Мечтатели

— Ты еще молод, сын мой, — промолвил старый Хратский. — Каково же было у меня на душе, когда читал Степан! Сам Бог открывает, наконец, нам очи, чтобы мы понимали Его Слово. Вот как пришлось страдать Божьему Сыну за нас, безбожников!

— А мы, хотя давно знали это, никогда не помышляли о Нем, — задумчиво добавила Марьюшка.

— Ты права, — согласился Степан. — Мы жили так, будто Его страдания вовсе нас не касались. Действительно Иисус Христос может скорбеть о всех нас, как сказано в книге Плач Иеремии: „Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня, какую послал на меня Господь в день пламенного гнева Своего?"

— Не станем же более забывать Его, будем усерднее служить Ему и слушаться Его; этим мы все исправим, — стал утешать друзей Мишко.

— Исправить мы ничего не можем, — возразил Степан, — потому что мы не можем вернуть прожитое нами без Бога.

Слова эти поразили Блашко. Он хотел уже войти в комнату и прекратить разговоры, как внезапно Хратский сказал:

— Не странно ли, что Сын Божий мог претерпеть за нас такие муки, унижения, а человек не в состоянии ничего за Него претерпеть?

— Ах, дедушка, — заметила Марьюшка, глядя на него, — вспомните мучеников, о которых мы вчера читали.

— Ну, в былые времена попадались такие, но теперь нет таких людей, которые бы столько вытерпели за веру. Как ты думаешь, Степан?

— Я полагаю, дедушка, что если бы на то была воля Божия, чтобы мне пострадать за Христа, то мой Отец Небесный дал бы мне на это сил. Ведь мученики были такие же люди, как и мы с тобой. В нужное время Бог давал им силу, чтобы остаться верными до конца. Думаю, что так же поступил бы Он и со мною. Все зависит лишь от степени нашей любви ко Спасителю. В эту минуту мне кажется, что и я перенес бы за Него бичевание, как Он его перенес за меня. Никогда бы я не отрекся от Него...

Он очень тихо произнес эти слова, они шли из глубины его души и походили на тихую мечту. Но Блашко услыхал их, и эти слова страшно раздражили его.

— Не гордись, мальчишка! — гневно закричал он. — Ты еще никогда ничего не терпел! Апостол Петр тоже уверял, что пойдет с Господом на смерть, а что вышло?.. Посмотрим, как ты поступишь, когда придет настоящая опасность!

Все были поражены неожиданным появлением Блашко. Марьюшка быстро стала накрывать на стол для отца, Мишко вышел встречать брата, а Петр пошел за дровами...

Степан узнал от Блашко, что его отец и Андрей рассчитывали быть дома на следующий день. Простившись с присутствующими, он поспешил домой, чтобы сообщить это матери и невестке. Марьюшка пошла проводить его до двери.

— Ты не рассердился на отца? — спросила она Степана.

— Я? Да за что же мне сердиться на него?

— Но ведь ты, конечно, никогда не отрекся бы!

— Сегодня мне кажется, что даже идя на смерть, я не отрекся бы. Но твой отец прав, мы только слабые и немощные люди. Мне нужно просить у Бога сил, чтобы в решительную минуту скорее согласиться претерпеть смерть, нежели отречься от Христа. Прощай, Марьюшка, спокойной ночи!

6. РАДИ ХРИСТА

Хратские возвратились на следующий день, в среду. В четверг Хратский пошел на ярмарку продавать свиней. После ярмарки он зашел в трактир выпить рюмочку. Там был разный народ: одни были еще трезвы, другие — навеселе, были также и совсем пьяные. Хратскому сообщили все слухи, ходившие о Степане и его новой вере. К общему говору присоединились и крикливые голоса женщин.

Слушая всех, Хратский не проронил ни слова. Выпив рюмку, он встал и сразу же отправился домой. Дома его встретила невестка. Хратский расспросил ее о Степане, и верно ли то, что он ходит к Блашко. где собираются и другие для молитвы.

Радуясь случаю оклеветать зятя, невестка начала рассказывать, что Степан приглашал и ее с матерью на собрание к Блашко; наговорила она о нем и много небылиц, надеясь этим возбудить гнев Хратского против сына. Ее возмущал увещевательный тон Степана, которым он им, честным людям, повторял, что необходимо обратиться от греха к Богу, пока еще не поздно. Бетка добавила, что Степан сейчас находится в амбаре.

На дворе смеркалось. Затухающие лучи вечерней зари освещали погруженного в работу Степана. Он был очень привлекателен, уступая отцу только в росте и силе. Хратский остановился на пороге амбара. Заходящее солнце на минуту озарило его мощную фигуру, горевшее от вина лицо. Хратский был видным мужчиной. Его темные усы придавали его выразительному лицу мужество, твердость. Никто из сыновей нс был похож на него. По сравнению с ним они казались узкоплечими и слабыми.

Помедлив минуту, Хратский вдруг с решимостью захлопнул дверь и вошел в амбар. Наступивший полумрак заставил Степана оглянуться.

— Ах, это вы, батюшка! — улыбнувшись, сказал он. — А я было уже испугался.

— Испугался? Значит, есть причина меня бояться, несчастный?

Голос Хратского звенел, как холодная сталь под ударами молота. Вино ударило ему в голову.

— Я ничего не сделал, отец, что заставляло бы меня вас бояться, — спокойно ответил Степан.

Скрестив руки, он открыто смотрел на отца, прислонившись к деревянному столбу.

— Ты ничего не сделал?! И ты еще смеешь отрицать свою вину?.. — кричал отец, посылая страшные проклятия сыну.

— Я, право, не сознаю никакой вины против вас и умоляю не проклинать меня. Мы ведь знаем, что за каждое праздное слово нам придется дать ответ в день суда.

— Молчи! Я не нуждаюсь в твоих проповедях! Отвечай мне: правда, что вы собираетесь у Блашко и что ты там развращаешь людей, разъясняя свои „мечтания"?

— Да, мы собираемся у Блашко, но собираемся, чтобы почитать Слово Божие. Мы вместе изучаем и разбираем Слово Божие, но не развращаем никого. Мы приглашаем только желающих познакомиться поближе с заповедями Божиими.

— Итак, ты это не отрицаешь?

— У меня нет причины отказываться от этого.

— И ты думаешь, что я допущу, чтобы ты продолжал это? Из-за тебя люди нехорошо отзываются обо мне. Что ли на стыд и посрамление себе я вырастил сына? Сейчас же, на этом месте, ты оставишь свои пустые „мечтания" и станешь жить так. как жили наши отцы, как живут все люди. Никаких новых „вер" я не допускаю. Ты будешь по-прежнему бывать на гуляньях, как другие парни, и дело с концом! Если же нет, то я сумею выгнать из тебя эти „мечтания"!

Хратский с угрозой поднял на сына руку. Казалось, его мощная фигура стала еще больше. Но и стройная фигура Степана выпрямилась; в его глазах загорелся огонь, зажженный у божественного алтаря.

— Я не „мечтатель", отец! — спокойно и отчетливо проговорил он. — Но если следование за Иисусом Христом вы называете „мечтанием", от этого я отречься не могу. Вы не властны заставить меня грешить и плясать. Жить, подчиняясь требованиям плоти, и служить дьаволу я не стану. Я не буду поступать против воли Божией и попирать Его закон, как это делал прежде и как это делают многие и теперь. И я буду уговаривать всех, и вас, отец: оставьте служение миру и дьяволу! Обратитесь всем сердцем к живому и истинному Богу!..

Сильный удар оборвал речь Степана. Хратский набросился на сына и стал трясти его с такой силой, что накинутый на его плечи кафтан упал на землю.

— И ты еще смеешь противоречить мне, негодяй! Будешь ты, наконец, слушаться моих приказаний? Иначе я тебя так исколочу, что всю жизнь помнить будешь! Я научу тебя соблюдать четвертую заповедь!

— Отец, ваши удары ни к чему не приведут, потому что я не могу отречься от истины. Иисуса Христа бичевали и за меня тоже; и я могу кое-что претерпеть за Него. Только не делайте этого, отец, ибо позже вы пожалеете об этом.

— Так ты мечтаешь уподобиться Иисусу Христу? Ну, хорошо!..

Хратский отскочил в сторону, поднял с полу веревку и, раньше чем Степан успел опомниться, привязал его к столбу. Когда Степан увидел, что отец вытаскивает из телеги кнут, он невольно задрожал. Минутный страх перед страданием охватил его, да и солдатская гордость заговорила в нем перед таким возмутительным насилием. Но тут он вспомнил слова Блашко: „Если наступит для тебя настоящая опасность, ты отречешься от Господа, как Петр". Что же ответил он тогда? „Лучше бы я дал себя забить до смерти, чем отречься".

Степан закрыл глаза и замер в ожидании. Недолго ему пришлось ждать: удары один за другим посыпались на него. Они причиняли ему жгучую боль, но он закусил губы, чтобы не только не закричать, но и не застонать.

— Оставишь ты теперь свои „мечтания"?! — кричал в ярости Хратский.

— От истины не отрекусь, — дрожащим от боли голосом твердо ответил Степан.

Удар... еще удар, и бич сломался. Когда отец нагнулся, чтобы поднять его рукоятку, сын с выражением глубокой печали посмотрел на своего палача. На лбу Степана выступил холодный пот.

— Отец, не делайте этого! Если вы убьете меня, моей душе вы этим не повредите, потому что „претерпевший до конца спасется". Но от этого пострадаете вы и теперь, и в вечности. День и ночь вас будет преследовать мысль, что вы без причины убили свое родное дитя...

Эти слова, как меч, вонзились в сердце Хратского. Он уже сознавал, что был неправ, и это причиняло ему душевную боль. Совесть ему говорила, что не нужно было так мучить сына; он должен попросить у него прощения. Другой же голос заглушал первый, твердя: „Не делай этого!" Вне себя от злости, Хратский еще раз сильно ударил сына. Он во что бы то ни стало хотел заставить Степана крикнуть. Его страшило и бесило это молчаливое терпение и смирение, напоминавшее собою страдания Спасителя. Ему хотелось услышать человеческий крик, но до его слуха доносился лишь сдержанный стон. Наконец у Степана подкосились ноги, и он повис на привязанных к столбу руках; изо рта и носа сочилась кровь.

Хратский не видел этого. Он вышел из амбара довольный, что как следует наказал сына, исполнив то, что сделали бы мужчины в кабаке, будучи на его месте. Но домой он не пошел, а направился в трактир, чтобы вином заглушить воспоминание о только что происшедшем.

Выходя из амбара, он не заметил стоявшего неподалеку Блашко. Последний подошел к амбару уже несколько минут назад и стоял, прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Он слышал удары и ругань Хратского и удивлялся, не слыша никакого ответного крика. Его обдало холодом, когда послышался слабый голос Степана. „Не бьет ли Хратский сына за ходящую о нем молву? — подумал Блашко. — Увидим, вынесет ли Степан удары ради Христа? Скоро пройдет у него охота хвастаться!“ Совесть побуждала его войти в амбар, внутренний голос твердил ему: „Войди туда! Хратский — злой человек; посмотри, что он там делает". — „Ничего, — нахмурясь, рассуждал Блашко, — отец имеет право наказывать своего сына. Если бы он его слишком жестоко бил, я, конечно, вмешался бы в это дело“.

Но вот он услышал слабый стон Степана. „Зайду-ка я, — говорил сам с собою Блашко, — и спрошу Степана, каково страдать за Христа“. Он тихонько открыл дверь амбара. Всю свою жизнь потом Блашко не мог забыть представившегося его глазам зрелища. Степан выглядел ужасно: все его тело было в кровоподтеках, рубашка была изорвана и залита кровью. Если бы не руки, привязанные к столбу, тело Степана лежало бы теперь на полу. „Почему ты не вошел раньше? — снова заговорила у Блашко совесть. — Этого бы тогда не случилось..."

Степан был без сознания. Подойдя к нему, Блашко поспешил перерезать веревку, которой Степан был привязан к столбу, и тихонько опустил его на землю. Затем он повернул к свету его бледное, окровавленное лицо. Невыразимое сочувствие наполнило сердце Блашко, и он, почти нежно, прошептал:

— Степанко!..

Степан открыл глаза.

— Дядя, это вы? Бог помог мне остаться Ему верным, несмотря на все страдания... — произнес он слабым голосом.

Чудная улыбка появилась на его лице. Вдруг его охватила сильная дрожь.

— Пойдем, я помогу тебе встать, Степан. Надо торопиться домой.

— Возьми меня на ночь к себе, дядюшка, — прошептал Степан, пытаясь встать. — Мать может испугаться, и дома будет опять ссора. Бог вознаградит вас за это.

— Да, конечно, ты пойдешь теперь к нам. Разве я дам тебя снова в обиду отцу?

Блашко помог Степану встать, но не прошли они и двух шагов, как обессиленный Степан вновь потерял сознание.

— Он его убил, и я допустил это! — простонал Блашко.

В эту минуту вся его собственная праведность, которой он всегда так гордился, показалась ему ничтожной и исчезла, как туман перед восходом солнца. Он всячески старался привести Степана в сознание, но тот не подавал признаков жизни. Ему становилось страшно от сознания, что если Степан умрет, отчасти в этом виновен будет и он.

В это время к амбару подошел Петр. Он пришел, чтобы вместе со Степаном пойти к Блашко. Да, Степан пришел в дом Блашко, но как?

Петр с Блашко отнесли его туда на руках. От Блашко Петр узнал, что Хратский избил своего сына, потому что тот „мечтатель".

— Ах, дядя! — в негодовании воскликнул Петр. — Если бы Степан не научил меня страху Божьему и послушанию Иисусу Христу, я сейчас пошел бы к Хратскому и отомстил ему за все или поджег бы его амбар. Один Бог знает, что я сделал бы ему за его зверскую расправу над Степаном.

Всю дорогу Петр рыдал, как дитя. Когда они дошли до мельницы, он объяснил все случившееся испуганной Марьюшке. Все плакали, перевязывая раны Степана.

Больной дышал, следовательно, был жив. Глаза его были закрыты, он был бледен, как покойник. Все его тело было в кровоподтеках, над виском виднелось темное пятно — удар рукояткой бича. Друзья делали для него все, что могли. Когда Степана уложили, наконец, в постель, все преклонили колени, моля Господа не допустить смерти Степана, зная, что Он силен восстановить силы умирающего. До сих пор они были еще слабы и неопытны в вере, но теперь их сердца единодушно устремились туда, где обитал их единственный Друг и Заступник, Который понимал их.

Сильный озноб снова охватила Степана. Лихорадочный жар туманил его взор, и когда он, наконец, открыл глаза, он не узнал никого. Его мучила жажда, и он все время просил пить. Склонившись над ним, Блашко услыхал, как он шептал: „Господи, помоги мне терпеливо вынести эту боль! Ты знаешь, как я страдаю и что я страдаю охотно, но мне очень тяжело. Не гневайся на отца: он не знал, что делал. Прости ему все ради Твоих ран!“

Когда Степан приходил в сознание, он жаловался, но — не людям. Он сильно страдал, но страдал охотно во имя Христа.

Теперь Блашко убедился, что у Степана была действительно другая вера, чем у него; праведность его была тоже иная. Он вспомнил о том, как поссорился с Хратским из-за межевого камня и до сих пор не мог примириться с ним. Степан же, избитый отцом почти до смерти, молился за своего мучителя.

7. СТРАДАНИЕ

Светало. Хратские еще спали, когда к ним пришел Блашко, которого они меньше всего ожидали, да еще в такой ранний час. Пораженная его появлением, Хратская ответила на его краткий привет:

— Милости просим!

— Спасибо. А где хозяин?

— Он еще спит, вчера поздно возвратился домой. Присядьте!

— Мне некогда. Я пришел за вами.

— За мной?.. — все более и более удивлялась Хратская.

— А Степан где?

— Степан?.. Да, наверное, у себя в комнате. Разве он не был вчера вечером у вас? Если он не в сарае, то, верно, еще спит.

— Да, он спит, но где и как? Хорошо же вы заботитесь о вашем сыне! Он чуть не умер ночью, а вы этого не знаете...

— Как? Степан?.. — в ужасе воскликнула она. — Вчера вечером он был жив и здоров.

— Это и я знаю. Но ваш муж избил его так, что он, наверное, умер бы, если бы я не забрал его к себе. Да и теперь он все еще близок к смерти.

— Ой, ой! — запричитала Хратская. — Бетка, слышишь, что рассказывает дядя? — обратилась она к входящей в комнату снохе. — Принеси мне накидку! Ох, как же это?

Напуганная Бетка принесла ей накидку. Когда Хратская вышла, она села, задумавшись. Отец избил Степана, в этом была и ее вина. Но, наверное, все это не так серьезно, как говорил Блашко; ведь он сердит на Хратского. Может быть, все это послужит Степану во благо, и он оставит теперь других в покое. Она начала готовить завтрак, ожидая свекровь. Наконец Хратская вернулась. Глаза ее были заплаканы и лицо очень бледно.

— Ну, как там? — спросила Бетка, вопросительно глядя на свекровь.

— Ах, дочка, я никогда еще не видела такого... Так избить собственного сына!.. И ведь без причины... Живого места на нем нет! — причитала Хратская.

— А что вам сказал Степан? — бледнея, спросила Бетка.

— Что ему было мне говорить? Он меня и не узнал. Он бредит, у него нестерпимые боли... Чужие за ним присматривают. Блашко говорит, что Степана нельзя теперь трогать, поэтому мы не можем его забрать домой. Да что ты меня спрашиваешь? Иди, посмотри сама. Он не переживет этого, нет, не переживет!.. — заплакала Хратская. Ветка послушалась совета свекрови и пошла к Блашко. Ей самой хотелось убедиться в верности ее рассказа. Не может быть, чтобы Степан был так избит.

Она пошла на мельницу. Там все было тихо, только в одной комнате горел свет: там лежал Степан. Его бледное лицо было освещено слабым светом. В комнате был еще кто-то, но внимание Бетки было сосредоточено на одном Степане. Глядя на него, она вспомнила, как он ей всегда привозил подарки из своих поездок, как помогал по хозяйству. Часто во время сенокоса он ей говорил: „Иди. Бетка, к детям. Мы и без тебя справимся". Ни разу не сказал ей дурного слова, ласково уговаривал обратиться всем сердцем к Богу... Она же его обвинила и оклеветала пред отцом.

Бетка горько заплакала. Упав перед кроватью на колени, она стала обнимать Степана, прежде чем ее успела остановить Марьюшка, сидевшая в комнате. Степан застонал и открыл глаза.

— Степан!

— Не трогай его, ему больно, — уговаривала Марьюшка Ветку, пытаясь оторвать ее от Степана.

— С'тепанко. узнаешь меня?.. — умоляюще спрашивала Бетка.

— Узнаю, Бетка; но оставь меня, пожалуйста, мне так хочется спать...

— И меня узнаешь, Степан? — склонясь над его изголовьем, спросила Марьюшка. Крупные слезы упали на лоб Степана.

— Тебя? — улыбнулся Степан. — Да воздаст тебе Бог за всю твою любовь! Но укрой меня потеплее; мне холодно. Марьюшка.

— Ты очень тепло укрыт, — ответила она, — тебя, верно, знобит. Я попрошу Андрея съездить за доктором.

Больной вдруг снова открыл глаза.

— Я не хочу доктора. Он станет осматривать меня, расспрашивать, и все выйдет наружу. Я не хочу, чтобы все село говорило об отце. Я ему все простил. Лучше я умру.