержать кандидатуру на директорство своего бывшего талантливого ученика Танеева Сергея Ивановича (1856–1915), Чайковский снова вошел в число директоров Русского музыкального общества и стал работать в классе свободного сочинительства, приезжая на службу один раз в месяц для проверки работ учащихся. Танеев занимал пост директора Московской консерватории с 1885 по 1889 г., а в дальнейшем был дирижером. Дружил с Чайковским больше 25 лет, участвовал в создании Дома-музея Чайковского в Клину, подготовил к изданию многие его музыкальные сочинения. Чайковский при своей жизни посвятил ему фантазию «Франческа да Римини».

Петр Ильич постоянно изыскивал талантливых детей. Из Каменки писал Надежде Филаретовне: «Я нашел музыкальный талант у дочери священника, поместил в консерваторию, добился для нее бесплатного места в приюте». У 15-летнего сына одного служащего в Каменке обнаружил «дарование в живописи» и поручил брату Анатолию поместить его в Училище ваяния и зодчества. Но содержание его отцу оказалось не по карману, и Чайковский просит Надежду Филаретовну приютить его у себя: «Я думаю, что из него выйдет толк». Но у нее свободных комнат не нашлось, и она предложила оплачивать его съемную квартиру.

У 8-летнего сына Сахарного завода Петр Ильич обнаружил музыкальный талант: «Он играет с листа и импровизирует, он вундеркинд в полном смысле, я хочу отправить его в Смелу для обучения». В середине 80-х годов Чайковский, снимая дачу в Майданове, обнаружил, что дети крестьян и дворовых людей неграмотны. Он пишет Надежде Филаретовне: «Там дети неприкаянные. У меня сердце сжимается от жалости к ним». И он начинает хлопотать об открытии для них школы, вкладывает часть своих средств. 20 января 1886 года школа в Майданово с помощью местной администрации и духовенства была открыта.

У друга Чайковского Германа Августовича Лароша временами появлялась апатия, когда он переставал посещать службу в консерватории и целыми днями лежал в постели. «К сожалению, он не обходится без постороннего толчка. Ему нужна нянька, и эту роль я взял на себя». Чайковский стал приезжать к нему на два часа в день, чтобы записывать с его слов статью о Моцарте, которую вскоре опубликовал.

Один из приятелей Чайковского, скрипач Котек, страдавший чахоткой, находился в Швейцарии. Там его состояние в 1884 году ухудшилось до такой степени, что врачи посчитали его безнадежным. По просьбе Котека Петр Ильич спешит к нему, чтобы облегчить его страдания. «Мысль о том, что Котек доживает последние дни один среди чужих людей, была мучительной для меня. К нему приближается смерть, как я ее ненавижу». Не мог сострадательный Чайковский видеть, как на его глазах агонизирует близкий ему человек, который очень хотел жить, и он посвятил себя уходу за ним, уехал только после вызова по музыкальным делам. Через несколько дней после его отъезда Котек скончался. «Смерть Котека произвела на меня удручающее впечатление», – написал Петр Ильич друзьям. Посетив в Петербурге престарелого отца, Петр Ильич не мог без слез смотреть, что силы его «клонятся к упадку». «Я смотрел на его исхудавшее лицо, тусклый взгляд, и сердце сжималось от мысли о его близком конце», – писал он одному из братьев.

Петр Ильич был удручен тем, что преданный ему слуга Алексей Иванович Софронов (1859–1925), который служил у него с 1871 года, с трудом выносит тяготы солдатской службы. Переписывается с ним. В одном из писем пишет: «Голубчик мой Леня! Получил сегодня утром письмо от тебя. И радостно, и грустно было читать. Радостно потому, что получил известие от тебя, а грустно потому, что тоскую по тебе. Вернусь с прогулки, вижу, тебя нет в комнате, и грустно становится, и слезы душат меня. Я от тебя никогда не отвыкну и с нетерпением буду ждать того дня, когда ты вернешься. Все постыло от того, что тебя нет». Петр Ильич навестил Алексея в казарме и, увидев его исхудавшего и печального, плакал вместе с ним. Выхлопотал ему отпуск у начальника, который был поклонником творчества Чайковского. Новый слуга Петра Ильича был нерасторопным, не знал его привычек, и ему самому пришлось наводить порядок в шкафу и на столе, самому составлять меню обеда. Надежде Филаретовне он писал: «Я не привык обходиться без Алексея, при нем каждая бумага была на своем месте, а теперь я совершенно потерян. Он знал мои привычки, был полезен в нужное время». После двух лет службы Алексей был комиссован из-за близорукости и вернулся к Чайковскому. Нашел себе невесту – мастерицу одного модного магазина, женился, а через год Петр Ильич уже стал крестным отцом его сына Егорки.

До конца своих дней Петр Ильич заботился о ком-то, опекал, оберегал, оказывал бескорыстно посильную помощь, за что заслужил любовь и уважение всех, кто его знал.

Глава 12

Скитальческая жизнь

Великий русский композитор почти до конца своих дней не имел собственного угла, скитался по чужим или жил из милости у родственников. Будучи в Петербурге, жил то у отца, то у его брата, то у друзей. С переездом в Москву жил при консерватории, потом его приютила у себя сестра Александра Ильинична Давыдова в поселке «Каменка» Чигиринского уезда Киевской губернии. Ему предоставили небольшой домик из трех комнат с террасой. Там он жил со своим неизменным слугой Алексеем. Ему нравился степной воздух и степной простор. Он много гулял в одиночестве, до обеда работал – сочинял музыкальные произведения, после обеда иногда ходил на рыбалку, но охоту не любил, так как должен был проливать чью-то кровь. По вечерам играл в вист. Очень серьезно относился к игре, радовался, как ребенок, если выигрывал, и огорчался, если проигрывал. Долго не мог заснуть, все думал: «И зачем это я с червей пошел, надо было с пик». В Каменке он жил почти постоянно более 15 лет, периодически выезжая за границу или в имения Надежды Филаретовны по ее приглашению. Несколько раз отдыхал по 3–4 недели в летнее время в имении «Браилово» в Каменец-Подольской губернии. Петр Ильич считал его «райским уголком». Там был большой дом, комфортно обставленный, много музыкальных инструментов. При доме – большой парк с клумбами цветов. К его услугам были кареты и лошади в конюшне. Его обслуживал только один камердинер. «Блюда на столе появлялись, как по волшебству, наверно, и в раю нет такой жизни», – писал Петр Ильич в дневнике. Во дворе была купальня, которой он пользовался ежедневно. Все обитатели дома выезжали за границу, и он был там один, иногда брал с собой слугу Алексея. В доме была полная тишина, необходимая ему для творчества. Три комнаты в доме были в его полном распоряжении. Каждая комната поражала комфортом: диваны, стулья, инкрустированные столики, декоративные вазы, статуэтки, музыкальные инструменты.

«Здесь такая полнота счастья, что становится страшно. При созерцании здешних мест не могу удержаться от слез. Это предел мечты, предел моих желаний», – писал он своим близким. Но он едва успевал насладиться этим чудесным местом, как нужно было его освобождать, так как это была чужая собственность. Петру Ильичу особенно нравилось отдыхать в «Сиамаках», в трех верстах от «Браилова». Здесь был очень чистый и, как ему казалось, ароматный воздух, много простора, уютный дом, большой парк с клумбами цветов, пруды с прозрачной водой, много грибов, которые он любил собирать. Он знал грибные места, но никому их не показывал. Любил утренние прогулки, когда воздух был чист и наполнен ароматом сада. Любил слушать пение птиц. «Хандра у меня исчезла от одной обстановки в “Сиамаках”, – писал он Надежде Филаретовне. – Легко и бодро себя чувствую. До чего здесь хорошо: тишина, чистый воздух, уют. Всего много, и желать больше нечего. Собираю грибы, хожу в купальню, я хорошо плаваю. Я свою жизнь здесь сравниваю со сновидением. В душе у меня тихая радость. Это Вам я обязан этими счастливыми минутами».

Петр Ильич любил деревенский простор, любил природу и жил в гармонии с нею, любил наслаждаться ее запахами, слушать ее звуки, изучать ее еще нераскрытые тайны. При созерцании природы, как он говорил своим друзьям, ему казалось, что какая-то «высшая неосязаемая сила» воздействует на его мысли и чувства, заставляет забыть жизненные невзгоды и несовершенства человеческих законов. Любил наблюдать заход солнца: «Он до того божественно хорош, что мне хочется плакать, – писал он в Дневнике. Природу он любил в любое время года, но особенно весну с лучезарными днями, пением птиц, благоуханием цветов и трав. Он любил бродить один «среди степного приволья» и погружаться в мечтания, и сердце его наполнялось счастьем и безмятежностью, а в голове начинали звучать музыкальные ритмы, то нежные и чарующие, то печальные, то бравурные, как марши.

Красоту природы он воспринимал всей своей чувствительной душой, а она дарила ему всё, что имела, – и солнце, и воздух, и зеленые рощи, и раздолье полей. Его стремление к природе никогда не исчезало, но с годами только усиливалось: «Чем ближе к старости, тем больше я хочу быть ближе к природе», – говорил он друзьям. У него были свои особенно любимые им цветы: ландыши, жасмин, сирень, розы, резеда, ночные фиалки, с их неповторимым ароматом. Походы в лес за грибами было его страстью. Особенно он любил белые грибы с упругими шляпками и характерным неповторимым запахом. От них веяло лесной свежестью. В семье его сестры, у которой он жил, грибы были на столе и летом (свежие), и зимой (соленые и маринованные). Петр Ильич любил собирать клюкву. Он осторожно срывал ее ярко-красные гроздья и складывал в лукошко, а вернувшись домой, вместе со своим слугой Алексеем заготавливал ее впрок.

Петр Ильич не любил шумную городскую жизнь: «Дела задерживают меня то в Петербурге, то в Москве, а душа стремится в Каменку, где все дышит спокойствием и теплотой, вся поэзия жизни в деревенской тишине и одиночестве». В Каменке прошла большая часть его сознательной жизни.

Периодически Петр Ильич отдыхал еще в одном имении Надежды Филаретовны – в Плещеево, где было много зеленых насаждений, цветов, садовых деревьев. Жил на полном обеспечении хозяйки, которая держала там пять коров и Петру Ильичу писала, что у нее всегда «свежее сливочное масло и сливки». Иногда ему приходилось по нескольку недель проводить в московском доме Надежды Филаретовны на Рождественском бульваре. Там было 52 комнаты. Чтобы их осмотреть, требовалось несколько часов. Сама она на это время со своими близкими уезжала за границу. Прислуге оставляла записку: «Музыкального сочинителя впустить, проводить по дому, показать комнаты, рояль и орган, подготовить три комнаты во флигеле. Исполнять все его желания, еду подавать по просьбе. Без вызова не входить». Дворецкий Иван Васильев убирал комнаты, подавал еду, водил Петра Ильича в баню. Здесь никто его не беспокоил, так как не знали его местопребывания. В саду цвели розы, росла резеда. Все располагало к полноценному отдыху, он интенсивно работал, в основном после завтрака. Много читал или, как он выражался, «проглатывал» книги, журналы и газеты.

Но даже в «божественной обстановке» в Браилово и Сиамаках по временам ощущал «неопределенное беспокойство»: «Когда смотрю на мирные картины, на ивы, на ласточек, что-то мне говорит о том, что прочной радости нет. Грустно, грустно, смертельно грустно». Спокойнее он чувствовал себя утром, «а вечером нападает тоска на меня, и я готов кричать от ужаса перед жизнью». И в то же время он боялся смерти, одно это слово «вызывало страх и отвращение». Часто писал друзьям о своих страхах, повторяя: «Боюсь, что утром проснусь идиотом, без памяти», тяжело на душе, а от чего, не знаю».

Иногда Петр Ильич отдыхал в имении «Гранкино», «где степная природа и деревенская глушь». Там он провел все лето 1884 года. Друзьям пишет, что он усердно работает, – «пишу сюиты». В 1889 году снял дачный домик в селе Фроловском, писал музыку к балету «Спящая красавица» по одноименной сказке Шарля Перро. Но там не было полной тишины из-за большого числа отдыхающих дачников. К тому же вскоре был вырублен лес, в котором он любил гулять.

После возвращения в Каменку его жилье там казалось убогим и бедным. Каменка ранее принадлежала отцу Льва Васильевича Давыдова, декабристу, сосланному в 1826 году в Сибирь на каторжные работы. Теперь Лев Васильевич был ее владельцем. Жил с женой Александрой Ильиничной (сестра Чайковского) и шестью детьми. С ними жила его престарелая мать Александра Ивановна Давыдова, с которой любил беседовать Петр. Ильич. Она помнила о приезде в Каменку Пушкина по пути в ссылку. Там он писал повесть «Кавказский пленник». Она даже в 80-летнем возрасте была еще бодрой, живой, имела хорошую память. В 1878 году в Каменку привезли двух детей только что умершей старшей сестры Петра Ильича от первого брака отца Зинаиды, остальные трое ее детей остались на попечении других родственников.

Очень тяжелым для Петра Ильича был 1881 год. Его слугу Алексея, как указывалось выше, призвали в армию. Заболела сестра Александра Ильинична. Петр Ильич пишет Надежде Филаретовне: «Этот год тяжелый. Сколько у меня было тревог, волнений и страхов. Я в возмущенном состоянии духа. У сестры нарыв в животе, она слаба. Созывали консилиум, нашли камни в печени и почках, ее посылают на лечение. С кем ехать? Анатолий на службе. У Тани нервное расстройство, Модест с Колей. Один я свободен. Давно я не был так расстроен. Всюду уныние и горе. Злой рок не дает им счастья. В их семье один я здоров. Но с больной душой. О музыкальных делах не могу думать без слез. Я начинаю терять терпение, боюсь сам заболеть. Меня поддерживает только вера в Божье милосердие».

Муж Александры Ильиничны – Лев Васильевич Давыдов занимался разведением сахарной свеклы, что приносило неплохой доход – не менее 100 тысяч рублей в год. Старшая дочь Давыдовых Таня страдала, как указывалось выше, пристрастием к морфию, который вводила себе несколько раз в день. Ее сестра Вера рано вышла замуж, жила отдельно, умерла в 1888 году, остались двое несовершеннолетних детей. Средняя дочь Давыдовых Анна Львовна (1864–1942) по желанию Надежды Филаретовны познакомилась с ее сыном Николаем Карловичем фон Мекк (1863–1929), с которым была помолвлена в 1883 году, обвенчана в 1884 г. После помолвки Надежда Филаретовна пригласила невесту к себе в гости, но боялась, что не понравится ей: «Я не симпатична. У меня нет женственности. Я не умею быть ласковой. У меня головные боли и спазмы в груди, я плохо сплю. Боюсь разочаровать невесту». Но брак оказался счастливым. Молодожены приобрели дом в Москве на Малой Никитской улице. Муж позже был председателем правления Московско-Казанской железной дороги. Первый их сын Андрейка умер в младенчестве, а в 1889 году у них родился второй сын Кирюша. Надежда Филаретовна писала Петру Ильичу: «Коля с Аней живут дружно и поют в унисон».

Много было в жизни Чайковского как радостных, так и горьких моментов. Но один из них он никогда не забывал – смерть своей матери в 1854 году, когда ему было 14 лет. «Это было самое сильное горе, испытанное мною. Ее смерть имела громадное влияние на весь оборот судьбы моего семейства», – писал в дневнике Петр Ильич.

Глава 13

Лучи славы

«Слава в руках труда», – считал итальянский мыслитель и художник Леонардо да Винчи (1452–1519). Это изречение великого итальянца, безусловно, знал Чайковский. Он был усердным и неутомимым тружеником до последних часов своей жизни. Работал, по его словам, «почти до изнеможения своих сил». Друзьям писал: «Я так устаю, что порой теряю способность думать и соображать». Помимо работы над своими музыкальными сочинениями, он находил возможность принимать посетителей, которые обращались к нему с просьбой оценить их музыкальнее возможности.

Славу Чайковский завоевывал ценой своего здоровья. Выход каждого музыкального произведения сопровождался хлопотами и хождениями по издательствам, а также материальными издержками и душевными терзаниями. Его талант не сразу оценили по достоинству, первая «Кантата» (1865) и «Увертюра» (1866) не произвели впечатления. Композитор и музыкальный критик Александр Николаевич Серов (1820–1871) разочарованно произнес: «Я ожидал от него большего». Композитор и музыкальный критик Кюи Цезарь Антонович (1835–1918), профессор фортификации, один из представителей «Могучей кучки», первое время не признавал у молодого Чайковского музыкального таланта. Алина Ивановна Брюллова, мать глухонемого мальчика Коли Конради, воспитанника Модеста Ильича, писала в своих воспоминаниях: «“Кучка” в лице желчного и ядовитого Кюи очень травила Чайковского, когда он начинал свою карьеру, что доставляло ему много горьких минут. Позже, когда Чайковский стал известным и всеми любимым композитором, они стали искать сближения с ним, незлобливый Чайковский сейчас же пошел им навстречу». Только музыкальный критик, в дальнейшем профессор Петербургской и Московской консерваторий, Герман Августович Ларош был в восторге от «Кантаты» Чайковского.

Директор и руководитель Московской консерватории Николай Григорьевич Рубинштейн опытным глазом, а вернее слухом, музыканта определил, что под скромной внешней оболочкой Чайковского созревает крупный талант, и он всячески не только поощрял его развитие, но и способствовал ему. Устраивал концерты из его произведений, пробивая дорогу к популяризации его творчества.

Сложный и не очень покладистый характер Рубинштейна, его требовательность, а иногда и бесцеремонность, резкий тон в обращении были для Чайковского своего рода стимулятором творчества. Чайковский высоко ценил положительные качества Рубинштейна – честность, бескорыстие и преданность своему делу – и был его искренним другом. Он многому научился у Рубинштейна, который поражал его умением извлекать из инструмента неповторимые звуки, заставлявшие замирать сердца слушателей. Поражало не только трудолюбие Рубинштейна, но и его настойчивость, твердость и решительность. Он умел добиваться своей цели: решил быть первым пианистом в Москве и завоевал это право, хотел, чтобы Московская консерватория процветала под его руководством, и добился этого. Надежда Филаретовна высоко ценила талант Рубинштейна: «Его игра – это глоток свежего воздуха, она завораживает». Написанная Чайковским в 1873 году фантазия по В. Шекспиру «Буря» имела огромный успех, чему в немалой степени способствовал Николай Григорьевич Рубенштейн. Н.Д. Кашкин писал: «Эти два артиста (Рубинштейн и Чайковский) до такой степени сроднились душой, что у них выработалось какое-то общее понимание музыки. Николай Григорьевич к сочинениям Чайковского относился с такой горячностью, как будто это были его собственные, и вкладывал в них всю душу». Вышедшие после «Евгения Онегина» оперы: «Орлеанская дева», «Мазепа», «Черевички» и «Чародейка» – не имели большого успеха. Неожиданный крупный успех «Пиковой дамы» превзошел ожидания Чайковского. Но во время генеральной репетиции, на которой присутствовал император Александр III с женой, произошел досадный и в то же время комический инцидент. У исполнителя роли Германа Николая Николаевича Фигнера, при переодевании на дому, лопнули трико, и портному пришлось ехать для их замены в театральный гардероб. Подошло время начала представления, а Фигнера все не было. Все в волнении ходили по сцене, но больше всех волновался Петр Ильич, «он ходил бледный, с жалобными глазами и от времени до времени вздыхал» (В.П. Погожев).

– В чем же задержка? – спросил государь.

Директор императорских театров Всеволожский Иван Александрович, «сидевший сзади кресла императора», громко сказал:

– У Фигнера штаны лопнули, ваше величество.

Император расхохотался, и обстановка разрядилась. Наконец Фигнер прибыл. Он был взволнован, но «свою роль сыграл превосходно и получил одобрение императора». А после спектакля виновника происшествия хотели уволить от службы, несмотря на то что он был любимец публики и представления с его участием обеспечивали большие сборы. Но за него вступились Погожев Владимир Петрович – управляющий императорскими театрами и Петр Ильич Чайковский. Поставленная позже опера Чайковского «Иоланта» такого успеха не имела. Но его балеты «Лебединое озеро» и «Спящая красавица» «были чистыми перлами и имели бешеный успех».

Тайны гениальности, как и многие другие тайны мира, пока еще не раскрыты. Гений Чайковского появился и вырос на русской почве. Свежесть и неповторимость его мелодий обеспечили им долгую жизнь. Настоящая слава к Чайковскому пришла в середине 80-х годов ХIХ века, когда он получил признание не только в России, но и в Европе. Даже в Лейпциге, где публика скептически относилась к русской музыке, высоко оценили его талант после исполнения одной сюиты, Первого квартета и «Трио», посвященного Рубинштейну. Немецкий пианист и дирижер Ганс Бюлов (1830–1894) был высокого мнения о музыке Чайковского. «Он интересуется русской музыкой и мной, – писал Чайковский. – Он расточает восторженную похвалу, и его отзыв для меня приятен. И Стасов высказывает ко мне большую симпатию».

Петр Ильич был счастлив, что его материальное положение благодаря помощи Надежды Филаретовны стабилизировалось, но «боялся привыкнуть к благам и очерстветь». А она заботится о нем, советует ему «не утомляться составлением либретто, беречь себя и отдохнуть на море, в бесконечном пространстве которого можно схоронить всякое горе, тоску и обманутые надежды».

Лучи славы Чайковского с трудом пробивались сквозь туман непонимания, то вспыхивали ярким светом, то ослабевали, но никогда не погасали. Свежесть музыкальных образов и мелодичность музыки обеспечивали ему долгую творческую жизнь. О своем творчестве Чайковский писал: «Мои произведения прочувствованы душой. Благо, есть родственная душа, которая чутко отзывается на мою музыку. Это воодушевляет меня».

Он не любил писать «Трио», объясняя это тем, что по устройству слухового аппарата он «не переносил комбинацию скрипки, виолончели и фортепиано». Он считал, что при исполнении теряются достоинства каждого инструмента. Особенно высоко публика оценила его оперу «Евгений Онегин». Во время ее репетиции в 1881 году под управлением Направника оркестранты встали, а Направник сказал приветственное слово. С 4-й симфонии (написана в 1877 г.) началась заграничная слава Чайковского. Высокую оценку публики получил балет «Лебединое озеро». Композитора много раз вызывали и аплодировали стоя.

Не всегда лучи его славы ярко блестели, не всегда его творчество получало высокую оценку публики. Опера «Мазепа», поставленная 13 ноября 1887 года, успеха не имела. «Критики втоптали в грязь оперу “Мазепа”, но есть и сочувствующие, и это прежде всего сам государь император. Я чувствую прилив энергии и готов приняться за новое сочинение. Работа спасает меня», – писал в дневнике Чайковский.

В марте 1884 года Чайковского вызвали в Гатчину к государю и государыне, которые благодарили его за высокое творчество. «Я тронут был до глубины души их участием, но ужасно страдал от своей застенчивости», – говорил Петр Ильич своим друзьям. Он был не из тех, кто кичился славой, хоть признавался, что славу любит, но борется между стремлением к ней и ее последствиями, «в этом трагический элемент славы». Его шокировало, когда люди начинали проявлять интерес не только к музыке, но и к его личности, и даже «старались приоткрыть завесу» над его интимной жизнью. «Эта мысль тяжела для меня, – писал он друзьям. – Я подобен бабочке, которая стремится на огонь и обжигает крылья, но появляется порыв к творчеству, и я опять лечу на огонек». После провала оперы «Мазепа» он пишет Надежде Филаретовне: «Я в состоянии душевной меланхолии».

И его благожелательница и почитательница снова старается взбодрить его: «Мне больно, что вы огорчены холодностью публики и злостью прессы. Публика не смогла сразу оценить Ваше сочинение, а пресса – это цепная собака, которая злится сама не знает за что. Вас не приветствуют петербургские журналисты потому, что считают Вас москвичом. Не сокрушайтесь по этому поводу, Ваша слава растет с каждым днем. Пошли Вам Бог силы и энергии».

Чайковский был тонким ценителем музыкального искусства, как отечественных, так и западноевропейских музыкантов: «Играя Моцарта, я чувствую себя бодрее и моложе, почти юношей». В феврале 1884 г., слушая в Париже оперу французского композитора Массне «Манон Леско», он отметил: «Великолепное исполнение, превосходная постановка. Нам далеко до Франции». Но Надежда Филаретовна была другого мнения: она не любила музыку Массне.

Четыре сюиты Чайковского имели немалый успех (1878, 1883, 1886, 1887). После исполнения одной из них 18 января 1885 года он писал: «Вся масса публики была потрясена и благодарна мне. Ради таких минут стоит жить». В то же время он признавался, что от успехов он больше страдает, чем радуется им, так как за ними следовали встречи, банкеты, поздравления, те торжества, которых он не любил: «Для меня нет ничего ненавистнее, как выставлять себя напоказ».

Особенно торжественный и теплый прием он встретил во время пребывания в США в 1891 году. Он поразил их своим творчеством, а его поразила Америка высоким уровнем развития. Он сам дирижировал оркестром и после похвальных статей в прессе удивился: «Неужели я так хорошо дирижировал?» Он отметил, что американцы вели себя раскованно, как будто бы не боялись наказания за свои поступки. Он был на одном митинге социалистов, которые выступали с антиправительственными лозунгами. На одном транспаранте было написано: «Братья! В свободной Америке мы рабы». Отмитинговав, они мирно разошлись, никто их не разгонял.

Петр Ильич удивлялся не только богатству Америки, но и обычаям: «Здесь много удивительного, что поражает воображение. Все, с кем я встречался, были милы и любезны. По сравнению с Парижем, здесь радушие и прямота. Все услужливы безо всякой задней мысли, даже старый фотограф был радушен на американский лад. Все предупредительны и услужливы». Несмотря ни на что, он тосковал по своей бедной, но милой его сердцу Родине. Встретившись с двумя русскими женщинами, жившими много лет в Америке, и услышав русскую речь, он не сумел сдержать слез и, устыдившись своей душевной слабости, выбежал в другую комнату.

Его Родина, по сравнению с цивилизованной Европой и богатой Америкой, была бедна культурой, эстетикой, образованностью населения и материальной обеспеченностью некоторых его слоев, но богата патриотическими чувствами людей и честными тружениками. Хоть были и мародеры. Они есть всюду, но их число ничтожно мало по сравнению с патриотами России. Когда Чайковский в последний раз появился в Америке перед публикой, его много раз вызывали, кричали «браво», махали платками. И он снова удивлялся, что «в прессе писали не столько о моей музыке, сколько о моей персоне, а в театре дамы пучили на меня глаза». Торжества в Нью-Йорке превзошли все его ожидания. Он был признан одним из лучших композиторов планеты. Его музыка покорила мир. Но он и здесь избегал быть на виду у публики, не любил публичности, боялся популярности. Проявление излишнего внимания к нему вызывало страдание.

В Америке Петр Ильич встретился с русским посланником Струве, с секретарем русского посольства в Вашингтоне П.С. Боткиным (сын известного русского терапевта Сергея Петровича Боткина). Перед отъездом ему подарили «Статую свободы» в миниатюре, а он волновался: «Как я доставлю в Россию эту штуку, пропустят ли»? Проводы были торжественными. Музыка не знает национальных преград. Когда зазвучал марш в честь русского композитора, Петр Ильич почувствовал гордость в душе от того, что в его лице Америка чествует Россию. О нем много писали в газетах. Одна из них отметила: «Он высокий, худощавый, хорошо сложенный, интересный мужчина лет под 60». Он удивился, ведь ему шел только 51-й, и он стал рассматривать себя в зеркало: «Неужели я так постарел за эти дни?» «Американские нравы мне симпатичны, – писал он друзьям. – Условия проживания здесь роскошные, обслуживание отменное. Но я думаю о России», – записал он в дневнике 16 (26) апреля 1891 года. Не понравились ему небоскребы: «Дома здесь колоссальные до бессмыслицы. Вид с крыши великолепен, но при взгляде на мостовую у меня кружилась голова». В поездках по Америке его сопровождал импресарио Цет Юлий Иванович, венгр. Владелец музыкальной фирмы. Он был организатором его концертов и способствовал популяризации его музыки.

Особенно Петра Ильича поразил прощальный обед в его честь. На столе около каждого гостя стоял столовый прибор, возле него для дам букет цветов, для него букетик его любимых ландышей. Здесь же помещался его портрет в изящной рамке и грифельная дощечка с отрывками его сочинений. Все торжества и почести он считал обременительными для себя. Пребывая в роскошных апартаментах, он думал о Родине. «Тоска по России угнетает меня до сумасшествия». В день отъезда толпа женщин махала ему белыми платками. Америка хоть и поражала воображение Чайковского, но уютнее он чувствовал себя в России.

В течение всей жизни лучи славы то вспыхивали ярким светом, то тускнели, но никогда не погасали. Его всегда вдохновляла моральная поддержка Надежды Филаретовны: «Я счастлив, что есть в мире родственная душа, которая чутко отзывается на мою музыку и вдохновляет меня».

Настоящая слава пришла к Чайковскому в конце 80-х годов, после его очередного турне по Европе.

Глава 14

На последнем этапе

К 45 годам Петра Ильича стала тяготить скитальческая жизнь. «Мне 45 лет, а я все еще бездомный скиталец, – писал Чайковский 3 августа 1855 года. – Я устал от кочевой жизни, мечтаю приобрести крохотный клочок земли с домиком вблизи Москвы, чтобы после поездок за границу возвращаться к себе домой». Но это желание еще много лет оставалось только его мечтой.

Начиная с 1885 года Петр Ильич стал подыскивать для себя собственное жилье. Подключил к поискам Алексея и своих приятелей. Но оказалось, что найти его не просто. Петр Ильич хотел, чтобы у него был небольшой дом, с небольшим земельным участком вблизи леса и реки или другого водоема, вблизи железнодорожной станции и недалеко от Москвы.

В 1885 году ему нашли временное жилье в Майданове в двух верстах от города Клина в имении владельцы Надежды Васильевны Новиковой. Место было живописное, но не очень удобное, так как в летнее время было много дачников, которые гуляли по парку, отвлекали его от работы, а недалеко жила хозяйка. Петр Ильич всегда работал в одиночестве, которого здесь не было. К тому же летом долго горел торф, заволакивая окрестности едким дымом. Жил там года полтора. Потом ему нашли одно прекрасное место вблизи Москвы, рядом была река, лес, большой дом и большой земельный участок. Петр Ильич решил его приобрести. Но когда узнал цену, схватился за голову: просили 25 тысяч. А у него таких денег не было. «Мне бы за две тысячи маленький домик с маленьким участком», – объяснил он друзьям. Пришлось опять снимать временное жилье в 12 верстах от Клина в селе Фроловском в имении госпожи Паниной. Там не было дачников, и хозяйка жила в другом месте. При доме был большой сад, рядом роща. Здесь была тишина и условия, более приемлемые для занятия творчеством, за которое он принялся «с азартом». Но здесь он тоже был на положении временного жильца. Прошло еще немало времени, прежде чем Петр Ильич поселился, наконец, в своем доме на окраине Клина. Здесь было все, что он требовал для себя: и лес, и водоем, и железнодорожная станция близко, а в Клину вся инфраструктура – магазины, аптека, почта.

Петр Ильич поселился на втором этаже, его слуга Алексей – на первом. Там же была комната для любимого племянника Боба, две комнаты для гостей. Он часто гулял один в окрестностях своей усадьбы. Увидев его, местная детвора тотчас окружала его, и он одаривал ее всем, что было в его карманах. Но детей становилось с каждым днем все больше и больше, они караулили его выход в надежде получить подарок, так что иногда ему приходилось, когда заканчивались подарки, спасаться бегством. Вместе с Алексеем и его женой он делал запасы на зиму даров природы – готовил квашеную капусту, мариновал грибы, укупоривал в банки клюкву.

В сентябре 1890 года Петр Ильич получил от Надежды Филаретовны последнее письмо, в котором она сообщает, что лишилась многих объектов своей недвижимости, находится на грани разорения и «бюджетную сумму» высылать ему не может. Письмо заканчивалось словами: «Не забывайте и вспоминайте иногда». Это был большой удар по бюджету Петра Ильича, несмотря на то что зарабатывал немало своим творчеством. Его музыкальные произведения становились все более совершенными и более популярными. В январе 1890 года его балет «Спящая красавица» имел громкий успех. В конце того же года после постановки оперы «Пиковая дама» ему преподнесли серебряный венок.

Петр Ильич не хотел прерывать письменных отношений с Надеждой Филаретовной и поддерживает связь через ее секретаря и зятя В.А. Пахульского. 6 июня 1891 года Чайковский пишет ему: «Мне хотелось, мне нужно было, чтобы мои отношения с Надеждой Филаретовной нисколько не изменились вследствие того, что я перестал получать от нее деньги. К сожалению, это оказалось невозможным вследствие очевидного охлаждения Надежды Филаретовны ко мне. Быть может, от того, что я лично никогда не знал Надежды Филаретовны, она представлялась мне идеалом человека, и я не мог представить себе изменчивости в такой полубогине, мне казалось, что скорее земной шар может рассыпаться в мелкие кусочки, чем Надежда Филаретовна сделается в отношении меня другой». Пахульский вернул Чайковскому его письмо и написал, что Надежда Филаретовна не может ему ответить по болезни, но по-прежнему относится к нему с уважением. Так эти два близких по духу человека и не встретились до конца своих дней. Она пережила Чайковского всего на три месяца.

В своем доме на окраине Клина Петр Ильич жил со слугой Алексеем, его женой Катей и маленьким сынишкой Егоркой. Там жил и любимый 22-летний племянник Петра Ильича Давыдов Владимир Львович (Боб). После смерти дяди он в 1898 году вышел в отставку (был военнослужащим) и поселился в Клину.

Из этого дома Петр Ильич отправился в свою роковую поездку в Петербург, где ему суждено было закончить свой жизненный путь.

Глава 15

Кончина и похороны

Все живое на земле имеет свое начало и свой конец. Люди недолговечны, их жизнь коротка, а болезни и несчастные случаи еще больше укорачивают ее. Человек едва успевает приспособиться к жизни, утвердиться в ней, как она обрывается. Таков закон природы, перед которым бессилен человек. Собираясь в Петербург, Чайковский не думал о скорой гибели и в беседе с друзьями заявил, что собирается работать до 56 лет, после чего позволит себе отдых от творческой работы и займется цветоводством. В Петербурге в 1892–1893 годах свирепствовала холера. Осенью 1893 года она пошла на убыль. Но еще уносила человеческие жизни.

6 октября 1893 года к Петру Ильичу в Клин прибыли его друзья Поплавский Юлиан Игнатьевич (1871–1958), виолончелист, которого Чайковский называл «чудесным симпатичным юношей», и Анатолий Андреевич Брандуков (1859–1930), виолончелист, в дальнейшем композитор и дирижер. Поплавский вспоминал позже, что перед отъездом Петр Ильич «был оживленным, радостным». На следующее утро они втроем отправились в Москву, откуда Петр Ильич отбыл в Петербург. Поплавский оставил подробное описание обстановки в доме Чайковского в Клину, при этом отметил, что для человека с мировым именем обстановка была довольно скромной. В двухэтажном деревянном доме было несколько комнат. Спальня и кабинет Петра Ильича находились на втором этаже. В гардеробе среди одежды находилось его пальто, которое «могло смело конкурировать на выставке старых мод» (Поплавский Ю.И.). В библиотечной комнате – ноты, портреты Моцарта, Глинки, Николая Рубинштейна. Книги некоторых зарубежных и отечественных авторов. В нижнем этаже комнаты для гостей, для семьи слуги Алексея с женой и ребенком Егоркой. Комната для любимого племянника Петра Ильича – Давыдова Владимира Львовича (Боба).

7 октября 1893 года Петр Ильич с Брандуковым и Поплавским отправились в Москву. Петр Ильич был веселым, оживленным. Тепло попрощался с Алексеем и его женой Катей, поцеловал своего двухлетнего крестника Егорку. Из Москвы Петр Ильич отправился в свою роковую поездку в Петербург, куда прибыл 10 октября 1893 года. Поселился на съемной квартире брата Модеста и племянника Владимира (Боба). Уже на второй день начались его деловые встречи с издателями, режиссерами и музыкантами. Присутствовал на репетициях 6-й симфонии. Она была исполнена 16 октября (по старому стилю) 1893 года под управлением Петра Ильича. В Петербурге она большого успеха не имела. Через два дня Петр Ильич пишет П.И. Юргенсону: «С этой симфонией происходит что-то странное. Что касается меня самого, то я горжусь ею больше, чем каким-либо другим моим сочинением». Он рассчитывал по возвращении в Москву исполнить ее там под своим управлением.

О прибытии Петра Ильича в Петербург пресса не сообщила: не положено по рангу. В журнале прибытия его фамилию не отметили. После репетиций он помогал брату и племяннику обустраивать квартиру. Вечером 20 октября посетил ресторан Лейнера с друзьями и братом Модестом. Там будто бы выпил стакан холодной воды из-под крана. На следующий день, из воспоминаний брата, выпил некипяченой воды из графина. По музыкальным делам направился к композитору и главному режиссеру Мариинского театра Эдуарду Францевичу Направнику (1839–1916). По пути «почувствовал недомогание и вернулся домой» (В.Э. Направник – сын композитора). Помимо дискомфорта в животе, начался понос, позже присоединилась рвота. Домашние средства эффекта не оказали. Камердинер вызвал из театра Модеста и Боба. Модест сразу же послал за своим приятелем врачом Бертенсоном Василием Бернардовичем. Состояние Чайковского стало быстро ухудшаться. К вечеру появились признаки обезвоживания организма: сухость слизистых, лицо осунулось и потемнело, запали глазные яблоки, голос стал глухим. Обеспокоенный быстрым нарастанием болезненных признаков, Бертенсон вызвал для консультации своего брата Бертенсона Льва Бернардовича (1850–1929), врача терапевта, лейб-медика, и он сразу же поставил диагноз – холера в алгидной стадии (тяжелое состояние с одышкой, понижением температуры и быстрым обезвоживанием организма).

Несмотря на применение средств, которые были в то время в распоряжении врачей, состояние продолжало катастрофически быстро ухудшаться. Неудержимые позывы на стул и обильные испражнения изнуряли. Уже через несколько часов Петр Ильич так ослабел, что не мог самостоятельно подниматься с постели. Был вызваны два врача А.К. Зандер и Н.Н. Мамонов, которые дежурили у постели больного постоянно. После принятых мер понос прекратился, и Петр Ильич поблагодарил врачей.

У его постели, кроме врачей, находились племянник Боб, брат Модест и прибывший в столицу брат Николай. После прекращения поноса вскоре обнаружилось нарушение почечной функции – прекратилось выделение мочи. Хотели применить последнее средство – ванну с теплой водой. Но Петр Ильич боялся этого средства, помня, что после ванны умерла его мать. Однако, видя неэффективность принимаемых мер и критическое состояние больного, его на простыне опустили в ванну с теплой водой. После этой процедуры у него ослабел пульс, пропал почти полностью голос. Полупотухший взгляд пытался уловить искру надежды в глазах окружавших его лиц, но видел только их растерянность.

На следующий день состояние Петра Ильича продолжало ухудшаться. По временам терял сознание, а стоявшие рядом люди со страхом смотрели, с какой ужасающей быстротой уходит жизнь великого человека. Взгляд его все больше тускнел, и земной мир с его радостями и печалями стал отдаляться от него, отдалялись и силуэты людей, стоявших у его ложа, затухали их голоса. 24 октября несколько раз он погружался в забытье, пульс становился все слабее, а дыхание затрудненным. Поздно вечером 24 октября врачи признали состояние безнадежным. Сердечная деятельность ослабела, начался отек легких. Возможно, в его затухающем сознании прозвучала мелодия 6-й симфонии как последний музыкальный аккорд, после чего наступил мрак вечности. Замерли в немом отчаянии люди, стоявшие у его ложа с сознанием своей беспомощности против всесилия смерти.

25 октября (6 ноября) 1893 года в 3 часа 15 минут сердце великого человека остановилось навсегда. Родные Петра Ильича и врачи стояли у смертного ложа потерянные, все еще не веря в реальность утраты. Сразу же были введены карантинные меры – в квартиру никого не допускали и никого не выпускали из нее. «Была произведена дезинфекция» (Воспоминания о Чайковском, 1962). Тело было помещено в оцинкованный гроб, наглухо закрытый крышкой.

Отпевание проходило в Казанском соборе Петербурга при огромном стечении народа. Храм не мог вместить всех, и многие стояли вокруг него. Похоронная процессия при звуках траурной музыки медленно двинулась в сторону Александро-Невской лавры. Впереди шли представители духовенства с хоругвями. За ними следовал катафалк с телом покойного, а перед катафалком разбрасывали ветки хвои. За гробом шли многочисленные процессии от разных организаций, учебных заведений. «Тут были все труппы театров петербургских и московских, оба столичных отделения Русского музыкального общества с консерваториями, Училище правоведения, кружки и школы», – писал участник и организатор похоронной процессии, управляющий Петербургскими императорскими театрами Владимир Петрович Погожев. Из государственной казны было отпущено на похороны пять тысяч рублей по указу императора Александра III. Гроб опустили в могилу на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.