Чайковский. Гений и страдание

Чайковский не смог вспомнить такую ученицу в Консерватории и обратился к пианисту и педагогу Лангеру Эдуарду Леонтьевичу (1835–1908), в классе которого она обучалась.

– Была такая в моем классе, – вспомнил Лангер. – Дура. Но смазливая.

Чайковский, не зная девушку, не мог питать к ней каких-либо чувств, но испугался, что из-за него кто-то должен лишиться жизни. И решил посмотреть на девушку, которая так настойчиво добивалась его внимания. Тем временем Антонина Ивановна тщательно готовилась к встрече: подвела брови, подкрасила губы, надела лучшее платье и стала ждать.

Во время свидания Петр Ильич обратил внимание, что девушка довольно красивая, с большими выразительными глазами под длинными ресницами, с прекрасным цветом лица, очень стройна и женственна. Она рассказала Петру Ильичу, что у нее есть мать вдова, живет в Клину, брат и сестра, имеют свои семьи. Повторила свои уверения в любви к нему. Он попросил ее исполнить на фортепиано что-нибудь из его музыкальных сочинений. Но, оказалось, она не знала ни одного из них. Он удивился, что любит его 4 года, но не интересуется его музыкой. После его визита Антонина Ивановна написала, что она никогда еще не принимала у себя холостых мужчин и после его посещения может пострадать ее репутация. «Теперь или Вы сделаете меня своей женой, или я покончу с собой». Петр Ильич написал, что не чувствует любви к ней, но если она испытывает искреннее расположение к нему, то готов жениться, «если это Вам необходимо».

О своем решении Петр Ильич написал Надежде Филаретовне 3 июля 1877 года: «Я неожиданно стал женихом. В последних числах мая я получил письмо от девушки, которая удостоила меня своей любовью. Письмо было написано так искренне и так тепло, что я ответил на него, но не дал повода. При свидании с нею ничего, кроме симпатии, к ней я не испытал. Но если я отвернусь от нее, то сделаю ее несчастной. Она меня любит беспредельно. Я должен или отказаться от нее ценой гибели этой девушки, или жениться. Я пошел к ней и сказал, что не люблю ее, но буду преданным другом. Сказал о моей раздражительности и нервозности. Дожив до 37 лет, я с антипатией отношусь к браку. Но силой обстоятельств я вовлечен в положение жениха, хоть и не увлечен невестой. Но нужно изменить строй жизни и стараться о благополучии другого человека. И я решил – то, что определено судьбой, это неизбежно. В моем столкновении с этой девушкой есть что-то роковое. Пожелайте мне не падать духом ввиду перемены в моей жизни. Я женюсь без любви, но поощряю ее любовь. Я ей сказал, что можно ожидать от меня и на что она может рассчитывать. Я пришел к ней с братом Анатолием и еще раз предупредил ее, что не люблю ее и не обещаю семейного счастья».

В том же письме Петр Ильич просит у Надежды Филаретовны взаймы некоторую сумму денег на свадьбу. Венчание состоялось 6 июля 1877 года. Обряд совершал настоятель отец Разумовский. Венцы над женихом и невестой держали брат Петра Ильича Анатолий и его друг скрипач Котек. Присутствовала мать невесты.

Любовь – это трепетное чувство, которое влияет на поведение человека, делает его одухотворенным. Настоящая любовь стыдлива, ее не выставляют напоказ и не кричат о ней громко и часто, как Антонина Ивановна, а прячут в глубине души. Петр Ильич сразу признался невесте, что не чувствует к ней любви. Да и не могла она возникнуть в одночасье, как по заказу. С угнетенной душой и смятенными чувствами стоял он под венцом. Он согласился на эту жертву, чтобы «спасти одну человеческую душу», не думая о своей. Он рассчитывал, что невеста поймет его и примет те условия, о которых он писал в письме.

После венчания Петр Ильич повез молодую жену на съемную квартиру. Позже он писал: «Я готов был закричать от душивших меня рыданий, но нужно было разговаривать и развлекать жену». Но жена не понимала его состояния. Она была весела и довольна тем, что осуществилась ее мечта – стать женой талантливого композитора. Первый месяц прошел в поездках для знакомства с родными и близкими. Молодожены посетили в Петербурге отца Чайковского. Антонина Ивановна обняла и поцеловала старика и его жену. И они «растаяли», как позже писал Петр Ильич. Невеста отцу понравилась. Он был доволен, что сын, которого уже считали закоренелым холостяком, женился. Но его жена – Елизавета Михайловна Липпорт, увидев, что спать они легли в разных местах, спросила, счастлив ли он в супружестве.

– Вполне, – коротко ответил Петр Ильич, отводя взгляд в сторону.

Следующий визит молодоженов был к матери Антонины Ивановны в Клин. Там жили одну неделю. Мать приготовила для них отдельную комнату, где стояла широкая кровать с пуховиками, взбитыми подушками. Но муж устроился на диване. Он не испытывал какого-либо влечения к жене, а ее присутствие рядом даже раздражало его. Все остальные родственники Чайковского приняли его жену очень радушно. Но у мужа не было радости на душе. Несмотря на внешнюю привлекательность жены, он оставался равнодушным к ней. Он рассчитывал, что со временем привыкнет к жене и у него появятся какие-то чувства к ней. Но время шло, а чувства не приходили. «Я сразу почувствовал, что любить свою жену не смогу и привычка никогда не придет», – писал он Надежде Филаретовне.

Это были разные натуры: он любил одиночество, она – общество, он любил музыку, а она была равнодушна к ней, он любил посещать театры, а она ими мало интересовалась. В очередном письме к своей благодетельнице Чайковский описывает свое впечатление о жене: «Как в голове у нее, так и в сердце абсолютная пустота. У нее нет искреннего чувства ко мне. Она ни разу не попыталась узнать, что я делаю, не знает ни одной ноты из моих сочинений, не была ни на одном концерте Музыкального общества».

Молодожены сняли квартиру в Москве и стали ее обустраивать. Две недели, проведенные с женой в Москве, для Чайковского были, по его словам, «настоящей пыткой», «это были самые невыносимые дни». О продолжении работы над оперой «Евгений Онегин», которую стал писать в начале 1877 года, не было и речи, не было ни времени, ни вдохновения. «На меня нашла тупость, я не могу приняться за работу. На меня находят минуты безумия, во время которых душа наполняется такой лютой ненавистью к жене, что хочется задушить ее. Но я никого не могу винить, кроме себя».

Как тяжкое бремя воспринял Петр Ильич свою женитьбу. Закабалив себя узами супружества, он понял, что они стали тормозом для его творчества. Семейная жизнь чужда его натуре. Терзанием для него было и представление жены профессорам консерватории, которое состоялось по просьбе Николая Григорьевича Рубинштейна. Было много поздравительных речей, после которых стали кричать традиционное «Горько!», и он вынужден был, подавляя отвращение, целовать жену под любопытными взглядами своих друзей.

Антонина Ивановна стала обустраивать квартиру и вскоре заявила, что «гнездышко готово и кухарка есть». Все было сделано со вкусом, но супруг остался равнодушным к «гнездышку». Французский писатель Виктор Гюго писал: «Женская душа понимает мужчину лучше, чем он сам себя понимает». Но это относилось далеко не ко всем женщинам. Свою жизнь с нелюбимой женой Петр Ильич описывает в письмах к Надежде Филаретовне. В ответном письме она сочувствует ему: «Я читала Ваши письма, и слезы застилали глаза: где же талисман счастья, где справедливость? Почему лучшим людям так дурно живется на земле? Судьба безжалостно играет людьми». По ее совету он принимает решение отдохнуть у родственников или в одном из ее имений: «Может быть, я отдохну и буду по-иному смотреть на жену. Она меня любит и желает, чтобы наша жизнь была спокойной. Встречая на пути людей, подобных Вам, понимаешь, что путь не так тернист и этого достаточно, чтобы не отчаиваться».

Но и после отдыха настроение Петра Ильича оставалось мрачным. «Жена делает все, чтобы угодить мне. Но я с негодованием смотрю на это. У меня глубокая безысходная тоска. Но стыдно погружаться в свои будничные дела, когда на карте стоит будущее страны, когда под Плевной текут потоки крови». А жена суетилась и хлопотала возле него, стараясь ему угождать, все время напоминала ему о своей любви, заходила к нему в комнату в полуобнаженном виде, делала все, чтобы привлечь его внимание к себе, буквально навязывала ему свою любовь. Но даже сладкое блюдо, если его употреблять часто и неумеренно, надоедает. У него нарастала неприязнь к жене, которая, по его словам, «превратилась в ненависть». По просьбе Надежды Филаретовны Петр Ильич описал внешность жены: «Она среднего роста, блондинка, лицо смазливое, глаза красивые, но без выражения. Губы тонкие, и ее улыбка неприятная. Ей 29 лет, но на вид 23. Жеманна, нет прелести, которая отражала бы внутреннюю красоту, она дается природой. Я женился не по велению сердца, а по стечению обстоятельств. Моя женитьба была мечтой моего отца и моих близких. Но когда я очутился наедине с женой, я почувствовал, как она мне неприятна. Тщетно я боролся с чувством антипатии к ней, которого она не заслужила. Но что мне делать с непокорным сердцем. Антипатия росла и превратилась в лютую ненависть, которую я не ожидал от себя. Я потерял способность владеть собой. Я хочу выйти из омута лжи, фальши и притворства».

Петр Ильич понял, что не может дать жене то, чего требовала ее женская натура, и ужаснулся. Он рассчитывал, что со временем привыкнет к ней и в душе появятся какие-то чувства. Но время шло, а чувства не появлялись. Нужно было обустраивать жилье, а денег не было, и он обращается за помощью к Надежде Филаретовне. «Нам не на что жить, прошу Вас увеличить мой долг на одну тысячу. Вы одна сможете протянуть руку помощи и вывести меня из скверного положения. Я раздражен и не в состоянии работать. Не знаю, что со мною делается. Я никогда не привыкну к жене. Я очень несчастлив. Ваша дружба – единственная отрада в моей жизни». Он уехал на несколько дней в Каменку, откуда писал Надежде Филаретовне: «Жена любит меня и желает мне спокойствия и счастья. Мне жаль ее. Но на меня нашло какое-то отупение, я не могу приняться за работу». Желанное спокойствие так и не посетило его. Произошло объяснение с женой, о котором он написал Надежде Филаретовне: «Был поток слез и уверений в любви, и я не знал, как прекратить эту сцену». В письме он выразил опасение, что она будет презирать его за малодушие. В ответном письме Надежда Филаретовна пишет: «Как Вы могли подумать, что я презираю Вас. Я вместе с Вами переживаю Ваши страдания. Вы так мне дороги. Не думайте о деньгах и позвольте мне заботиться о Вас. Зачем Вы так печалитесь и так встревожены. Вы доставляете счастье другим людям и сами должны быть счастливы». Она оплачивает его долги и помогает с обустройством квартиры.

Угнетенное состояние духа Петра Ильича продолжало нарастать. Не смог он побороть антипатию к жене, но у него не было повода для развода с нею через три месяца после женитьбы. Она постоянно клялась ему в любви, выполняла его малейшее желание, в квартире поддерживала порядок. Не мог он обвинить ее и в измене. Но ненависть к ней побороть не смог. Все три месяца он находился в тревожно-тоскливом состоянии. Угнетала безвыходность положения. Все родные советовали не порывать с женой, а оценить ее хорошие стороны и побороть отчуждение. Но дальнейшая жизнь с женой показалась ему «жалким прозябанием»: «Я смотрю на жену как на помеху. Притворяться и создавать видимость семейных отношений – это глубокая мука. Смерть кажется мне единственным исходом», – писал в дневнике окончательно отчаявшийся супруг.

В один из дней, поздним вечером Петр Ильич вышел из дома. Долго бродил по улицам города и оказался на берегу Москвы-реки. У него мелькнула мысль – покончить со своими мучениями. Он стоял у самой воды, окутанный вечерним сумраком, и смотрел на холодные волны реки. Редкие прохожие не обращали на него внимания. Ему казалось, что все силы природы, которые всегда были его опорой, сейчас отступились от него, и он остался один на один со своим горем, со своей безысходностью. Он вошел в воду сначала по колено, потом по пояс. Одежда отяжелела от воды и мешала ему продвигаться вглубь реки. Был конец сентября. Вода была холодной, она охладила его чувства и отрезвила разум. Ради чего и кого он хотел погубить себя? Его гибель нанесет тяжелую травму его родным, «убьет престарелого отца, приведет в отчаяние сестру и братьев», – думал в смятении несчастный человек. «Надо простудиться, заболеть и умереть естественной смертью, и никто не узнает о моем поступке». Почувствовав озноб, он вышел из воды.

Дома его встретила жена, которой он сказал, что ловил рыбу с рыбаками и упал в воду. На следующий день он послал телеграмму Анатолию с просьбой вызвать его в Петербург. Получив вызов от композитора Направника, Петр Ильич сразу же выехал в столицу. Встретив брата на вокзале, Анатолий не сразу его узнал, так сильно он изменился: это был старик, наполовину седой, с бледным осунувшимся лицом, полупотухшим взглядом. Брату Петр Ильич объяснил, что не может вернуться к жене: «Я не могу вернуться в Москву и не могу никого видеть». В дневнике он записал: «При встрече с братом вышло наружу то, что я скрывал в глубине души. Со мною было что-то ужасное». Анатолий отправился в Москву к Рубинштейну и сообщил об удрученном состоянии брата. Они вдвоем поехали к Антонине Ивановне. Она была польщена тем, что сам директор консерватории прибыл к ней и говорит как с равной. Рубинштейн и Анатолий объяснили ей, что Петр Ильич болен, ему требуется длительное лечение за границей, после которого он к ней не вернется, так как семейная жизнь вредна для него. Через несколько дней Антонина Ивановна уехала в Одессу. Но вскоре ее разыскала там сестра Петра Ильича – Александра Ильинична Давыдова и привезла к себе в Каменку. Она надеялась восстановить их семейные отношения. Антонина Ивановна вела себя как отвергнутая жертва и вызвала сочувствие у Александры Ильиничны. Жила больше месяца, после чего Анатолий нашел ей жилье, а Петр Ильич взял на себя обязанность выплачивать ей пожизненно пособие, с тем «чтобы она ни в чем не нуждалась и не пыталась восстановить семейные отношения».

Антонина Ивановна, уехав из Каменки и получая пособие от Петра Ильича, жила безбедно, а о разводе не хотела и слышать. Периодически напоминала ему о себе письмами. Одно из них написала на 16 страницах. Обвиняла его в том, что он обманул ее, и тут же снова клялась в любви. «Вот кто меня угробит, – писал Петр Ильич Надежде Филаретовне. – Одно ее имя приводит меня в состояние безумия. В сентябре я был на волосок от смерти, я стоял на краю пропасти и не упал в нее потому, что надеялся на Вас. Вашей дружбе я обязан своим спасением. Чем отплачу? Я прошел через ужасное испытание и вышел из него с душой не убитой, но глубоко уязвленной. Жена моя обладает спокойным нравом. Она переносит мое бегство с таким равнодушием, которое я не могу объяснить. Как я был слеп и безумен. Меня нужно презирать за малодушие и глупость. Она пишет брату, что я ее обманул, а я всю вину беру на себя. Мне казалось, что кроме смерти нет другого исхода. А теперь я хочу доказать, что Вы не напрасно пришли мне на помощь, может быть, после себя я оставлю что-нибудь, достойное славы. Прощайте, мой лучший, мой бесценный друг».

Надежда Филаретовна в каждом письме старается успокоить его мятущуюся душу и уверяет в своей преданности ему: «Когда Вы женились, у меня как будто что-то оторвалось от сердца. Было тяжело. Мне казалось, что она отняла у меня то, на что одна я имею право, потому что люблю Вас, как никто другой. Я ценю Вас выше всего на свете».

Надежда Филаретовна одобрила его разрыв с женой: «Я рада, что Вы сделали решительный шаг и вырвались из притворства и обмана. Вы боролись до изнеможения сил и ничего не достигли. А мне не свойственно такое пожертвование, которое делаете Вы. Я с Вами переживаю Ваши страдания. Даст Бог, музыка заполнит Вашу жизнь и облегчит страдания».

Антонина Ивановна недолго печалилась от разлуки с мужем, она нашла сожителя и в следующем году родила ребенка, которого отдала в Воспитательный дом. А еще через год родила второго ребенка и отдала туда же. А третьего ребенка предложила Петру Ильичу усыновить, чем привела его в ярость. Получив свободу от семейных уз, Петр Ильич продолжал преподавательскую работу в консерватории и композиторскую в свободное время. Но свободного времени было до обидного мало, и Надежда Филаретовна, узнав, что Петр Ильич страдает от взыскательности Николая Григорьевича Рубинштейна, предложила «распрощаться с ним», что он и сделал (как указывалось выше, в 1879 году).

Глава 6

Обретение свободы

Инстинкт свободы был заложен в натуре Петра Ильича самой природой. Но ему приходилось нередко подавлять его и подчиняться воле обстоятельств. Он испытывал страдание от того, что лишен возможности жить так, как ему необходимо для его творчества. «Я вынужден толкаться в кругу столичной жизни, и мне нужны силы, чтобы выдержать это». Заручившись поддержкой Надежды Филаретовны, Петр Ильич вышел из состава преподавателей Московской консерватории. На его место был определен бывший талантливый ученик Чайковского – Танеев Сергей Иванович (1856–1915), получивший в 1878 году звание профессора (в дальнейшем композитор и дирижер).

Освободившись от преподавательской работы, Чайковский теперь сам распределял свое время, сам устанавливал для себя режим и распорядок дня. Он перешел жить почти постоянно к сестре в Каменку, где ему предоставили небольшой домик, в котором он поселился со своим слугой Алексеем. Лишившись постоянного заработка, Петр Ильич мог рассчитывать теперь на доходы от реализации своих музыкальных трудов. Но у него был надежный тыл в виде материальной помощи от Надежды Филаретовны, за что он постоянно благодарил ее в письмах: «Вся поэзия и прелесть моей дружбы с Вами состоит в том, что вы близки и дороги мне, а между тем мы с Вами незнакомы в обыденном смысле слова». Они общались только в письменной форме и с выражением самых теплых и искренних слов: «Здравствуйте, мой милый, дорогой, несравненный друг. Чувствовать Ваше присутствие вблизи – это такое блаженство, которое невозможно выразить словами».

Петр Ильич хотел увидеть свою благодетельницу хотя бы издали. И вскоре такой случай представился. Он увидел Надежду Филаретовну в театре. Она сидела в ложе с тремя детьми. Он обратил внимание, что она худощава, одета несколько кричаще – в довольно пестрое платье, украшенное павлинами, у нее высокая прическа, в которой сверкали драгоценные заколки. Лицо ее не отличалось красотой, но выражало пытливость и величие.

Надежда Филаретовна постоянно стремилась к тому, чтобы кто-то из членов ее семьи стал ближе к Петру Ильичу. В то время когда он отдыхал в одном из ее имений, она написала, что хочет прислать к нему свою 5-летнюю дочь Милочку. Но он не столько отдыхал в ее прекрасном имении, сколько работал, и боялся, что в ее присутствии нарушится ритм его трудовых часов, которого он всегда строго придерживался. И он объяснил в письме, почему не может принять Милочку: «Я хочу любить Вашу Милочку так, как любил до сих пор. Но если она явится ко мне, то очарование будет нарушено. Всё Ваше семейство дорого мне, а Милочка в особенности. Что я смогу ответить ей, если она спросит, почему я не бываю у Вас? Пришлось бы знакомство начинать со лжи. Ради Бога, пусть всё останется так, как было». Надежда Филаретовна удовлетворилась ответом и больше не обращалась к нему по этому поводу. Она написала ему: «Я объяснила Милочке, что поедет к Вам, когда вырастет. Она осталась довольна».

Петр Ильич в каждом письме не забывал выражать свою благодарность Надежде Филаретовне за то, что дала ему возможность все свое время посвящать творческой работе. «Что касается денежной помощи, которую Вы деликатно и сочувственно предлагаете, то у меня не найдется слов, чтобы благодарить Вас за то, что освобождаете меня от финансовых затруднений», – писал он 21 июля 1879 года из Каменки. Когда Петр Ильич находился в каком-либо из имений Надежды Филаретовны, она с семьей освобождала это помещение, выезжая за границу или в другое имение. Чтобы увидеть ее вблизи, Петр Ильич однажды пробрался в парк и спрятался за беседкой, откуда наблюдал за праздничным вечером, который она устроила для своих младших детей и внуков. На следующий день он сообщил ей об этом: «Вы прошли очень близко от меня, а я находился возле беседки, все время опасаясь, что меня примут за вора и спустят собак. Я видел всё, но сам не был никем замечен. Когда Ваш сын Коля спросил у брата Саши, удался ли вечер, я чуть не крикнул из своей засады: «Да всё отлично!» Такое ребячество позабавило Надежду Филаретовну.

Освободившись полностью от работы в консерватории, Петр Ильич всего за несколько месяцев написал оперу, симфонию, концерт для скрипки с оркестром, литургию, несколько пьес и песен, продолжал работать над оперой «Евгений Онегин». Он сам был удивлен своей продуктивности.

Глава 7

Особенности личности

На формирование личности Чайковского, которое началось еще в детстве во время жизни в Воткинске, оказали влияние, помимо родителей, его гувернантки и учителя, также и весь окружающий мир. С годами менялся как внешний облик Петра Ильича, так и направление его мыслей. Основной чертой личности Петра Ильича одни считали доброту и великодушие, другие – сострадание и самоотверженность. Некоторые отмечали его «благородство, честность, достоинство и справедливость». Сам он считал себя робким и застенчивым. «Природа наделила меня нерешительностью, способностью теряться и падать духом», – писал он в дневнике. Но природа наделила его и еще одним неоценимым даром – музыкальным талантом, который явно у него стал проявляться только в 27 лет. До этого времени его музыкальные пробы не поражали оригинальностью.

Первый музыкальный руководитель Чайковского – Антон Григорьевич Рубинштейн, кроме трудолюбия и добросовестного отношения к делу не отметил у Чайковского каких-либо выдающихся способностей. Но как писал литератор и общественный деятель Б.И. Бурсов: «гений – это загадка на века и тысячелетия». Во внешнем облике Петра Ильича не было ничего, что бросалось бы в глаза: ни атлетической фигуры, ни особой красоты или выразительности лица. Он не был так красив, как его старший брат Николай и младший Анатолий. Его красота была в его душевных качествах. Его облик облагораживали доброжелательность, тактичность и деликатность. Он располагал к себе доверительностью, готовностью прийти людям на помощь в любую минуту, в любой обстановке. Его друг Ларош восхищался великодушием и снисходительностью Чайковского к людям: «Он избегал говорить людям то, что могло быть неприятным для них». Даже голос Чайковского – мягкий баритон с задушевными нотками, соответствовал его характеру.

Ларош отмечал еще одну черту его личности – стремление все делать быстро: «Он быстро ходил, быстро писал, быстро читал, во время обеда успевал просмотреть две-три газеты, легко и быстро овладевал предметом, умел нравиться людям самых противоположных вкусов». Кругозор Петра Ильича был обширен. Кроме музыки он интересовался и другими видами искусства, а также литературой и историей, особенно русской. Музыку Моцарта любил с юности и до конца своих дней. Восхищался оперой Бизе «Кармен», которую не сразу оценила публика. «Я уверен, – писал он, – что через десять лет “Кармен” будет самой популярной оперой в мире». Восхищался вальсами Штрауса.

Чайковский не был мстительным. Он не отвечал людям злом за их зло не потому, что боялся обидчиков, а потому, что считал борьбу с ними бессмысленной. «Своей добротой он умел добиться таких результатов, каких не могли добиться другие» (Рязанцев). Будучи мягким и добрым, он, однако, умел в нужный момент мобилизовать свою волю и направить ее к нужной цели. Сердце имел чувствительное. Многое его трогало и волновало. С болью в душе видел, как стареет отец, силы которого «клонились к упадку». Приобрел собачку Бишку, но потом пришлось расстаться, так как переживал, что не может понять собачий язык. «Мне кажется, что собаки что-то хотят, а сказать не могут».

Петр Ильич легко впадал в уныние от невзгод, но умел радоваться даже небольшим своим удачам. Любил одиночество и тишину, не любил «многолюдство и бешеное коловращение городской жизни». Уклонялся от визитов, говорил, что «устает от них до отупения и нравственного изнеможения». Всю жизнь стремился к свободе и независимости, но постоянно попадал в зависимость от кого-то: в детстве – от своих родителей, во время учебы и работы – от своих руководителей, а потом в материальную зависимость от своей благодетельницы Надежды Филаретовны (до 1890).

Обостренно воспринимал громкие звуки. Стук экипажей казался ему громоподобным и раздражал: «Он приводил меня в бешенство». Политикой не занимался, но считал, что не все законы совершенны. Возмущался грубым и даже жестоким обращением некоторых собственников со своими слугами. Об одном из них он писал: «Люди поднимают нос перед ним, потому что он лакей, а я не знаю никого, чья душа была бы чище и благороднее его души». Любил простор, из-за чего избегал лодочных прогулок: «Тесное пространство лодки тяготит меня, я люблю движение, моя любимая форма прогулки – пешком и в одиночестве, люблю ходить вольно, где хочу, погружаться в мечты и обдумывать свои сочинения».

Певица Мариинского театра Медея Ивановна Фигнер в воспоминаниях о пребывании Петра Ильича в имении Лобынское Тульской губернии писала: «Петр Ильич очень любил простор деревни, часами проводил на балконе, любуясь ширью полей и лугов».

Не любил фотографироваться: «Это для меня настоящая пытка, я не умею позировать, у меня в мускулах появляются судороги, и на фотографии выражение лица получается хищное и кровожадное». Во время шторма на море обнаружил у себя ценную особенность: он не был подвержен морской качке. При переезде через океан, когда почти все пассажиры и даже многие из команды судна испытывали головокружение и тошноту и лежали на палубе, он спокойно сидел в каюте. Его вестибулярный аппарат был устойчив. Чайковский с самого детства был набожным. «Я молюсь Богу, хоть не знаю, кто он, где он, не знаю, что он есть, но до меня доходит голос Божьей правды, я вдумываюсь в свою жизнь и вижу в ней перст Божий, который указывает мне путь и оберегает от бедствий, – писал он Надежде Филаретовне. – Почему Всевышний оберегает меня, я не знаю, Бог все свои творения любит одинаково, но меня он хранит, и я проливаю слезы благодарности за его милость ко мне».

Любвеобильное сердце Петра Ильича не выносило чужих страданий. Получив известие о гибели Александра II, был настолько поражен, что, по его словам, «едва сам не заболел». Прочитав о том, как Жанна д’Арк умоляла палачей не сжигать ее, а отсечь голову, он записал в дневнике: «Я страшно разревелся». Близко к сердцу принял смерть Николая Григорьевича Рубинштейна в марте 1881 года: «Слезы душили меня от утраты Николая Григорьевича, смутные мысли бродили в голове по поводу исчезновения хороших людей и неразрешимых для ума вопросов о смерти и смысле жизни». Без конца, почти в каждом письме к Надежде Филаретовне благодарил ее за материальную помощь: «Мне стыдно, что я злоупотребляю Вашей дружбой и добротой. Мне стыдно, что я наделен Вами всеми благами свободного человека и жалуюсь на тяжесть труда, от которой Вы хотите меня избавить». Установил для себя строгий и четкий распорядок дня, от которого почти никогда не отступал. Это была эпилептическая черта его характера. С годами менялся его внешний облик и направление его мыслей, он постепенно избавлялся от застенчивости, нерешительности и зажатости, становился более раскованным и общительным, но до конца своих дней оставался эмоциональным, склонным к слезливости. Его друг Ларош позже писал: «Чайковский 60-х годов и 80-х – это два разных человека, хоть 20 лет – не очень большой период жизни». Чайковский за это время из бледного худощавого юноши превратился в осанистого интеллигентного мужчину. Он по-прежнему обезоруживал всех своей добротой, мягкостью и деликатностью.

Немецкий философ Артур Шопенгауэр (1788–1860) писал: «Человек не может выйти за пределы своего сознания и соприкоснуться с миром». Чайковский не только соприкасался с миром, он брал от него то, что необходимо было для его творчества. Не имея медицинского образования, разбирался в медицинских вопросах, лечил себя водными процедурами вместо лекарств. На вопрос Надежды Филаретовны, почему воспитанник Модеста Коля Конради – глухонемой, дает медицински грамотный ответ: «Его отец женат был на родной племяннице, а дети, рожденные от близких людей, имеют аномалии». Подметил еще одну генетическую черту: «У гениальных людей почти не бывает гениальных детей: у Моцарта и Гёте дети были полуидиотами».

Петр Ильич подчинялся не только голосу своего разума, но и голосу своего сердца и всегда жертвовал собой ради блага других людей. Задолго до своей кончины стал беспокоиться о судьбе своего слуги Алексея Ивановича Софронова (1859–1925). Он пишет Надежде Филаретовне: «Если я умру, возьмите к себе Алешу, он хороший человек и будет Вам полезен». Но его благодетельница дала ему разумный совет: «Умереть мы с Вами успеем, давайте лучше думать о жизни». Когда Алексей был взят на военную службу, Петр Ильич тосковал и даже плакал.

Справедливость, которую оратор и доктор философии Марк Тулий Цицерон (105–43 до н.э.) считал «высшей добродетелью», была одной из основных черт характера Чайковского. Петр Ильич радовался не только своему благополучию и своим успехам, но и счастью близких ему людей. После знакомства брата Анатолия с дочерью московского фабриканта Коншина – Прасковьей Владимировной (1864–1940) Петр Ильич пишет Надежде Филаретовне: «Я получил письмо от Анатолия, дышащее такой полнотой счастья, что и мне стало весело на душе». Вскоре Анатолий женился, и его брак был прочным и счастливым.

Свадебное путешествие молодожены провели в марте 1882 года во Флоренции, где находился и Петр Ильич. А в следующем году у них родилась дочь Тата. Прасковье Владимировне Чайковский посвятил Вторую сюиту (1883 г.). Он любил детей, и они любили его. Особую привязанность обнаружил к маленькой дочери Анатолия Тате и к своему племяннику (сын сестры) Бобу – Владимиру Львовичу Давыдову (1871–1906). Любовь к нему доходила до обожания, он всегда хотел видеть его рядом с собой. Мальчик был очень красив, и Чайковский писал: «Моя любовь к чудо-малышу все растет, у него тонкая натура, богатая симпатичностью». В 1881 году Петр Ильич писал в дневнике: «Боб меня с ума сводит своей прелестью. С ним я занимаюсь на качелях, забираюсь на крышу. Куда только не заберешься ради этого ангела. Играю с ним в “секрет”, гуляю в саду, читаю басни Крылова, играю ему детские песенки и кадрили. Если нет работы, то начинаю жаждать Боба. Страх, как я его люблю».

Петр Ильич был чрезвычайно восприимчив ко всем звукам окружающего мира, которые в его голове превращались в ритмичную музыку. Они меняли свой оттенок в зависимости от его душевного состояния. «В моих сочинениях выражена вся моя русская душа», – писал он в дневнике. До конца своих дней Петр Ильич сохранил основные благородные черты своей личности, заложенные природой, их не изменило даже тяжелое нервно-психическое расстройство (аффект-эпилепсия). Он остался, по словам Лароша, «воплощением светлых сторон человечества».

Глава 8

Заграничные поездки

Благодаря материальной помощи Надежды Филаретовны Чайковский много раз выезжал за границу, сначала в качестве туриста, а позже со своими концертами, как композитор. Во время поездок он имел возможность не только увидеть достопримечательности тех мест, которые посещал, но и услышать отзывы публики на свои концерты. После душевных потрясений, связанных с женитьбой и попыткой на самоубийство, Петр Ильич по совету Надежды Филаретовны в начале декабря 1877 года прибыл в Париж и был потрясен его красотой. «Я хожу пешком, все осматриваю. Что за чудный город, здесь много интересного, – восторгался он, осматривая его достопримечательности, – Берлин жалок по сравнению с ним».

По поводу расстройства своей нервной системы он решил посоветоваться с местным доктором Аршамболом. Удивился, что тот не спросил, чем он занимается и «от чего нервен», но поинтересовался, откуда приехал. Узнав, что из России, заметил, что климат там суров и неблагоприятен для здоровья. Видимо, никаких конкретных рекомендаций доктор не дал, т. к. Петр Ильич написал Надежде Филаретовне: «Я в недоумении, нужно ли следовать советам такого доктора?» Она посоветовала ему лечиться «водами»: «Я не люблю докторов, особенно знаменитых, так как убедилась в их шарлатанстве». После Парижа Петр Ильич отправился в Сан-Ремо, где находился около месяца. «Я гулял один среди торжественной тишины леса и вдыхал запах цветов. Эти минуты ни с чем не сравнимы, – писал он друзьям. – Но я поклонник русской природы. Как меня тянет в Россию!»

Чайковский не переставал восхищаться Италией: «Как она прекрасна! Я удивляюсь, как люди не тонут в море впечатлений?» 10 февраля 1878 года Чайковский прибыл во Флоренцию, гулял в одиночестве, осматривал город. Друзьям писал: «Город симпатичный, много памятников старины, но мне ненавистны люди, которые всю жизнь хотят находиться за границей из-за того, что в России меньше комфорта». Много интересного увидел в Риме. Был в Ватикане, «видел я там Сикстинскую капеллу, фрески. Но для жизни я предпочел бы Флоренцию, это чудное и сладкое сновидение».

В марте 1878 отдыхал в Кларенсе. В начале 1879 года он снова посетил Париж и снова поражался его своеобразной архитектуре. «Это самый чудный город из всех существующих городов, здесь изящество и комфорт». Из европейских городов на него произвел неизгладимое впечатление Неаполь. Он снял виллу в живописном месте, удаленном от городской суеты. Друзьям пишет, что наслаждается «несравненным зрелищем», которое открывается из его окон: «Сидишь, смотришь, и хочется смотреть без конца. Во время захода солнца картина до того божественна, что я плакал от счастья». И это несмотря на то, что Неаполь был ему менее приятен, чем Рим и Флоренция. Из его окна был виден Везувий. В то же время он сетовал на то, что эта необыкновенно красивая панорама отвлекает его от работы: «Чтобы написать оперу, нужно углубиться в себя и забыть окружающее, а в Неаполе я не мог позволить себе этого, так как не мог оторваться от окна». Он очень глубоко чувствовал и воспринимал красоту окружающего мир и писал восторженные письма с выражением глубокой благодарности той женщине, которой был обязан «счастливыми часами и днями, ради которых забываешь горестные стороны жизни».

На юге Европы Петра Ильича восхищало все – и стройные кипарисы, и роскошные пальмы, и прозрачные волны моря. Но это все было чужое, и он, созерцая эти прелестные картины, с тоской вспоминал русское раздолье, крик петуха на рассвете и лай собак во дворах. «Как начинается весна, так меня влечет домой, в нашу бедную, но бесконечно милую Родину». Южная природа в Европе была настолько классической, что создавалось впечатление ее неестественности. Из Неаполя он пишет Надежде Филаретове: «Чувствую, что Неаполь будет отвлекать меня от работы. Ведь не даром этот город не принес никаких услуг ни науке, ни искусству. А многие считают, что Неаполь нужно увидеть и умереть».

Пребывание в Неаполе «омрачала дороговизна и недобросовестность держателей гостиниц и отелей». Ему предъявили громадные счета для оплаты, которые вдвое превышали сумму, указанную в договоре. Из-за этого он вынужден был покинуть снятую им виллу. «Мне жалко было виллы, но я рад был выбраться из вертепа разбойников, которые наделали мне массу неприятностей. Но при созерцании красоты Неаполя, моря и Везувия неприятные эпизоды канули в пучину забвения».

Он перебрался в другой отель, менее роскошный, но не дорогой, «хоть вид и не так обширен, но там я чувствую себя спокойнее». Он не отказал себе в желании посмотреть на Везувий вблизи и пишет в одном из писем: «Был я на Капри, поднялся на фуникулере на Везувий, был на самом краю кратера. Лава, которая излилась прошлой ночью, еще не остыла, и держится серный запах». В каждом письме он пишет, что яркая красота Неаполя не дает возможности заниматься творческой работой, так как целыми часами «невозможно оторваться от окна, глядя на чудное синее море, на Везувий и на всю эту несравненную красоту». Из-за этого он решил сократить срок пребывания в Неаполе, хоть и считал, что «Неаполь способствует вдохновению». Кроме красивой природы его отвлекали и звуки города: «Ни на одну минуту не смолкают шарманки, они доводят меня до отчаяния. На улицах много нищих, которые пристают, показывают свои раны и язвы».

Из-за границы Петр Ильич регулярно писал Надежде Филаретовне о своих впечатлениях и своих занятиях: «Я еду в Венецию и Флоренцию, – писал он в одном из писем, – у меня проснулось вдохновение к сочинительству. Кажется, муза снова ко мне благоволит, и источник вдохновения не угас. Родная моя, спасибо Вам за всё». Из Флоренции он писал своей благодетельнице: «Город симпатичный, много ландышей и памятников старины. Я спокоен, здоров и счастлив и ни минуты не забываю, кому обязан этим».

В Сорренто Петр Ильич был три дня и тоже был очарован его красотой: «Я думаю в будущем году провести здесь несколько недель в то время, когда зацветут лимонные и апельсиновые деревья и когда отовсюду будет нестись запах цветов». После этого турне он заявил, что «почувствовал себя бодрее, сильнее физически и морально». В марте 1879 года вернулся в Россию в день репетиции оперы «Евгений Онегин» в Московском Малом театре.

Будучи в России, Чайковский работал над оперой «Орлеанская дева», которую окончил в 1879 году, написал несколько симфоний и вокальных произведений. В конце 1879 года он посетил Рим. Остановился в комфортабельной гостинице, из окна которой обозревал город. Ему понравилось, что рядом не было соседей и окна выходили на солнечную сторону. «Рим полон разнообразия, – пишет он друзьям, – и занятия музыкой в голову не идут. А что за чудные голоса у итальянцев! Я не скучаю в Риме, но полноту счастья можно получить только в деревне».

Перед самым Новым 1880 годом, 30 декабря 1879 года, будучи в Риме, Чайковский получил известие о плохом состоянии здоровья отца: «Он говорит невнятно, плохо понимает обращенную к нему речь, что-то ловит руками». Петр Ильич готовился вернуться в Россию, чтобы застать отца в живых, но получил из Петербурга известие о его смерти. Илья Петрович умер 11 января 1880 года на 85-м году жизни от сердечно-сосудистых расстройств. Петр Ильич по возвращении увидел только его могилу, которую долго орошал слезами.

В следующую поездку за границу Петр Ильич снова посетил Неаполь, где наслаждался «его ослепительной красотой: «Я в безумном восторге, мне показалось, что я попал в сказочную страну, но с тоской думаю о России. Я люблю русскую речь, русский язык, русский склад ума, русского человека и русские обычаи». Во Флоренции восхищался тем, что там избыток солнца, воздуха и его любимых фиалок. «Жизнь во Флоренции – это чудесное и сладкое сновидение. Я под лучезарным небом Италии, – писал Петр Ильич друзьям, – но мысленно представляю себя под другим небом, не таким лучезарным, но родным». При воспоминании о России у него всегда тоскливо сжималось сердце. Ностальгию чаще всего испытывают русские люди, попавшие за границу на длительное время, и в основном мужчины, женщины быстрее адаптируются к новой обстановке.

В начале 1881 года Петр Ильич предпринял новую поездку в Европу. Был в Риме, Неаполе, Ницце, Париже. 3 марта 1881 года, когда находился в Неаполе, его разыскали два русских моряка и сообщили об убийстве террористами императора Александра II. «Это известие так поразило меня, что я чуть не заболел. При таких, позорящих Россию случаях мне тяжело находиться за границей». А через несколько дней пришла новая тревожная весть об опасной болезни Николая Григорьевича Рубинштейна. Последние три месяца он испытывал сильные боли в животе, сопровождавшиеся иногда тошнотой и рвотой. Сильно похудел. По совету профессора Г.А. Захарьина его повезли в Ниццу. Сопровождал его слуга Григорий и Московский городской голова Сергей Михайлович Третьяков (младший брат Павла Михайловича). В Вильно было получено известие об убийстве Александра II,и Третьяков вернулся в Россию. В дальнейшей поездке Рубинштейна сопровождал автор знаменитого на весь мир салата – Оливье. Он ехал в Берлин на Кулинарный съезд и туда привез Рубинштейна, поместив его в одну из гостиниц. Оттуда две поклонницы Рубинштейна доставили его в Париж, где его встретила жена Третьякова Елена Андреевна. Она поместила Николая Григорьевича в Грандотель и вызвала доктора Поэтта, который диагностировал туберкулез кишечника. Из-за тяжести состояния в Ниццу его не повезли, оставили в Париже под наблюдением докторов. К нему никого не допускали, даже друзей. Исключение сделали только для И.С. Тургенева, который посетил его за два дня до смерти. Николай Григорьевич был настолько слаб, что не мог двигаться даже в пределах постели, но не осознавал тяжести своего состояния. Рассматривая свои исхудавшие руки, сокрушался, что не сможет теперь играть на фортепиано так же хорошо, как раньше.

12 марта 1881 года утром он съел порцию устриц и мороженое, после чего наступил упадок сил. После обильной рвоты потерял сознание и после обеда скончался. Рядом с ним, держа его за руку, сидела до последней минуты его жизни Третьякова Елена Андреевна. Слуга Григорий тотчас послал телеграммы Чайковскому в Ниццу и брату Рубинштейна Антону Григорьевичу в Испанию. Петр Ильич прибыл в Париж, когда покойного уже отпевали в церкви. На панихиде присутствовали Тургенев, Полина Виардо, французский композитор Жюль Массне и члены русского посольства в Париже. Вскоре прибыл из Испании Антон Рубинштейн. Тело поместили в оцинкованный гроб и отправили в Москву, где оно было предано земле при большом стечении народа. Церемонией похорон распоряжался один из пяти директоров Российского музыкального общества (в будущем московский городской голова) Николай Александрович Алексеев со своим двоюродным братом К.С. Станиславским (тогда еще носившим фамилию Алексеева).

Печальный кортеж медленно двигался по улицам Москвы при звуках траурной музыки. Сопровождавшие несли в руках зажженные факелы. За гробом следовал брат Николая Григорьевича – Рубинштейн Антон Григорьевич, профессора и учащиеся Московской консерватории, друзья и почитатели таланта усопшего. Чайковского на похоронах не было. И даже по возвращении в Россию он поехал в Петербург, минуя Москву. Друзья объяснили это тем, что «его страшно поразила смерть друга» (воспоминания Н.Д. Кашкина), которому не исполнилось еще 46 лет. Он посвятил Рубинштейну несколько своих музыкальных произведений, и среди них Трио «Памяти великого художника», которое получило высокую оценку даже взыскательной публики Лейпцига. Надежде Филаретовне Чайковский писал: «Я был на панихиде и у гроба Николая Григорьевича Рубинштейна. Страшно и больно сознавать, что Николай Григорьевич лежит в этом ящике и в багажном вагоне поедет в Москву. Я нахожу утешение только в том, что такова воля Божья». В письме от 20 марта 1881 года он пишет ей: «Завтра я еду в Петербург, минуя Москву, она представляется мне мрачной могилой, слишком жива память об утрате. Вас удивляет, что я не поехал в Москву на погребение, я не хочу встречаться с Антоном Григорьевичем, он ведет себя так, как будто рад смерти брата, мне тяжело это видеть». Надежда Филаретовна делится с ним своими проблемами: «Добрые люди придумали, что я дала один миллион на убийство государя императора Александра Второго и что я будто бы с горя уезжаю за границу навсегда».

В 80-х годах Петр Ильич продолжал поездки в Европу, но уже не как турист, а с концертами из своих произведений. Был в Берлине, Париже, Лондоне, завел новые знакомства. В 1886 г. был в гостях у Полины Виардо. Ивана Сергеевича Тургенева там уже не было, он умер в 1883 году. Во Франции Петр Ильич обратил внимание на фермерские хозяйства. «Бездна разделяет наших мужиков от французских фермеров», – писал он друзьям.

В начале 1888 года Петр Ильич был с концертами во многих европейских городах: Праге, Лейпциге, Берлине, Гамбурге, Дрездене, Лондоне. Во время пребывания в Лейпциге Петр Ильич посетил Концертный зал, где сидел рядом с норвежским композитором Григом Эдвардом Хагерупом и его женой норвежской певицей Ниной Хагеруп. Они оба маленького роста, и один журнал написал: «Там сидел знаменитый русский композитор Чайковский со своими детьми – мальчиком и девочкой». В Лейпциге Петр Ильич встретил, к своей радости, русских людей: пианиста Александра Ильича Зилоти и Бродского Адольфа Давыдовича – скрипача и профессора Лейпцигской консерватории. В письме к брату Модесту Ильичу он писал 21 декабря 1887 года (2 января 1888): «Если б не Бродский и Зилоти – умереть». В Праге его концерты прошли с большим успехом: «Меня приветствовали так, как будто я представлял всю Россию. Был устроен банкет, и я сказал речь на чешском языке по записке». Там он несколько раз встречался со знаменитым композитором Дворжаком.

В следующем 1889 году Чайковский снова давал концерты в Берлине, Дрездене, Кельне, Франкфурте, Париже и Лондоне. Писал друзьям, что тоскует «до отчаяния» по России. В Лондоне ему не понравился климат: «Здесь почти постоянная ночь от тумана». Шествие его по Европе с концертами было триумфальным. «Я путешествую по-царски в спальном вагоне, а по городу в роскошной коляске». В Берлине Петр Ильич встретил свою первую любовь – певицу Дезире, обедал у нее. «Старушка очаровательна, как и 20 лет назад, – писал он друзьям, – но голос уже не тот». Его успех за границей был ему приятен, но «для меня невыносимы новые знакомства и визиты».

Были курьезные случаи. «За границей прошел слух, что я сошел с ума, – писал Петр Ильич друзьям, – прислали ко мне двух скрипачей, чтобы они убедились в этом». Несмотря на роскошь и богатство Европы, удивительную красоту природы, он всегда с радостью возвращался в свою бедную полунищую Россию.

Глава 9

Волшебный мир музыки

«При мысли великой, что я человек, всегда возвышаюсь душою», – писал в ХIХ веке русский поэт Василий Андреевич Жуковский (1783–1852). Петр Ильич Чайковский «возвышался душою» при мысли, что он композитор, что его музыка служит всему человечеству, что она, по выражению Надежды Филаретовны фон Мекк, «затрагивает все человеческие инстинкты, облегчает горе и отвлекает от тяжелых впечатлений действительности».

Петр Ильич не мыслил своей жизни без музыки: «Только музыка возвышает меня до степени человека». Музыка оказывает влияние на мысли и чувства всех людей, живущих на земле, независимо от их национальности, пола и даже возраста. Музыку Чайковского любил слушать Лев Николаевич Толстой. Во время концерта в Московской консерватории, слушая посвященное ему «Анданте», он прослезился. Чайковский записал в своем дневнике: «Я никогда в жизни не был так польщен и тронут в моем авторском самолюбии, как тогда, когда Лев Николаевич, слушая “Анданте” моего квартета и сидя рядом со мной, залился слезами».

Чайковский всю жизнь стремился достичь совершенства в своем музыкальном творчестве, чтобы получить признательность публики. А для этого ему нужно было неустанно работать. «Слава в руках труда», – писал знаменитый итальянский художник и мыслитель Леонардо да Винчи (1452–1519). Чайковский к славе шел через труд. «Какими бы ни были врожденные способности, – писал он, – для плодотворного творчества нужен труд, труд и труд. Меня спасает труд, я лучше себя чувствую во время труда, а если я предаюсь праздности, то меня одолевает тоска и сомнения в способности достичь совершенства».

«Вдохновение рождается из труда и во время труда», – писал в 1940 году журнал «Огонек». Стремление Чайковского к музыкальному творчеству было вполне осознанным, но в то же время направляемое каким-то внутренним побуждением. Многие мелодии возникали у него во время прогулок. Французский писатель и мыслитель Жан Жак Руссо (1712–1778) писал: «Оставаясь в покое, я почти не могу думать, мне необходимо, чтобы тело находилось в движении, тогда и ум начинает двигаться».

Вдохновение было не постоянным, но, по словам Петра Ильича, «всегда была потребность к труду, я могу сочинять музыку в любой обстановке и в любую минуту». Однако когда музыку он писал «по заказу», то ему нужно было «настраивать себя и побеждать лень». Для полноценной творческой работы ему необходимы были тишина и уединение. «В течение нескольких часов я не должен видеть ни одной живой души и знать, что и меня никто не видит и не слышит. Во время сочинения я имею привычку громко петь и даже танцевать, и мысль о том, что меня кто-то увидит и услышит, меня угнетает. Без этих условий я не могу работать спокойно и легко».

Разнообразие тематики не мешало Чайковскому быть неповторимым в каждом жанре. Его воображению не было предела: закончив одно музыкальное произведение, он тут же начинал записывать новую мелодию. Писал сюиты, кантаты, романсы, балетную музыку. Оперы он считал не очень высоким видом музыкального искусства, но писал их часто, так как они предназначались для широкой аудитории. Он больше был склонен к симфониям, хоть они были доступны более узкому кругу слушателей.

На творческое воображение Чайковского действовала благотворно не только красота окружающей природы, но в немалой степени красота и благозвучие стихов. Перечитывая поэтические произведения русского поэта и драматурга Толстого Алексея Константиновича (1817–1875), только что умершего, Чайковский заинтересовался особенно одним из них:

Средь шумного бала, случайно В тревоге мирской суеты Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты.

Стихи сильно подействовали на воображение Петра Ильича, и он в 1878 году написал к ним музыку. Романс имел огромный успех. Он пользуется популярностью и в настоящее время.

«В душе художника отражается всё, что он видит и слышит, должна иметь отражение и эпоха», – писал Чайковский. И она получила отражение во многих его музыкальных произведениях. Петр Ильич был восприимчив ко всем звукам окружающего мира, но особенно к музыкальным, которые пробуждали в его душе самые возвышенные чувства. В его музыкальных ритмах было что-то трогательное, задушевное, завораживавшее чувства. Слова со временем забываются, уходят из памяти, и остаются только звуки мелодии, которые тревожат душу, будят «далекие воспоминания о безвозвратно ушедших днях» (Н. Мекк).

Свое вдохновение Чайковский называл «внутренним непоборимым побуждением», музыку – «исповедью души посредством звуков». По его мнению, музыкальные ритмы меняли оттенки в зависимости от его душевного состояния – веселые, ликующие или грустные. «В моих сочинениях выражена вся моя русская душа», – писал он в дневнике. На вдохновение влияла окружающая среда, особенно красота природы, созерцание которой способствовало возникновению мелодий. Звуки внешнего мира – пение птиц, шелест листвы, дуновение ветра, шум морских волн – в его голове превращались в ритмическую музыку. Посторонние явления – внезапные стуки, появление лакея, голоса соседей, стук колес экипажа – прерывали зародившуюся в голове мелодию, и если он не успевал ее записать, то она терялась иногда безвозвратно: «Вдохновение отлетает, и мне приходится его искать подчас тщетно, и тогда на память приходит рассудочная деятельность».

О том, как Петр Ильич понимал свое вдохновение, он написал в письме к Надежде Филаретовне: «При вдохновении главная мысль приходит сама собой, и когда она обретает определенную форму, меня охватывает блаженство, я забываю все и делаюсь точно сумасшедший, всё внутри трепещет и бьется. Едва успеваешь записать одну мысль, как приходит другая, грёзы охватывают душу, и все муки забыты. При внутренней потребности музыки повинуешься внутреннему голосу, и работа идет с непостижимой быстротой. Только в одиночестве и на лоне природы я испытываю минуты настоящего счастья».

Кроме природы на него благотворно действовала похвала, на которую не скупилась Надежда Филаретовна. В каждом письме она писала восторженные отзывы о его творчестве. Если публика холодно принимала его сочинения, то он падал духом: «Мне кажется, моя песенка спета, источник вдохновения иссяк». Когда «Чародейка» (1885–1887) потерпела «фиаско», пресса обрушилась на него со злобой, он спасался от депрессии путешествием за границу. Его оперу «Опричник» (1870–1872) тоже публика приняла холодно, но тогда его упавший дух постаралась развеять Надежда Филаретовна: «За такую музыку можно жизнь отдать. Мне кажется, что Господь Бог создал Вас для того, чтобы людям легче жилось на свете. Вы чистый проповедник. У Вас человек и искусство соединяются прекрасно и гармонично».

Перед каждой постановкой в театре его музыкальных произведений Чайковский сильно волновался: «За несколько дней до представления я нахожусь в тревожном состоянии духа, а в момент представления мое беспокойство достигает крайних размеров и доходит до степени мучительных терзаний». Когда его опера «Орлеанская дева» была холодно воспринята публикой, он за кулисами плакал, как ребенок, и бичевал себя: «Я бездарность, я не буду больше писать опер». Но после даже небольшого успеха его волнения тут же исчезали, и душа наполнялась радостью бытия.

Музыка Чайковского покорила царскую семью. 20 марта 1884 года его пригласили на обед великие князья – Константин Николаевич и его 32-летний сын Константин Константинович. Они выразили свое восхищение его творчеством. А он, смущаясь и теряясь, благодарил их за внимание к нему.

Создавая каждое новое музыкальное произведение, Петр Ильич всегда тревожился о его судьбе, о том, как его воспримет публика. После первого не очень удачного дирижирования в 1868 году, описанного выше, Петр Ильич 18 лет не подходил к пульту. В начале декабря 1886 года заболел главный дирижер Большого театра, и Петру Ильичу пришлось дирижировать самому во время репетиций, а потом и представления оперы «Черевички» (переименованная в 1886 году опера «Кузнец Вакула»). 4 декабря 1886 года он пишет брату Модесту: «Сегодня я на первой оркестровой репетиции дирижировал так, что всех удивил. Много раз я решался бросить дирижирование, но переломил себя, пришел, был восторженно принят музыкантами, сказал довольно смело речь и очень смело стал махать палкой. Теперь я знаю, что могу дирижировать». После этого Петр Ильич стал сам дирижировать оркестром. 26 декабря 1886 года он пишет брату Анатолию: «Я уже семь раз дирижировал на репетициях “Черевичек”, и с каждым разом я становлюсь спокойнее и увереннее. Моя деятельная жизнь повлияла на мое здоровье, ибо все мои болезни как рукой сняло».

5 марта 1887 года в Петербурге был дан концерт Филармонического общества под управлением Чайковского, который имел огромный успех. «Концерт был одним из лучших в сезоне и крайне интересным в музыкальном отношении», – писал композитор и музыкальный критик Геллер Константин Петрович 7 марта 1887 г.

Появились и другие хвалебные отзывы о дирижерском мастерстве Чайковского. Композитор и музыкальный критик Кюи Цезарь Антонович, который был всегда негативно настроен к Чайковскому, вынужден был признать его талант. Он написал 12 марта 1887 года положительный отзыв в одну из газет: «Чайковский явился не только композитором, но и капельмейстером, и капельмейстером он оказался превосходным… Он мог быть дирижерской находкой для концертов Русского музыкального общества».

Петр Ильич был счастлив и делится своими впечатлениями с Надеждой Филаретовной: «Вечер 5 марта будет самым сладким воспоминанием для меня. Мои попытки дирижирования отняли у меня несколько лет жизни, а теперь я испытал минуты счастья и блаженства».

Через два года Петр Ильич стал чувствовать себя совершенно уверенно за дирижерским пультом. 20 ноября 1889 года в Петербурге, как отмечала пресса, «состоялся вокально-инструментальный концерт, посвященный 50-летию художественно-музыкальной деятельности Антона Григорьевича Рубинштейна». Исполнялась оратория юбиляра «Вавилонское столпотворение». Композитор и музыкальный критик профессор Петербургской консерватории Николай Феопемптович Соловьев в своей рецензии писал: «Все лучшие мировые общества слились в один колоссальный хор, который по своей звучности представлял явление совершенно неслыханное у нас в Петербурге. Господин Чайковский, управляющий концертом, руководил оркестром и хорами на славу».

По воспоминаниям певицы и родственницы Петра Ильича Александры Валериановны Панаевой-Карцовой, перед началом концерта он сидел один «на диванчике и рыдал. Его увели в другую комнату. Но вскоре племянник его сообщил: «Истерический припадок у дяди прошел, он просто переутомился, работая день и ночь с неподготовленным оркестром и хорами, не высыпаясь и недоедая». Успокоившись, Петр Ильич появился в зале. «Мне показалось, что он не совсем уверенными шагами направлялся к своему месту», – вспоминала Панаева-Карцова. – Я страшно волновалась и мысленно приговаривала: “Голубчик дорогой, воспряньте духом”». Его встретили аплодисментами, и он «постепенно воодушевился», и «в этом скромном небольшом человеке появилась самоуверенность и властность». Н.Ф. Соловьев писал: «Главное достоинство в руководительстве господина Чайковского – это энергия и большая жизненность. В местах, полных полета, капельмейстер чувствовал себя в своей сфере и вел дело с юношеским энтузиазмом. Юбиляр выходил вместе с Чайковским многократно при громе рукоплесканий».

Только в конце 80-х годов Петр Ильич стал спокойнее и увереннее в себе, сумел полностью преодолеть страх перед дирижерским пультом.

Глава 10

Душевные расстройства

У знаменитого композитора рано появились болезненные расстройства в виде пароксизмов. Они были следствием патологической наследственности (дед по линии матери и дядя страдали припадками с потерей сознания). Повлияли и стрессовые ситуации, на которые его организм реагировал эпилептиформными разрядами. Настоящих развернутых припадков, которые свойственны генуинной эпилепсии, у Чайковского, скорее всего, не было, во всяком случае, о них никто из его окружения не упоминает.

В июне 1849 года во время пребывания в пансионе 9-летний Чайковский заболел корью, осложнившейся, как писали его современники, «нервным расстройством и страданием спинного мозга» (Берберова). Подробно симптомы этого расстройства современниками Чайковского не описаны. А более поздние исследователи переписывали одну и ту же фразу, без ее расшифровки. Мать Чайковского Александра Андреевна 28 февраля 1850 года писала, как уже указывалось выше, бывшей гувернантке Фанни Дюрбах: «Характер Пьера очень изменился, он стал чувствительным и на всякое, не по вкусу сказанное слово слезу уж тут как тут».

Инфекционное заболевание отзвучало, но появились изменения в его характере. Современные психиатры (Г.П. Колупаев, В.М. Клюжев, Н.Д. Лакосина, Г.П. Журавлев) считают, что это «был переломный момент между здоровьем и болезнью, когда он из скромного и послушного мальчика превратился в капризного и несговорчивого». По мнению этих авторов, с этого же времени (1850 год) «появились приступы тоски и неопределенных страхов, стал боязливым и болезненно застенчивым». Более подробных описаний этих «изменений» в доступной литературе не найдено.

Приступы тоски и страха смерти, появившиеся в детстве, продолжались и во время пребывания в Училище правоведения, «и со временем приобрели доминирующий характер» (Колупаев Г.П. и др. Экспедиция в гениальность). В 1861 году, когда Чайковскому исполнился 21 год, «острые проявления болезни стали сопровождаться галлюцинациями», – пишут те же авторы, без указания характера галлюцинаций – были ли они зрительными, слуховыми, тактильными, обонятельными или др. Исследователь И. Глебов писал, что в 1861 году был «период мучительных сомнений и отчаяния, тяготение к смене явлений и постоянному контрасту».

В том же году Чайковский в письмах стал упоминать о появившихся «удариках» после нервных потрясений, неприятностей, при этом ощущал «упадок сил и духа». «Ударики» сопровождались чувством омертвения конечностей. Позже он стал называть их «замираниями». В 26 лет стал писать о приступах беспредметной тоски и острой головной боли – «как будто иглу воткнули в середину головного мозга». Эти явления появлялись внезапно при умственном или чрезмерном физическом напряжении, а иногда без причины, и «никакие средства не помогали, боль исчезала мгновенно сама собой или от внешнего “толчка”». Иногда приступ сопровождался «онемением конечностей».

Петр Ильич писал и о других проявлениях болезни, «о приступах возбуждения и экзальтации», которые чередовались с приступами «пониженного настроения, тоски и страха». Начиная с 1876 года (ему 36 лет) он часто писал о «приступах депрессии со страхами: «У меня три дня хандра, это меня мучает, нужно начинать работать, и хандра пройдет».

В 1879 году, когда ему было 39 лет, он пишет Надежде Филаретовне из Каменки, что чувствует «такое непостижимое утомление всего организма, что не в состоянии двигаться и сообразить какой-либо мысли». Она предлагает ему отдохнуть, и он с радостью соглашается. Был три недели в Сиамаки, откуда писал, что состояние его улучшилось: «До чего же я легко и бодро теперь себя чувствую».

В сентябре 1880 года он снова пишет о приступах головной боли, об ощущении присутствия «иглы в головном мозгу». «У меня плохое состояние нервов, а повода для этого нет». В следующем месяце (октябрь 1880) пишет об «упадке сил и угнетенном состоянии духа». Все приступы были полиморфными. В появлении приступов никаких закономерностей не было, они появлялись в разное время года, дня и месяца, иногда были ежедневными по 5 дней подряд, а иногда в месяц один раз. Заканчивались сном в течение двух часов, после которого чувствовал себя бодрым, «как будто обновленным», а иногда в течение одного или двух дней ощущал «разбитость и слабость».

Однажды, во время его пребывания в Каменке, появившаяся внезапно головная боль была настолько нестерпимой, что он, по его словам, «плакал, как ребенок». Она держалась 3 дня и исчезла внезапно после получения неожиданного приятного известия: его приглашали в Москву на репетицию одной из его опер.

В одном из писем к Надежде Филаретовне Чайковский подробно описал проявления приступов: «Сначала появляется ощущение остановки работы сердца, потом невидимая сила сдавливает грудь, прерывается дыхание, прерываются мысли в голове, затем начинается замирание или онемение всего тела – я не мог пошевельнуться, застывал в неподвижности». В такие моменты он ощущал, что жизнь его прекращается и он погружается в небытие. Эти явления сопровождалось сильнейшим страхом смерти и ужасом перед «надвигавшейся катастрофой». Он расценивал их как «временное погружение в потусторонний мир, и он «не в состоянии был стряхнуть с себя это оцепенение». Сколько времени он находился в таком отрешенном от реального мира состоянии, он не пишет, скорее всего, оно продолжалось несколько минут. Полной потери сознания, судя по описанию Чайковского, у него не было, а было только его сужение, так как он осмысливал окружающее, но смутно, а все его внимание было приковано к внутренним ощущениям. Некоторые исследователи считали, что приступы сопровождались потерей сознания.

В одном из писем Петр Ильич пишет об иных проявлениях болезни: «Я думаю, ни один доктор в мире не слыхал о странной болезни, которой я страдаю: у меня насморк сопряжен с головной болью, утратой обоняния. Оно потом восстанавливается, но в извращенном виде: все запахи отвратительны, меня тошнит, и желудок отказывается принимать пищу».