Чайковский. Гений и страдание

Зинаида Агеева

Чайковский. Гений и страдание

Предисловие

«Не умирает тот, кто живет в своих произведениях», – писал в конце ХIХ века американский писатель-сатирик Кристиан Нестел Боуви (1820–1904). Его соотечественник Вильям Фолкнер (1897–1962) через 100 лет после смерти Боуви уточнил его изречение: «Человек смертен, и его единственная возможность стать бессмертным состоит в том, чтобы оставить после себя нечто бессмертное».

Великих людей было немало в русской истории, а гениальных, таких как Пётр Великий, Суворов, Пушкин и др., – единицы. ХIХ век осветил своим гением русский композитор Пётр Ильич Чайковский. Он затмил собой многих светил музыкального искусства того времени.

ХIХ век, в котором жил и творил Чайковский, дал миру немалое число гениальных людей в различных отраслях знаний. Благодаря их гениальной мысли начался невиданный прогресс науки, литературы и всех видов искусства. Коснулся он и России, хоть на тот период времени, по сравнению с Европой и США, Россия еще отставала в своем развитии. Поэтому каждое новое творение российских специалистов, получившее мировое признание, становилось особенно ценным.

Среди мировых звезд, прославивших Россию, ярко блестела звезда Петра Ильича Чайковского. И это несмотря на то, что свое музыкальное поприще он начинал, не имея достаточной материальной поддержки и зарабатывая на жизнь преподавательской работой в Московском музыкальном обществе и в Московской консерватории.

Материальная поддержка пришла к Чайковскому значительно позже, в лице «доброго и незабвенного друга» Надежды Филаретовны фон Мекк. Ее имя всегда стояло и будет стоять рядом с именем великого композитора. Он был велик своим музыкальным творчеством, а она – своим великодушием и глубоким пониманием значения Чайковского в деле развития музыкальной культуры в России. Чайковский жил не только в мире музыкальных образов и звуков, у него был свой внутренний душевный мир, который он отчасти открывал Надежде Филаретовне. Это был мир его воображения, мир его мыслей и чувств.

Чайковский стал одним из крупнейших композиторов своей эпохи не столько по количеству музыкальных произведений, сколько по их качеству, по их эмоциональному воздействию на человеческое общество. Но гармония в его творчестве почти не отражалась на его обыденной жизни, которая была далеко не гармоничной. Счастливыми и безоблачными были только его детские годы и последние несколько лет его жизни.

Любые страдания, физические или душевные, отражаются не только на настроении человека, но и на его судьбе. Отразились они и на творчестве Чайковского. Как большинство великих людей, он был мало приспособлен к обыденной жизни. Все его мысли, вся страстность его натуры были подчинены музыкальному творчеству. Свои гениальные произведения он создавал легко и быстро, хоть иногда ему приходилось принуждать себя к работе, настраиваться на творческую волну, когда сочинения приходилось писать «по заказу».

Гениальность – это одна из великих тайн мира, которая и в нашем ХХI веке остается пока еще не раскрытой. Чайковский в своих письмах к Надежде Филаретовне пытался объяснить свой творческий процесс так, как он его сам понимал. Не все его музыкальные произведения были одинаково высокого уровня, не все сразу завоевывали признание широкой публики. Разные слои общества воспринимали его музыку по-разному: кто-то с восторгом, как Надежда Филаретовна, кто-то равнодушно и даже с осуждением. Но могучий врожденный дар Чайковского, этот бесценный дар природы позволил ему подняться на высокую ступень музыкального искусства и стать одним из выдающихся композиторов России. Его труды стали достоянием всего человечества.

Глава 1

Детские годы

Нередко у великих людей в детстве отмечаются какие-то черты будущей гениальности, и они с раннего возраста считаются «вундеркиндами». Ничего подобного у Петра Ильича Чайковского ни в детстве, ни в юности, ни в ранней молодости не было. Он не поражал чем-то необычным, оригинальным, кроме абсолютного слуха.

Отец Чайковского – Илья Петрович (1795–1880) имел специальность горного инженера. Работал в Департаменте горных дел, затем в управлении Камско-Воткинских государственных горных заводов. Происходил из дворянского рода. Был женат на девушке своего круга. Рано овдовел, оставшись с малолетней дочерью Зинаидой на руках. В 1835 году в возрасте 40 лет вступил в супружество с 22-летней девушкой Александрой Андреевной Ассиер (1813–1854), которая была моложе его на 18 лет. Брак был счастливым. Илья Петрович свою вторую жену не только любил, а боготворил, пережил ее на 26 лет и не забывал до конца своих дней, даже когда женился после ее смерти в третий раз на Елизавете Михайловне Липпорт.

Мать Чайковского Александра Андреевна была музыкально одаренной, играла на оркестрине (музыкальный инструмент типа клавесина), устраивала домашние вечера, на которых пела приятным грудным голосом под собственный аккомпанемент. Илья Петрович увлекался игрой на флейте, но быстро охладел.

Первый ребенок Ильи Петровича от второго брака – Николай, в будущем горный инженер, родился в 1838 году (1838–1911). В дальнейшем дети рождались через каждые полтора-два года: в 1840 году – Петр, будущий композитор, в 1842 году – дочь Александра (1842–1891), в замужестве Давыдова, в 1843 году Ипполит (1843–1927), в будущем генерал-майор от адмиралтейства, член правления Русского общества пароходства и торговли. Через 7 лет в 1850 году, когда Илье Петровичу было 55 лет, родились близнецы – Модест (1850–1916) и Анатолий (1850–1915). Двойня была разнояйцовой, и потому они не имели сходства ни внешнего, ни по характеру, но всю жизнь был дружны между собой.

Семья Чайковских жила в небольшом уютном городке Воткинске Вятской губернии. В воспитании детей большой строгости не было, но излишние шалости не допускались: мать была педантичной, любила порядок и аккуратность. Они с раннего детства находились на попечении нянюшек и гувернанток, а позже – учителей. Илья Петрович детей очень любил и даже баловал, задаривал их игрушками и сладостями, но развлекательными играми с ними мог заниматься только в свободное от работы время.

В 1844 году, когда Петру (в семье его называли Пьер) исполнилось 4 года, в доме появилась молодая гувернантка – 22-летняя Фанни Дюрбах (1822–1895). Она была любимицей в семье Чайковских, в которой ее приняли, как родную дочь. Она оказалась коммуникабельной, быстро освоилась с обстановкой и почти с первых дней пребывания приступила к своим обязанностям. Помимо гувернантки с детьми занимались и учителя.

Для детей в состав учебных предметов, помимо грамматики, арифметики, истории и географии, входили уроки танцев, музыки, немецкого и французского языков. Итальянский и английский языки Петр начал изучать уже в зрелом возрасте самостоятельно. Детей с раннего детства приучали относиться к любому делу ответственно и добросовестно. Позже Фанни Дюрбах писала: «Госпожа Чайковская была щепетильнее меня во всем, что касалось деликатности и совести… Она требовала от своих детей абсолютной прямоты». По описаниям Фанни, дети в свободные часы выходили на балкон второго этажа и любовались открывавшейся перед ними панорамой. С балкона был виден пруд, на котором «качались челны рыбаков», и дети слушали их грустные песни».

Вечером Фанни, по ее словам, «собирала своих птенцов вокруг себя», и они проводили время «в чтении и беседах». Свободные часы по ее настоянию они проводили «в телесных упражнениях: в веселых играх во дворе или в комнатах». Петр «был старательный и понятливый, впечатлительности его не было пределов, обидеть, задеть его мог каждый пустяк, это был стеклянный ребенок» (Фанни Дюрбах). Выговоры и замечания «глубоко западали у него в душу, и при малейшем усилении строгости расстраивали так, что становилось страшно» (Дюрбах).

Родители придавали значение религиозному воспитанию детей. Петр любил слушать церковное пение, часто присутствовал на богослужениях. Он ничем не выделялся из общей массы детей, с которыми бегал и резвился во дворе и в саду. Рано научился плавать. Любил прогулки по окрестностям Воткинска, на которые дети после занятий отправлялись в каретах или пешком в сопровождении гувернантки. Собирали цветы, наблюдали вечерний закат солнца, которым всегда восторгалась Фанни. «Я никогда не видела такого красивого захода солнца, как в России, когда небеса покрывались изумительно яркими красками», – вспоминала она позже.

Дети были в восторге от таких коротких прогулок. Сердце маленького Пети замирало в восхищении от красоты окружающего мира. Он отличался от других детей легкой ранимостью и, по словам Фанни, «обходиться с ним нужно было очень осторожно». Он был восприимчив к обидам, на которые реагировал слезами. Они были его защитной реакцией и одновременно протестом против неприятных для него замечаний.

Петр был мягкий и кроткий, имел чувствительное сердце и проникался жалостью к тем, кого оскорбляли. «Все слабое и несчастное имело в нем горячего защитника», – вспоминала Фанни. Узнав, что дворовые люди хотят утопить котенка, спас ему жизнь, о чем с сияющим лицом сообщил отцу, вбежав в комнату, где он «проводил совещание с деловыми людьми» (Фанни). Это была первая крупная победа его милосердия над человеческой жестокостью.

Петр, как большинство детей, боялся грозы, мышей, крыс, злых собак. Бежал искать защиты у матери или у гувернантки. Легко и надолго привязывался к тем, кто его любил. Детские годы для него были самыми счастливыми и безоблачными. Они омрачались только отъездами матери из дома по семейным делам. Расставание с нею даже на короткий срок было для него настоящим горем, сопровождалось нескончаемыми слезами и глубоко ранило его детскую душу. Он не отпускал от себя мать, бежал за экипажем, цеплялся за колеса, пытаясь его остановить.

В Воткинске начали формироваться основные черты характера Чайковского – почтительность к старшим, любовь и уважение к семье, сострадание к бедам людей.

Гувернантка Фанни Дюрбах покинула дом Чайковских в 1848 году, когда Петру исполнилось 8 лет. Встретились они только через 44 года в 1892 году за границей в Монбельяре.

Глава 2

В Петербурге

Петр Ильич не любил вспоминать Петербургский период своей жизни (1848–1866), особенно пребывание в Петербургской консерватории. Его брат Модест Ильич писал в своих воспоминаниях: «Отмечу здесь странное явление: Петя почти никогда не делился с нами впечатлениями о Петербургской консерватории и не вспоминал о ней». А между тем это был важный период жизни Чайковского, с него началось его музыкальное поприще.

В ноябре 1848 года родители привезли 8-летнего Петра в Петербург, который был в то время столицей России. Там был другой мир жизни, не похожий на тихую размеренную жизнь Воткинска. В конце 40-х и начале 50-х годов в Петербурге жили и работали многие видные ученые, писатели, поэты, музыканты. Там учился в Горном корпусе старший брат Чайковского – Николай. Петра определили в один из пансионов Петербурга. В начале 1849 года занятия пришлось прервать в связи с массовыми заболеваниями корью. Заболел и Петр. Родители взяли его из пансиона на время болезни. 13 августа 1849 года двоюродная сестра Петра – Попова Анастасия Васильевна пишет бывшей гувернантке Петра Фанни Дюрбах: «Здоровье Петенькино поправилось. И, слава Богу, он мог бы теперь заниматься, но нашей новой гувернантки еще нет. Петенька читал Ваши письма вслух и много плакал. Он очень любит Вас».

Через полгода мать Петра – Александра Андреевна – в одном из писем к Фанни сообщает: «Дети уже не те, что были с Вами, в особенности Пьер, характер которого очень изменился. Он стал нетерпелив и на каждое, сказанное ему не по вкусу слово слезы уж тут как тут, и ответ готов. И какова тому причина? Наверно, молодость гувернантки, которая не может понять его характер, не может сделать его менее чувствительным. Я, однако, надеюсь, когда мы поместим его в пансион, в котором учится Николай, он вынужден будет отвыкнуть от этих маленьких капризов».

Вскоре после перенесенной кори врачи обнаружили у Петра какое-то «заболевание спинного мозга» (современниками Чайковского симптомы этой болезни не описаны). Петра снова привезли в Петербург, где его приютил у себя друг Ильи Петровича – Вакар Модест Алексеевич. Его именем был назван один из родившихся в 1850 году в семье Чайковских близнецов.

Петр страдал от разлуки с родителями. Иногда уединялся и предавался в одиночестве своей печали, которую скрывал от окружающих. Родителям писал короткие, но трогательные письма, поливая их слезами: «Мои прекрасные ангелы, мамаша и папаша, целую ваши ручки и прошу у вас благословения. Я посадил плющ, когда уезжал. Посмотрите, как он растет». Петр никак не мог привыкнуть к петербургскому климату. Позже он писал: «Какой ужасный город! Здесь сплошной туман и отсутствует солнце». А ведь климатические условия, как писал древнегреческий философ Платон (ок. 427–ок. 347 до н.э.), «отражаются на нравах, разуме и мудрости народной». С родителями Петр теперь встречался только во время каникул, когда вместе с братом Николаем приезжал в Воткинск.

В 1850 году в семье Чайковских произошли радостные события: дочь Ильи Петровича от первого брака Зинаида вышла замуж и уехала к мужу в один из уральских поселков. В том же году семья Чайковских (как указывалось выше) пополнилась двумя близнецами – Модестом и Анатолием. По окончании пребывания в пансионе Петра определили в Училище правоведения. Здесь у него появились новые друзья: сначала Белявский Федор Федорович (1839–1870), в будущем посвятивший себя военной службе, после него – Маслов Федор Иванович (1840–1915), в дальнейшем председатель Московской судебной палаты.

По воспоминаниям Маслова, Петр Ильич на занятиях «всегда был без учебников», видимо, полагаясь на свою цепкую память. Интересовался литературой, «принимал участие в журнале «Училищный вестник», издававшийся под редакцией Апухтина и другого сокурсника Чайковского – Эртеля Михаила Васильевича (1838–1872) (в будущем – присяжный поверенный в Петербурге). «В музыкальном отношении Чайковский всегда занимал среди товарищей первое место, но серьезного участия к своему призванию не находил» (Маслов). «Показывал музыкальные фокусы: играл на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой» (Маслов). Принимал участие в любительских спектаклях, «играл различные роли, в том числе и комические, играл и пел “Дон Жуана” Моцарта». Позже брат Чайковского – Модест писал: «Мне казалось, что театральные интересы для него были важнее музыкальных».

Близким товарищем Чайковского в Училище правоведения был Апухтин Алексей Николаевич (1841–1893), который к тому времени уже писал стихи и держался солидно. Вместе они рано научились курить. Петр из древнегреческой истории интересовался в основном Геродотом (ок. 484–ок. 425 до н.э.). Русскую историю, по словам Маслова и Апухтина, читал избирательно: «время Петра Великого, ратные подвиги Суворова и время Александра Первого». По характеру был доверчив, наивен и добр, «перетаскал товарищам чуть не всю библиотеку отца» (Маслов).

Несчастье поразило семью Чайковских неожиданно. В 1854 году заболела холерой мать Петра – Александра Андреевна. Для ее лечения были приняты все экстренные меры, все средства, бывшие в то время в распоряжении врачей: делали клизмы из танина, опускали на простыне в ванну с теплой водой. Петр помнил, как метался по комнате отец, обезумевший от горя. Через несколько дней после начала болезни 13 июня 1854 года Александра Андреевна умерла в возрасте 41 года. Отец Петра – Илья Петрович – был неутешен. Он плакал навзрыд, закрыв лицо руками. Всего несколько дней назад жена была жизнерадостной и веселой, а теперь лежала в гробу.

Шесть детей Ильи Петровича, из которых старшему Николаю было 16 лет, самым младшим близнецам всего по 4 года, испуганно жались к отцу, как беззащитные птенцы. 59-летний Илья Петрович, оставшись вдовцом, был теперь их единственным кормильцем и защитником от невзгод. От него зависело их будущее. Но сейчас он сам был убит горем и нуждался в утешении. Петр, любивший свою мать до самозабвения, плакал у ее гроба безутешно. Но горе нельзя было смыть никакими слезами. Ему хотелось верить, что там, за чертой жизни, для матери не будет никаких страданий и начнется «вечное блаженство». Его с трудом увели от гроба матери в другую комнату. Была уже поздняя ночь, когда он почувствовал, что кто-то наклонился над ним, и чья-то теплая рука коснулась его щеки, мокрой от слез. Он прильнул к этой руке и под утро заснул тревожным сном.

Непостижимы загадки природы: одним она определяет долгую и счастливую жизнь, а кому-то слишком короткую. Человек не всесилен, и его пребывание на земле непрочно и недолговечно. После похорон матери Петр ощутил в душе пустоту и безнадежность и почувствовал себя осиротевшим. Но нужно было жить и думать о будущем. Он вернулся к занятиям в Училище правоведения, к которым не проявлял интереса, но старался учиться прилежно, чтобы не огорчать отца.

Илья Петрович заметил интерес Петра к музыке и в 1855 году пригласил к нему 23-летнего учителя музыки пианиста Рудольфа Кюндингера. Он стал давать уроки музыки только в выходные дни и в летнее время. Занятия продолжались три года – до 1858 года. Из-за финансовых затруднений с учителем пришлось расстаться. Перед уходом Кюндингера Илья Петрович спросил у него: есть ли у Петра музыкальные способности. Учитель со знанием дела заявил:

– Музыкальных способностей у Вашего сына нет. Он имеет тонкий слух, хорошую память и отличную руку. Но это не дает повода надеяться, что он станет музыкантом.

Кюндингер через много лет встретился с Чайковским, когда тот был уже знаменит, и признался: «Мне тогда и в голову не приходило, с каким музыкантом имею дело». О том же писал позже и Турчанинов Иван Николаевич (1839–1910), соученик Чайковского по Училищу правоведения: «Никто из нас не предвидел, что это будущая знаменитость».

Сестра Петра – Александра Ильинична, получив образование в одном из закрытых учебных заведений Петербурга (училась одновременно с братом Ипполитом), вышла замуж за Давыдова Льва Васильевича (1837–1896), сына декабриста, и уехала в его имение Каменку Чигиринского уезда Киевской губернии. 19 мая 1859 года 19-летний Петр окончил Училище правоведения, получил специальность юриста и был направлен на работу в канцелярию Первого отделения Департамента Министерства юстиции. Работу юриста выполнял добросовестно, но без интереса и позже никогда об этой специальности не вспоминал.

Друг Чайковского и соученик по Училищу правоведения Герман Августович Ларош (1845–1904) писал о нем: «Во всем складе его ума не было ничего, что обнаруживало бы в нем юриста, но все его родные советовали продолжать работу по специальности и не оставлять службу в Министерстве юстиции». За год до окончания Петром учебы в Училище его отец Илья Петрович потерял свое состояние и переехал на жительство в Петербург. Нашел работу директора Технологического института, получил казенную квартиру и вскоре женился на Елизавете Михайловне Липпорт.

В 1859 году пианист и композитор Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894) основал в Петербурге Русское музыкальное общество. «Оно немедленно приступило к открытию различных музыкальных курсов, в том числе и курсов теории музыкального сочинения», – писал Василий Васильевич Бессель (1843–1907), в будущем – музыкальный критик и музыкальный издатель. Одним из преподавателей на этих курсах был Николай Иванович Заремба (1821–1879), которого Бессель охарактеризовал как «человека образованного, глубоко преданного музыкальному искусству и прекрасного лектора». Он был учителем Чайковского по теории музыки.

Курсы теории музыки находились во дворце великой княгини Елены Павловны (в Михайловском замке) – покровительницы Русского музыкального общества. Курсы посещали Рыбасов Иван Иосифович (1841–1875), пианист, в будущем дирижер в Александринском театре, Кросс Густав Густавович (1831–1885), в будущем пианист и композитор, Бессель Василий Васильевич и Петр Ильич Чайковский. В этот период Петр Ильич жил то у отца, то у его старшего брата Петра Петровича (1788–1871), генерала, то у младшей сестры своей матери – Елизаветы Андреевны Шоберт (в девичестве Ассиер). Он оставил службу в Департаменте и устроился аккомпаниатором к певице Юлии Федоровне Штуббе (в дальнейшем Абаза – жена министра А.А. Абаза). Он приходил два раза в неделю, зарабатывая 75 копеек в час. Через много лет, когда Чайковский был уже знаменит, она решила с ним познакомиться, заявив, что никогда раньше его не видела. При встрече Петр Ильич напомнил ей о знакомстве, но она опровергла, отказавшись признать в нем прежнего аккомпаниатора, настолько сильно он изменился.

Бессель в своих воспоминаниях о Чайковском писал, что в тот период он был деликатен, сдержан и застенчив, «с ним почти никто из посетителей курсов не сближался, единственным собеседником его был офицер Мосолов». 2 марта Чайковский был на вечере, устроенном в пользу учащихся. Выступали: Н.Г. Чернышевский с докладом «Знакомство с Добролюбовым», Антон Григорьевич Рубинштейн исполнил марш «Руины Афин», Некрасов прочитал стихи, Достоевский – прозу. Закончился вечер «Камаринской» Глинки. Эту веселую песенку очень любил Петр Ильич, он считал Глинку гениальным композитором.

8 сентября 1862 года была открыта Петербургская консерватория. В нее одновременно поступили в класс теории музыки и инструментовки Кросс, Рыбасов, Бессель и Чайковский. По вечерам курсанты посещали кружок Христиановича Сергея Филипповича, обсуждали вопросы искусства, музицировали. Нередко были на консерваторских вечерах. Класс инструментовки вел директор консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн.

Семья Чайковского жила скромно. Петр ходил в потертом пиджачке, «а вместо белья носил отрепья» (М.И. Чайковский). В это время «у Пети замечается возрастающее отчуждение к прежним друзьям» (М.И. Чайковский). Отказавшись от службы в Министерстве юстиции, Петр Ильич оказался в тяжелом материальном положении. Стол имел у отца, но карманных денег не было. Имел случайные заработки как аккомпаниатор. Однажды скрипач Василий Васильевич Безекирский (1835–1919), в будущем концертмейстер Большого театра в Москве, был приглашен на вечер к великой княгине Елене Павловне. В качестве аккомпаниатора Заремба посоветовал взять Чайковского. После выступления великая княгиня поинтересовалась, кто аккомпанировал. Узнав, что это Чайковский, она вспомнила, что он один из талантливых учеников консерватории. Через три дня Петр Ильич получил от нее конверт с 20 рублями. Об этом Петр Ильич сообщил своей сестре Александре Ильиничне: «Был на музыкальном вечере у великой княгини Елены Павловны, причем удостоился чести обратить на себя ее внимание и с нею разговаривать, а через два дня получил от нее конверт с вложением 20 рублей (не слишком-то великокняжеский подарок)».

В 1863 году Антон Григорьевич Рубинштейн «на свой счет открыл 20 стипендий для бесплатного обучения игре на духовых инструментах, с целью создать оркестр из учеников» (В.В. Бессель). Петр Ильич воспользовался этим и стал изучать игру на флейте. Вскоре он занял в оркестре место первого флейтиста» (Бессель). Оркестром управлял Антон Григорьевич Рубинштейн.

Чайковский любил читать художественную литературу, как русскую, так и зарубежную, книги по истории «исключительно русской» (Ларош). Любил музыку Моцарта «с юности и до конца своих дней» (Ларош). Его собственные музыкальные произведения не отличались ничем от работ других учащихся. За время учебы в Петербургской консерватории написал музыкальную пьесу «Возле речки, возле моста» (1862), пьесу «Русское скерцо» (1863), сонату «си-моль» и кантату «К радости» (1865).

Одновременно с Чайковским в консерватории учился Ларош Герман Августович, в будущем – музыкальный критик, профессор Петербургской и Московской консерваторий по классу теории и истории музыки. Он написал свои воспоминания о Чайковском.

В декабре 1865 года Чайковский окончил обучение в Петербургской консерватории и стал преподавателем в классе гармонии. Но в этой должности был всего один месяц. В январе 1866 года перешел на работу преподавателем в музыкальных классах Московского отделения Русского музыкального общества.

К этому времени старший брат Чайковского 27-летний Николай Ильич работал горным инженером, затем управляющим в типографиях владельцев Яковлевых. Детей не имел, воспитывал внебрачного сына своей племянницы Татьяны Львовны Давыдовой.

Младший 22-летний брат Петра Ильича – Ипполит Ильич окончил учебу в Морском корпусе, служил в Черноморском флоте, позже получил звание генерал-майора от Адмиралтейства, был членом правления Русского общества пароходства и торговли, несколько лет жил в Таганроге, в дальнейшем был научным сотрудником Дома-музея Чайковского в Клину. Его дочь Наталья Ипполитовна Алексеева-Чайковская оставила свои воспоминания о Петре Ильиче.

Один из близнецов – Анатолий Ильич продолжал учебу в Училище правоведения, по окончании которого работал прокурором судебной палаты в Тифлисе, позже занимал пост вице-губернатора в Ревеле и Нижнем Новгороде. Второй близнец Модест Ильич тоже заканчивал юридическое образование. В дальнейшем был литератором и переводчиком. С 1876 по 1892 г. был воспитателем глухонемого мальчика Коли Конради, сына Германа Карловича Конради (1833–1883) (владелец имения «Гранкино»), а после его смерти Модест стал опекуном мальчика. Написал воспоминания о Чайковском.

Сестра Петра Ильича – Александра Ильинична, как указывалось выше, после окончания закрытого учебного заведения и брака с Давыдовым Львом Васильевичем жила в поселке Каменке Киевской губернии. В будущем мать шестерых детей.

Отец Чайковского Илья Петрович – директор Технологического института, в 1863 году в возрасте 68 лет вышел в отставку. Был женат третьим браком на Елизавете Михайловне Липпорт. Жил до конца дней в Петербурге.

Глава 3

В Москве

30-летний московский пианист и дирижер, младший брат директора Петербургской консерватории А.Г. Рубинштейна – Николай Григорьевич Рубинштейн (1835–1881) прибыл в Петербург с целью найти преподавателей для своих музыкальных классов. Антон Григорьевич предложил ему взять Чайковского:

– Он из приличной семьи и пианист неплохой, не пожалеешь.

Спросили мнение Чайковского. Он с радостью согласился. 5 января 1866 года он прибыл в Москву и занял место преподавателя в музыкальных классах Русского музыкального общества (преобразовано в Консерваторию в 1866 году осенью).

Основатель и первый директор музыкальных классов в Москве Николай Григорьевич Рубинштейн, виртуоз-пианист, кумир москвичей, проявил заботу о нуждах Чайковского. Переселил его из гостиницы в одно из помещений музыкальных классов рядом со своей комнатой. Оценил музыкальные способности Чайковского и стал поощрять его стремление к серьезному творчеству. Он всего на 5 лет был старше Чайковского, но уже известен в музыкальном мире Москвы и даже за ее пределами.

Через несколько месяцев в «Московских ведомостях» появилось объявление: «Класс теории музыки Петра Ильича Чайковского открывается по вторникам и пятницам в 11 часов утра, о чем доводится до сведения желающих поступить в оный. Плата с ученика три рубля в месяц».

Ростислав Владимирович Геника, пианист, ученик Московской консерватории писал о Чайковском: «Унылой чередой проходили для Чайковского его часы уроков теории, он откровенно скучал и с трудом удерживал зевоту». Геника описал его внешность в эти годы: «Молодой, с миловидными, почти красивыми чертами лица, с глубоким выразительным взглядом красивых темных глаз, с пышными, небрежно зачесанными волосами, с чудной русой бородкой, бедновато-небрежно одетый, по большей части – в потрепанном сером пиджаке, Чайковский торопливой походкой входил в свою аудиторию, всегда слегка сконфуженный, слегка раздраженный, словно досадуя на неизбежность предстоящей скуки». По воспоминаниям того же Генике, Чайковский в обращении с учениками был «удивительно мягок, деликатен и терпелив».

В первые полтора года пребывания в консерватории Чайковский успел написать несколько романсов, первую симфонию «Зимние грезы», начал писать оперу «Воевода» (окончил в 1867 году). Большой театр в весеннем сезоне был предоставлен гастролировавшей в Москве итальянской опере, на которую сразу же начался ажиотаж. «Билеты не дешевы, но аншлаг был ежедневный», – писали газеты.

Петр Ильич сидел в первых рядах партера в ожидании начала театрального представления. Занавес поднялся, и на сцену вышла певица – примадонна итальянской оперы Арто Дезире. На шее и на руках сверкали драгоценные камни. Лицо у нее было самое обыкновенное, не поражало красотой, но вдохновенное. Она держалась раскованно, красиво двигалась по сцене, жесты ее были уместны и артистичны. Когда она запела, Чайковский с этого момента уже больше ничего не слышал, кроме ее голоса, и никого не видел, кроме двигавшейся по сцене солистки. Диапазон ее голосовых возможностей был так велик, что, казалось, у нее не две голосовые связки, а тысячи. Чайковский сидел как зачарованный и смотрел, не отрываясь, на примадонну. Она заметила восхищенный взгляд молодого человека и теперь смотрела на него и, казалось, пела для него. Все чувства, которые он испытывал, слушая певицу, отражались на его лице. Чайковский обратил внимание, что она умеет управлять не только своим голосом, но своей мимикой и жестами. В тот же вечер он написал Модесту: «Ах, Модя, какая это великая актриса и великая певица!»

Вскоре ему представился случай познакомиться с нею ближе. Находившийся в тот период времени проездом в Москве Антон Григорьевич Рубинштейн был приглашен на вечер к Дезире и взял с собой Чайковского. Дезире была уже знаменита в Европе. Теперь в Москве публика осаждала театр, где она пела, и забрасывала ее цветами.

В гостях у нее Чайковский смущался. Говорил мало, «был застенчив более, чем когда либо», – вспоминали позже его друзья. Певице понравилась не столько его внешность, сколько его скромность и деликатность, которыми не так часто наделяет природа мужскую половину человечества. С этого времени она стала присылать ему приглашения на свои вечера, и он стал бывать у нее почти ежедневно. Дезире собиралась на гастроли в Варшаву, и они решили летом оформить брачные отношения. Перед отъездом она попрощалась с Чайковским, а потом долго беседовала с Рубинштейном.

После отъезда Дезире Чайковский сообщил отцу, что собирается жениться. «Милый, дорогой мой папаша! До Вас, конечно, дошли слухи о моей женитьбе. Весной я познакомился с певицей Арто, был у нее на ужине. С тех пор я ежедневно получал от нее приглашения. Вскоре мы воспылали друг к другу нежными чувствами, затем последовало взаимное признание. Возник вопрос о браке, которого мы оба с нею весьма желаем и который должен совершиться летом. Но существуют некоторые препятствия. Во-первых, ее мать, которая находится при ней, препятствует браку, находя, что я слишком молод для ее дочери. Она боится, что я заставлю ее жить в России. Во-вторых, мои друзья, и особенно Николай Григорьевич Рубинштейн, употребляют энергичные силы, дабы я не исполнил свой план женитьбы. Они говорят, что я буду играть жалкую роль мужа знаменитой певицы, ездить по всем углам Европы, жить за ее счет и не буду иметь возможности работать. А когда моя любовь к ней охладится, останутся одни страдания, отчаяние и погибель. Несмотря на ее любовь ко мне, она не сможет жить в России и бросить сцену, которая доставляет ей славу и деньги. В настоящее время она уехала в Варшаву. Мы остановились на том, что летом я приеду в ее имение близ Парижа, и там решится наша судьба. Она не может бросить сцену, а я колеблюсь в решении жертвовать ради нее своей будущностью. Положение мое затруднительное. Я привязан к ней всеми силами души, и мне кажется невозможно и прожить без нее. А с другой стороны, холодный рассудок заставляет меня призадуматься над возможностью тех несчастий, которые рисуют мои приятели. Жду, голубчик, Вашего взгляда на это дело».

Через три дня он получил из Петербурга ответ от отца:

«Ты любишь, и она любит, ну и дело в шляпе. Но надо подумать и разобрать все по косточкам. Ты артист, она тоже артистка. Оба вы снискиваете капитал из ваших талантов. Только она снискала себе и капитал, и славу, а ты только начинаешь снискивать, и Бог знает, достигнешь ли того, что она имеет. Друзья-приятели осознали твой талант, но боятся, чтобы ты не потерял его с этой переменой. Если ты бросишь коронную службу, то не перестанешь быть артистом, даже если на первых порах и не будешь счастлив. Ты горд, и тебе неприятно, что ты не приобрел столько, чтобы содержать жену, чтобы не зависеть от ее кошелька. Если вы полюбили друг друга не ветреным образом, а солидно, как подобает людям вашего возраста, и если отношения ваши искренни, то все остальное вздор. Счастливая супружеская жизнь основана на взаимном уважении. С такой особой, как твоя желанная, ты скорее усовершенствуешься, чем потеряешь талант. Если твоя желанная имеет такие же качества, как твоя мать, на которую ты похож, то все опасения вздор. Но если придется быть прислужником, то будь прислужником самостоятельным, и когда она будет петь твои арии, то чтобы аплодисменты принадлежали Вам обоим».

В том же письме отец пишет невесте несколько строчек: «Милая, желанная, тебя я еще не имею счастья знать, но знаю твою прекрасную душу и сердце. Надо бы вам испытать друг друга не ревностью, а временем. Испытайте себя еще раз, а там и решайтесь, помолясь Богу».

Но ситуация разрешилась сама собой: Дезире не прислала ни одного письма Чайковскому, а через год приехала в Москву на гастроли с новым именем – Арто Падилла. В Варшаве она вышла замуж за оперного артиста, который теперь сопровождал ее. Она снова выступала с концертами, но с Чайковским не встречалась по требованию мужа. Любовь у Чайковского и Дезире Арто была сдержанной, на уровне сознания, без бурных порывов, потому и разрыв произошел спокойно. Померк для Чайковского луч надежды на семейную жизнь, но не померкла жажда творчества. Снова встретились они за границей через много лет, когда Чайковский был уже знаменит.

Чайковский продолжал преподавать теорию музыки в консерватории. По словам Н.Д. Кашкина, «учащиеся скоро оценили и полюбили своего преподавателя, умевшего объяснять все живо и хорошо, и, кроме того, бывшего безукоризненно добросовестным и аккуратным в своих занятиях». Но сам Чайковский большой пользы от своей работы не видел: многие ходили на занятия не по зову сердца, а ради престижа и были равнодушны к музыке. Влюбленный в музыку композитор не мог спокойно относиться к такому поведению своих слушателей. У него были свои симпатии и антипатии в консерватории, но, несмотря на это, он со всеми был одинаково любезен, и даже с недоброжелателями старался сохранять добрые отношения.

Руководитель Московской консерватории Николай Григорьевич Рубинштейн был первоклассным пианистом, приобрел заслуженный авторитет и славу. Он ценил музыкальные способности Чайковского, но иногда доставлял ему огорчения своим неровным характером. Он щедро расточал не только похвалы, но и ругательства, негодуя, возмущаясь и критикуя.

Чайковский позже писал о нем: «Рубинштейн иногда был руководителем достойного поведения, а иногда допускал мелочность и самодурство». Но Чайковский прощал ему неровности характера и несдержанность за его выдающийся организаторский и музыкальный талант, за поддержку талантливых учеников, для которых не жалел материальных средств.

По словам профессора Московской консерватории по теории и истории музыки Кашкина Николая Дмитриевича (1839–1920), «Рубинштейн был искренне расположен к Чайковскому, ценил его незаурядные способности», но никаких поблажек ему не делал. Раскритиковал и не допустил к исполнению его «Концертную увертюру». В то же время устраивал концертные вечера из его произведений, популяризируя его творчество. Один из бывших учеников Московской консерватории, а в дальнейшем профессор Киевской государственной консерватории, Химиченко Александр Васильевич писал: «Рубинштейн всеми силами поддерживал творчество Чайковского, все появлявшиеся его произведения немедленно исполнялись в симфонических концертах».

Для Чайковского на всю жизнь остался памятным тот день, когда он впервые стал дирижировать оркестром. 19 февраля 1868 года в Большом театре Москвы был дан концерт в пользу пострадавших от неурожая. Чайковский репетировал с оркестром танцами из своей оперы «Воевода». Несмело подошел к дирижерскому пульту и дрожащей рукой взял капельмейстерскую палочку. Но размахивал ею беспорядочно, не всегда в такт музыкантов. Периодически хватался рукой за бороду, для того чтобы, как он объяснил позже, поддержать клонившуюся вбок голову. Но музыканты твердо знали свое дело, и репетиция прошла успешно. А Чайковский долго не мог побороть страх перед капельмейстерским пультом и 18 лет не подходил к нему. Только за 6 лет до кончины стал чувствовать себя увереннее.

Во время работы в консерватории у Чайковского появились новые знакомые, как среди педагогов, так и учеников. Нашел друга в лице владельца Музыкально-издательской фирмы Юргенсона Петра Ивановича (1836–1903), который стал издателем его сочинений. Подружился с виолончелистом и инспектором Московской консерватории Альбрехтом Карлом Карловичем (1836–1893), с профессором консерватории Кашкиным Николаем Дмитриевичем. Все друзья Чайковского считали его мягким и добрым, но ученики его побаивались. Одна из учениц его класса гармонии и композиции Левицкая Александра Николаевна (1858–1947) писала: «Он ужасный придира: я к восьмушкам не с той стороны хвостики приписала, он рассердился и перечеркнул всю страницу сверху донизу красным карандашом и сказал с раздражением: “Вам раньше нужно было пройти науку о хвостах, а потом уже по гармонии решать задачи”». На Левицкую он произвел впечатление «сурового, чем-то недовольного» человека». Она поделилась своими впечатлениями с Николаем Дмитриевичем Кашкиным. Тот расхохотался: «Да это добрейший, отзывчивый и мягкий человек. В нем даже слишком сильно развито чувство доброты и жалости ко всему бедному, несчастному и угнетенному». Позже мнение Левицкой (по мужу Амфитеатровой) изменилось, и она написала о нем очень теплые воспоминания.

Другой ученик Чайковского по классу гармонии Александр Александрович Литвинов (1861–1933), в будущем артист оркестра Большого театра в Москве, писал: «Он был резок и нетерпелив… и мы все его весьма побаивались». Но страх у Литвинова исчез после того, как Чайковский похвалил его игру на скрипке, услышав ее на ученических концертах. А вскоре, по словам Литвинова, «он решил сделать меня своим стипендиатом, то есть вносить за меня плату в консерваторию, так как родители не имели средств платить за меня».

В 1871 году в Малом зале Благородного собрания по инициативе Рубинштейна прошли концерты с использованием произведений Чайковского, после чего «имя его стало известно широкой публике» (Кашкин). Петр Ильич снял жилье на Спиридоновке, завел слугу – 12-летнего подростка Алексея Ивановича Софронова (1859–1925), который в дальнейшем служил у него больше 20 лет, участвовал в организации Дома-музея Чайковского в Клину. Но содержание наемной квартиры было не по карману Петру Ильичу, и он вскоре перешел жить к сестре Александре Ильиничне Давыдовой в Каменку.

По воспоминаниям Кашкина, с 1872 года «началась активная деятельность Чайковского как композитора, вполне зрелого, окончательно определившего свой путь в искусстве». Его «Вторая симфония», исполненная в 1872 году в Москве, имела большой успех, и «он стал любимцем публики» (Кашкин). В следующем 1873 году с большим успехом прошло представление его фантазии «Буря». Пользовались популярностью его фортепианные пьесы и романсы: «Слеза дрожит» (1869), «Вальс Каприс» (1868), шесть романсов, написанных в 1869 году, и шесть романсов, созданных в 1872 году. Первые оперы Чайковского имели меньший успех, чем вокальные произведения. Несмотря на это, Чайковский с этого времени утвердился как композитор, и его популярность с каждым годом росла. В связи с преподавательской работой в консерватории времени для музыкальных сочинений постоянно не хватало. Но судьба оказалась благосклонной к нему и дала ему возможность проявить свои уникальные музыкальные способности.

Глава 4

Ангел-хранитель

Трудно сказать, как сложилась бы творческая судьба Чайковского, если бы не появился на его жизненном пути человек со щедрой и благородной душой. Возможно, многие его замыслы так и не воплотились бы в жизнь. Для творчества, помимо вдохновения и свободы, нужны материальные средства и моральная поддержка. Все это Петр Ильич нашел в лице почитательницы его таланта, своего «ангела-хранителя» – московской меценатки Надежды Филаретовны фон Мекк.

В тот период времени (вторая половина ХIХ века) не все талантливые люди могли реализовать плоды своего труда. Некоторые таланты, как в России, так и в других странах, погибали, задавленные нуждой или непониманием общества. Но немало было и тех людей, с помощью которых создавались не только больницы, сиротские и странноприимные дома, промышленные предприятия, но и учреждения культуры и искусства.

Москва во второй половине ХIХ века таких благотворителей насчитывала не десятки, а сотни. Наиболее крупными из них были графы Шереметевы, князья Голицыны, купцы Бахрушины, Алексеевы, Морозовы, Мамонтовы и многие другие. Но никто из них не обратил внимания на далеко не блестящее материальное положение еще довольно молодого, но подававшего блестящие надежды профессора Московской консерватории, композитора Петра Ильича Чайковского, с трудом выбивавшегося из нужды. Вместо того чтобы посвятить себя полностью композиторскому искусству, он вынужден был зарабатывать себе на жизнь преподавательским трудом.

В конце 1876 года московский скрипач Котек доставил от московской меценатки Надежды Филаретовны фон Мек Чайковскому заказ на сочинение симфонии. Чайковский быстро выполнил заказ и передал через того же курьера заказчице, за что получил щедрое вознаграждение с одновременным письмом. Она писала: «Милостивый государь, Петр Ильич! Позвольте принести Вам мою искреннюю благодарность за скорое исполнение моей просьбы. Говорить Вам, в какой восторг привело меня Ваше сочинение, считаю неуместным. Вы привыкли и не к таким похвалам, и поклонение такого ничтожного существа, как я, Вам покажется смешным. Прошу верить, что с Вашей музыкой живется легче и приятнее. Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность. Надежда фон Мекк. 18 декабря 1876 года».

Чайковский уже на следующий день послал ей ответ: «Милостивая государыня, Надежда Филаретовна! Искренне благодарен Вам за все любезное и лестное, что Вы изволили мне написать. Считаю, что мой труд не стоит такого щедрого вознаграждения. Для музыканта среди неудач и всякого рода препятствий утешительно думать, что есть небольшое меньшинство людей, так искренне и тепло любящее наше искусство. Искренне Вам преданный, Петр Чайковский».

Через два месяца от Надежды Филаретовны пришло новое послание: «Хотелось бы сказать Вам о моем фанатичном отношении к Вашей музыке. Это самое высокое чувство из всех чувств, возможных в человеческой природе». 16 февраля 1877 года Чайковский просит удостоить его «письменным изложением» того, что она хотела бы ему сказать. С этого времени началась их регулярная переписка, которая длилась 14 лет. Чайковский навел справки о неожиданной корреспондентке, из которых узнал, что Надежда Филаретовна, в девичестве Фроловская, вдова недавно умершего (в январе 1976 года) крупного железнодорожного магната, построившего Либаво-Роменецкую железную дорогу. Миллионерша, живет на широкую ногу, имеет дома в Москве и в Подмосковье, виллы за границей. Не молода, на 9 лет старше Чайковского (родилась в 1831 году), имеет одиннадцать детей, и есть уже внуки. Самой маленькой дочери Милочке 5 лет. У нее большой штат прислуги. Содержит у себя трех музыкантов. Горячая поклонница таланта Чайковского. Сама играет на нескольких музыкальных инструментах, но является всего лишь дилетантом.

Восторгаясь музыкой Чайковского, Надежда Филаретовна в одном из писем сообщила, что хочет облегчить его материальное положение и назначает ему постоянную «бюджетную сумму» в шесть тысяч рублей. С этого времени она стала высылать каждый месяц ему деньги, по почте или с курьером. Оплатила долги Чайковского и посоветовала ему отдохнуть за границей в комфортных условиях. Материальную помощь композитору она оказывала бескорыстно, по велению сердца из любви к искусству.

Свою переписку они держали втайне, о ней знали лишь самые близкие люди. Из писем Чайковский узнал, что у них много общих интересов, совпадали и некоторые взгляды на искусство. Он был удивлен, что, оказывая материальную помощь, Надежда Филаретовна ни разу не выразила желания встретиться с ним. Свои отношения они поддерживали только в письменной форме. «Полюбив мою музыку, Вы не стремитесь к знакомству с ее автором. Я думаю, Вы страшитесь не найти во мне тех качеств, которыми наделило меня Ваше воображение, и что при близком знакомстве Вы не найдете во мне человека, который бы соответствовал Вашему идеалу. Приятно сознавать, что среди мирской суеты, творческих забот, непостоянства успехов есть человек, который не только любит музыкальное искусство, но умеет ценить его, и даже очень высоко, что на свете есть душа, которая чувствует так же глубоко, как моя», – писал Чайковский в одном из писем. Он долгое время не знал, как выглядит его благодетельница, как одевается, какой у нее голос, походка, и постоянно ожидал возможности увидеть ее хоть издали.

За ее материальную поддержку, которая приняла постоянный характер, Чайковский платил ей своей бесконечной благодарностью. Из писем он узнал, что она равнодушна к религии, но «верит во все доброе» и соблюдает церковные обряды. Сам же Чайковский трепетно относился к религии и церкви. Любил слушать голоса певчих. «Мое самое великое наслаждение, когда открываются Царские ворота и раздаются голоса певчих: “Хвалите Господа с небес”. Это одно из величайших наслаждений. С церковью я связан крепкими узами». В очередном письме к своей благодетельнице он писал: «Я вдумываюсь в свою жизнь и вижу в ней перст Божий, указывающий мне путь и оберегающий от бед. Почему воля Всевышнего оберегает меня, я не знаю, Бог все свои творения любит одинаково, но меня он хранит, и я проливаю слезы благодарности за его милость ко мне».

Многие музыкальные произведения Чайковского потрясли воображение Надежды Филаретовны, и она в благодарность дарит ему часы. «Меня скоро не будет на этом свете, поэтому прошу принять в подарок от меня вещь, которая всегда будет при вас и напоминать обо мне». Часы были очень дорогие, роскошно оформленные. «Часы получил, – пишет Чайковский в ответном письме, – и буду носить их до конца своих дней. Изящество подарка свидетельствует о Вашей доброте». Ему было неловко получать от нее материальную помощь, и он принимает решение в будущем посвятить ей что-нибудь из своих музыкальных произведений.

По ее совету он освободился от обязанностей службы в консерватории: «Если работа станет Вам невмоготу, то можно с нею распрощаться», – посоветовала его благодетельница. В 1879 году он окончательно вышел из состава профессоров Московской консерватории. Теперь он только один раз в месяц приезжал, чтобы проверить работы учащихся, и мог полностью посвятить себя композиторскому делу.

Надежда Филаретовна обеспечивала его безбедное существование и поддерживала морально. В письмах они обсуждают не только музыкальные темы, но и бытовые и даже отношение к любви. «Любили ли Вы кого-нибудь? – спрашивает она в письме и сама же отвечает: «Я думаю, что нет. Вы слишком любите музыку, чтобы любить женщину. Я знаю только один эпизод Вашей любви – это Арто Дезире». Надежда Филаретовна не признавала платонической любви: «Это полулюбовь. Это любовь воображения». Но и на такой, казалось бы, щекотливый вопрос он дает ей обстоятельный ответ: «Вы спрашиваете, знакома ли мне платоническая любовь. Отвечаю: и да, и нет. Испытал ли я счастье в любви? Отвечаю: Нет, нет и нет! Понимаю ли неизмеримую силу этого чувства? Отвечаю: да, да, да. Я пытаюсь в музыке выразить мучительность и блаженство любви. Удалось ли мне это – судить другим. Музыка красноречивее слов».

Будучи за границей, отдыхая за ее счет, он не перестает напоминать ей об этом и без конца благодарит. «Участие во мне далекого друга возбуждает во мне бодрость и жажду работы». А Надежда Филаретовна благодарит его за наслаждение, которое доставляет ей музыка и его письма: «Я жду их, как солнечных лучей». Свою помощь Чайковскому она объясняла тем, что «ему нужно идти вперед и получать вдохновение, а для этого он должен быть материально обеспечен. Я хочу беречь Ваш талант». И она берегла его много лет. Ему было неловко, что она очень превозносит его талант, восхищается всем, что он сочиняет, но в то же время дорожит ее мнением. Он задолжал ростовщикам около трех тысяч рублей, и Надежда Филаретовна выплатила эту сумму. В благодарность за материальную поддержку Чайковский в мае 1877 года посвящает ей одну из своих симфоний – 4-ю. Но в дарственной надписи не указал ее имени, написав: «Моему лучшему другу». Их переписка прервалась во время тяжелой болезни Надежды Филаретовны и потери ею многих объектов недвижимости. Можно сказать, что она стала «ангелом-хранителем» Чайковского и была причастна к его творчеству, хоть предпочитала оставаться в тени.

Глава 5

Женитьба

Нет ничего тягостнее сознания сделанной глупости.

И.С. Тургенев

В начале 1877 года Петр Ильич в одном из писем к брату Модесту сообщает, что решил создать свою семью. «Я серьезно решил вступить в законный брак с кем бы то ни было. Я нахожу, что мои склонности суть величайшая и непреодолимая преграда к браку, и я буду всеми силами бороться со своей природой. Я сделаю все возможное, чтобы в этом году жениться. А если для этого не хватит смелости, то бросить все мои привычки. Разве не убийственна мысль, что люди, меня любящие, могут стыдиться меня. А ведь это сто раз было и еще сто раз будет. Словом, я хотел бы жениться, чтобы зажать рот разным презренным тварям, мнением которых я не дорожу, но они могут причинить огорчение моим близким людям. Я так заматерел в своих привычках и вкусах, что сразу отбросить их, как старую перчатку, нельзя. Да притом я не обладаю железным характером и после моих писем к тебе я уже три раза отдавался силе природного влечения. Меня бесит, что и ты не свободен от моих недостатков».

Твердо решив изменить свой образ жизни, Петр Ильич стал подыскивать невесту. Он советуется по этому деликатному и сугубо личному вопросу с профессором Московской консерватории Кашкиным Николаем Дмитриевичем: «Я ищу пожилую женщину, не претендующую на пылкую страсть, чтобы обо мне говорили, что я семейный человек, а не бродяга какой-то». К поискам он подключил и других приятелей. Но как говорится в пословице: «На ловца и зверь бежит». В один из летних дней 1877 года слуга принес Петру Ильичу несколько писем, среди которых его заинтересовало письмо от одной девушки – Милюковой Антонины Ивановны. Она писала, что ей 29 лет, окончила Московскую консерваторию и еще во время учебы полюбила Петра Ильича и теперь уже 4 года не может смотреть на других мужчин. Просит навестить ее.

Чайковский, человек впечатлительный, с тонкой душой, не мог оставить без внимания признания девушки. Он ответил ей на ее послание. В письме написал, что он не молод, ему 37 лет, «я брюзга, сварлив и подвержен меланхолии, я весь состою из противоречий». Девушка не замедлила с ответом: «Это ничего не значит. Я готова броситься Вам на шею и расцеловать. Я честная и порядочная девушка, и первый мой поцелуй будет Ваш. Умоляю! Приходите ко мне. Жить без Вас не могу и, наверно, скоро покончу с собой».