Мечтатели

— Я не говорю, что я один знаю этот путь, — ответил Степан. — Есть много душ и пасторов, которые знают истинный путь. Я только говорю, что наш пастор этого пути не знает, иначе он вел бы вас лучше, и сам шел бы впереди. Он не одобрял бы то, что утром вы идете на богослужение, а вечером в трактир. Надо правду сказать: вы служите дьяволу и греху. Он вам тогда объяснил бы, что хотел сказать Спаситель, говоря: „Никто не может служить двум господам". Он не мог бы равнодушно видеть, как его паства погибает от пьянства, так как „пьяницы Царства Божия не наследуют44. Не станем, однако, больше спорить об этом; я никого не хочу судить. Но тебя я прошу, Марьюшка, не смотри только на людей. Ведь написано: „Проклят всякий, надеющийся на человека". Подумай над тем, что говорит Бог: „Будьте святы, потому что Я свят". Может ли человек, желающий быть святым, идти в кабак, в этот табачный смрад с пьяным шумом и запахом водки? Может ли он там пить, плясать, слушать грязные речи и принимать в них участие? Можешь ты себе представить, что Мария или другие святые жены, следовавшие за Иисусом и жертвенно служившие Ему, пошли теперь с тобою в трактир? А они были такими же людьми, как и мы. Только это были святые, потому что веровали в Спасителя, слушались Его, служили Ему и любили Его. И все это ты можешь и должна получить, Марьюшка. С тех пор, как я помню тебя, ты всегда была добра к людям. Когда же ты будешь такова и к Спасителю? Когда ты полюбишь Его от всего сердца, от всей души и станешь служить Ему? Двум господам ты не можешь служить разом: можно служить или миру, или Ему. Если бы ты знала, что значит быть избавленным от служения миру и принадлежать Христу! Видишь, дома все от меня отвернулись, потому что служат миру, а я хочу служить Богу. Кроме дедушки у меня никого не осталось, хотя у меня есть родители, братья, сестры и много родных. И вы, мои товарищи детства, покинули меня. Вы бежите от меня, как от чумы! Никто не остановится, чтобы хотя бы сказать словечко. Дома у меня тоже нет уголка, где я мог бы спокойно заняться чтением и молитвой. У себя в семье я чужой. Но у меня есть Спаситель, Иисус Христос, и я, несмотря ни на что, безмерно богат и часто очень счастлив. Как раз перед встречей с тобою я размышлял о Его великой любви ко мне и думал о том, что Он уготовит для меня место. Должен признаться, что неприятности эти для меня сделались невыносимы. Когда я удаляюсь в заднюю комнату читать Слово Божие, Бетка начинает нарочно шуметь; пойду в сени, матушка гонит меня, говоря, что я превращаю дом в церковь. В чулане слишком темно. Когда же из церкви возвратится отец, он напивается и начинает скандалить. Поэтому я взял Библию и пришел сюда, дедушка тоже обещал скоро прийти.

Обо всем этом и думал я сейчас, стоя у ручья. Пока я не служил Господу, попирал ногами Его заповеди, мне жилось отлично; люди относились ко мне хорошо, и мне легко было с ними ладить. Теперь же мне так тесно, что иногда думаю, что не выдержу такой жизни. Но Дух Божий тут же мне напомнил, сколько за меня должен был пострадать Сын Божий, как поносили Его люди, и тут мне представилось, что Спаситель спрашивает меня: „Ты и немного не хочешь пострадать за Меня?“ Мне стало так стыдно, и я попросил Его дать мне терпения, обещая впредь с радостью страдать за Него. После этого сердце мое переполнилось радостью, и тут Бог прислал тебя ко мне! Я уже давно просил у Господа дать мне случай поговорить с тобой. Думаю, что если и все в Дубравке отрекутся от Спасителя, ты этого не сделаешь. Мне кажется, сегодня ты тоже не пойдешь в трактир, чтобы не огорчить Господа. Правда? Я не могу представить, чтобы ты пошла туда...

Он замолчал, вокруг воцарилась тишина. Марьюшка стояла с опущенной головой, не понимая, что с ней творится, в ее сердце была буря. Она еще не сознавала, что истина Божия коснулась ее юной души, как первый луч восходящего солнца над горами разгоняет пред собою тьму в долине.

„Степан любит Сына Божия и следует за Ним. Он не пустой „мечтатель", как прозвали его люди. „Мечтатели" — это они сами, идущие по широкому пути. Верно говорит Степан, что нельзя представить себе святых жен в трактире; да и Степана Марьюшка теперь не представляла себе там. Неужели она пойдет туда и огорчит Сына Божия? Степан был прав, сказав ей всю истину. Когда он говорил ей об Иисусе Христе, ей стало понятно все. Почему она до сих пор не знала этого?"

— Вот, дедушка идет! — радостно воскликнул Степан. — Сегодня не так холодно, и мы можем сесть в одной из комнат. Тут нам никто не помешает читать. А ты, Марьюшка, куда пойдешь?

Молодая девушка вся дрожала.

— Я останусь с вами.

— Ты остаешься?! Благодарение Господу! Поверь мне, Марьюшка, ты никогда не раскаешься в том, что решила остаться.

Чуть позже солнечные лучи осветили чудную картину: на развалинах сидел седовласый старик, у его ног молодая девушка; оба с глубоким вниманием слушали юношу, читавшего им Библию. Он читал им о том верном пути, на котором не заблудятся и неразумные и по которому идут искупленные Господом. Степан закончил чтение молитвой; затем оживленно обменявшись мыслями о божественной истине, они вместе пошли домой.

Так состоялось в Дубравке первое собрание „мечта-телей“, о котором окружающий мир еще ничего не подозревал.

4. ДОБРЫЙ С AM АРЯНИН

В местечке С. открылась ярмарка. На ней, как всегда, было много пьяных; был между ними и Петр Крачинский. Хотя ноги его заплетались, он все же шел вперед, взвалив на спину узел и держа в руке новую скрипку. Лицо его горело, а мутные глаза блуждали по сторонам.

Петр уже с детства любил играть на скрипке. В детстве, когда он пас стадо с другими детьми, он всегда мастерил себе что-то наподобие скрипки. Он давно мечтал о настоящей скрипке, на которой еще три года назад выучился отлично играть. Ему достаточно было один раз услышать мелодию, и он уже мог ее сыграть. Сегодня он хотел удивить своим искусством Степана.

Теперь и Крачинская перестала упрекать Петра за то, что он попусту теряет время со своей скрипкой. Его приглашали играть и в трактир, и на свадьбы; таким путем он часто зарабатывал больше денег, чем за ткацким станком.

Но куда уходили эти деньги, и на что тратил их Петр? Жил он разгульно, любил выпить, но до этого никому не было дела, другие молодые люди жили не лучше.

В детстве Петр был невзрачен, и поэтому получил прозвище „зеленая лягушка". Теперь же он был стройным и привлекательным парнем. Не будь Кра-чинская вдовой, ему бы не миновать военной службы. Лицо его. покрытое нежным румянцем, было привлекательно: голубые глаза, темные волосы, открытый высокий лоб. Люди поговаривали, что в свое время его родители были, верно, очень красивы.

Сегодня он на ярмарке продал полотно и на вырученные деньги купил себе новую скрипку. Крачинская хотела открыть трактир, и Петр должен был быть первым скрипачом. Эта мысль зародилась у Кра-чинской уже год назад, и с тех пор она собирала доски и кирпичи, чтобы расширить помещение. План этот ей нравился и обещал хороший доход.

Петр продолжал свой путь. Каждый раз, когда он спотыкался, он произносил громкие проклятия, а затем снова начинал петь и беспричинно смеяться. Вскоре его все обогнали, и Петр остался один на большой дороге.

Послышался звон бубенцов. Это возвращались с ярмарки пастор с сельским учителем.

— Послушай-ка, — крикнул Петру пастор, — как бы тебе не заночевать где-нибудь в канаве!

— Ваша милость, захватите меня с собой! — взмолился Петр.

— Не будь ты пьян, отчего бы не подвезти тебя? — отвечал пастор.

— Не может же господин пастор ехать с пьяницей, — нравоучительным тоном заметил Петру учитель.

— Вот бы поехал!.. — раздался насмешливый голос около Петра.

Петр рассерженно обернулся, как это всегда бывает, когда двое стыдят одного, а третий осмеивает. Около него стоял стекольщик, держа в руке корзину со стаканами. Он был также навеселе.

— Почтенный сударь желает прокатиться с его священством?! — продолжал насмешник.

— Ну, берегись! — рассерженно закричал Петр.

Как ты смеешь кричать на меня? — заревел в ответ стекольщик.

Еще несколько бранных слов, и Петр, бросив в сторону скрипку, кинулся на своего противника. Вырвав из его рук корзину, он в ярости вытряхнул все стаканы ему на голову. Началась драка. Наконец стекольщику удалось палкой нанести Петру сильный удар по голове, отчего тот потерял сознание. Испугавшись. стекольщик решил поскорее уйти.

Вечерело. Петр все еще в беспамятстве лежал у дороги в лужице крови; неподалеку валялась скрипка, узел и осколки от разбитых стаканов. Мимо часто проезжали сани, но подгулявшие мужики торопились домой, и никто не замечал бесчувственного тела.

Наконец подъехали еще одни сани. Сидевший в них не распевал пьяных песен. Он остановился и вышел из саней, чтобы подтянуть лошадиную сбрую. Вдруг он заметил валявшуюся на дороге скрипку. Он посмотрел вокруг, и его взор упал на лежавшего без чувств человека. Он нагнулся и повернул голову лежавшего.

— Да это ведь Петр! — в ужасе воскликнул Степан.

Он поспешил снегом смыть кровь с окровавленного лица. Тут Петр впервые открыл глаза.

— Петр, ты жив? Слава Богу!

— Это ты, Степан! Где я?

— Ты лежишь на дороге, окровавленный. Ты упал что-ли? Как же это с тобой случилось?

— Ах да, теперь мне все припоминается. Я подрался с негодяем, и он поколотил меня.

Петр при этом воспоминании опять разразился проклятиями.

— Не греши, — остановил его Степан, закрывая ему рукой рот. — Бог помиловал тебя и спас от смерти. Если бы не Божья милость, я не задержался бы так в городе, и ты, конечно, замерз бы тут на дороге. А ты, едва открыв глаза, уже снова грешишь вместо того, чтобы благодарить Бога.

Строгие, но справедливые слова Степана произвели действие на протрезвевшего Петра, ведь говоривший был его старым другом.

— Садись со мной в сани, поедем скорей домой!

— Да разве ты повезешь меня? Я ведь пьян!

— Именно потому, что ты в таком виде, я и должен довезти тебя до дому, чтобы ты не погиб здесь на дороге и для этой жизни, и для вечности.

— А пастор не хотел меня с собой взять, — припомнил Петр. — Если бы он меня тогда захватил с собою, со мной не случилось бы всего этого.

Все у него болело; голова трещала, он еле-еле мог поднять ее. Степан заметил, с каким трудом Петр влез в сани.

— Подожди. Петр! Ложись в сани, а под голову я подстелю тебе пустые мешки. Голову надо непременно обвязать, чтобы мороз не застудил раны. Вот так, теперь лучше?

Степан снял с себя шубу и накрыл ею Петра. Взяв в руки вожжи, они тронулись в путь.

„Как он заботится обо мне, — думал Петр, — совсем как тот добрый самарянин. Говорят, что он „мечтатель", но какой же он мечтатель? Он взял меня к себе в сани, перевязал рану, укрыл меня своей шубой, а теперь сам зябнет из-за меня".

— Степан, подсядь поближе ко мне, — попросил Петр. — Скажи мне, что с тобою случилось? Ты возвратился к нам совсем другим человеком, будто ты больше не из наших. Что за новая вера у тебя? Я вижу это и чувствую...

Степан несказанно обрадовался случаю рассказать своему старому другу, как Спаситель спас его из тины греховной. Давно он уже просил Бога дать ему случай свидетельствовать своим товарищам о том, что сделал для него Иисус Христос. Но он никогда не думал, что первым его слушателем будет именно Петр, который так глубоко погряз в грехах. Степан охотно подсел ближе в Петру, положил себе на колени его голову, чтобы тому было удобней лежать, и начал рассказ о своем обращении к Богу. Так, мирно беседуя, они ехали среди зимней ночи. Ясное звездное небо величественно и молчаливо раскинуло над ними свой покров. Рассказывая о прошлом, Степан с жаром свидетельствовал о дивной любви Божией к грешнику, спасшей и его. Как он жаждал, чтобы и Петр пришел со всеми своими грехами ко кресту! Только там ожидало его спасение. Вне Христа грешника ждет явная погибель.

Степан замолчал. Ему показалось, что Петр от слабости заснул. Но тот слушал его внимательно, душа Петра медленно пробуждалась от глубокого сна.

— Степан, — промолвил он, — думаешь ли ты, что Бог, что Иисус Христос может простить и такого несчастного, как я?

— Ах, Петр, — голос Степана дрожал, — ты не больше грешник, чем я. Если Он мог принять меня, то примет и всякого, потому что „Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее".

До самого дома рассказывал Степан Петру о великих делах Божиих. Он говорил ему об Иисусе, Агнце Божием, несущем грехи всего мира, умершем за беззаконников...

тарушка Крачинская уже спала. Она не слыхала, когда вернулся сын. Не видела она также, как Степан омыл рану Петра, как они оба затем преклонили колена и помолились на кухне. Утром, увидев сына, лежащего с перевязанной головой, она поняла, конечно, что он подрался, и теперь ожидала, что он проснется с руганью. Но когда он тихо встал и усердно принялся за работу, она забеспокоилась: не болен ли он? Долго она наблюдала за ним и. наконец, спросила его, что случилось?

— Я подрался с одним пьяным, который поднял меня на смех. — ответил Петр. — Но это было в последний раз. Я никогда больше ни с кем не буду драться.

— Хорошо, если бы это так было, сын мой. Драки до добра не доводят. — сказала старушка со вздохом, а про себя подумала: ..Выздоровеет, и опять все пойдет по-старому".

Всю неделю ходил Петр с повязкой на голове, часто его пробирала лихорадочная дрожь. В воскресенье Крачинская даже не спросила, пойдет ли он в церковь. Она пошла в церковь одна, рассказывая встретившимся по дороге соседкам о своих заботах, о разгульном сыне.

— Ну стоит ли тужить об этом. — утешали они ее. — Молодо-зелено, с годами присмиреет. И мы были молоды. Лучше иметь такого парня-красавца, которого все любят, нежели скромного „мечтателя", как Степан Хратский!

— Походи он на Степана, я бы ему сама шею свернула. — подтвердила Крачинская.

— Не беспокойся. — засмеялись женщины. — скорее медная копейка превратится в золото, нежели

Петр Крачинский — в святого!

Слова эти были встречены общим смехом. Позже, выходя из церкви, Крачинская все еще со смехом вспоминала слова женщин. Между тем в доме Крачинских над открытой Библией сидели двое молодых людей. Они читали и, казалось, не могли начитаться. Позже, встав на колени, они горячо молились, и один из них плакал.

5. ТОВАРИЩИ

— Наверное, у Петра сильно разболелась голова, что его сегодня нет, — говорила молодежь, собравшаяся на танцы.

— А где же Марьюшка? — спросил кто-то входившего в комнату Мишко Блашко. — Она уже прошлое воскресенье не была, сегодня опять не пришла!

— Да, — нахмурясь, ответил Мишко. — она сказала, что никогда больше не пойдет на танцы. Что тут было, кто ее обидел?

— Не знаем, никто вроде ее не обижал...

— Ничего, все уляжется: и Марьюшка скоро опять появится здесь, — отвечали некоторые.

Молодежь веселилась и без отсутствующих. Но Мишке Блашко было совсем невесело. Он не мог забыть слов, сказанных ему Марьюшкой при выходе из дома.

— Не ходи туда. Мишко. Грех служить двум господам: Богу и дьяволу. Сегодня ведь воскресенье. Там ты не научишься ничему доброму. Останемся лучше дома.

— Неужели, — с усмешкой ответил он, — оставаться нам дома, чтобы прослыть за пустых „мечтателей", как Степан?

— Степан не „мечтатель"! — посмотрев на Мишко своими темными глазами, твердо промолвила она. — Это только ты так думаешь. Он лучше нас всех знает истинный путь, ведущий на небеса. Пустой „мечтатель" тот, кто Бога не слушает и Иисуса Христа не любит.

Так они расстались.

„Где она так научилась говорить? — думал Мишко. — Откуда она знает, что Степан не „мечтатель"? Ведь ее не было дома, когда Степан приходил к ее отцу. Странно, что веселиться — грех"...

Мишко не мог долго усидеть в трактире и вскоре ушел домой.

„Не мешало бы зайти к Степану, — идя домой, подумал Мишко. — Ведь не стану же я сразу „мечтателем" после одного разговора с ним! Мы же с детства были друзьями, да и теперь, честно говоря, хотя мы и избегаем его, он нас ничем не обидел. Пожалуй, Марьюшка права. Степан всегда был умнее нас и на службе, быть может, действительно научился чему-нибудь хорошему. Возможно, что он желает нам добра, а мы не поняли. Пойду, хоть раз поговорю откровенно с ним".

Но дети сказали, что Степана нет дома. Это рассердило Мишко. Тогда Он вспомнил о Петре и решил пойти к нему, узнать его мнение о Степане.

Подойдя к избе Крачинских, он услышал звуки скрипки, а также пение духовной песни. Быстро открыв дверь, он остановился, как вкопанный. За столом сидел дедушка Хратский, рядом с ним стояли Степан и Марьюшка, которые пели, глядя в какую-то книжку. Петр аккомпонировал на скрипке. Мишко молча подсел к ним. Марьюшка, сияя, подала ему книжку, и они все вместе допели песню до конца. Потом рассказали Мишко, как нечаянно встретились тут, навещая Петра. Теперь, раз они уже собрались все вместе, Степан предложил им почитать что-нибудь из Слова Божия и объяснить прочитанное.

„Отлично, — подумал Мишко, — теперь-то я увижу, „мечтатель" он или нет?"

Чтение и разговоры продолжались до вечера. Все увлеклись чтением, и чем дольше Мишко слушал, тем более он приходил к заключению, что никакой Степан не „мечтатель".

Новые друзья Степана проникались к нему все большей любовью.

— Посмотри, сын мой, — сказал старик Хратский, обращаясь к Мишко, когда они вышли от Крачинских, — мы тут все жили, скажу для сравнения, как немой скот, будто и Бога у нас не было. Чему учит теперь Степан, тому давно следовало мне учить его отца и его самого. Но что поделаешь, когда человек почти ничего не знает? Когда я вспоминаю, в каких грехах жил, сколько лет преступал заповеди Божии, не думая, что это грех... Ах, сын мой, обратись скорее и ты, как Степан, тогда тебе не придется каяться в стольких грехах, которыми я обременил свою совесть.

— Но, дедушка, — утешал Мишко старика, который утирал навернувшиеся на глаза слезы, — вы ведь всегда были честным и порядочным человеком. Никто не может обвинить вас в чем-либо дурном.

— Никто, сын мой, кроме Господа Бога. Он Один знает все. Когда Степан говорит о великой любви Божией, мне почти не верится, что Господь и меня возлюбил; меня, который был Ему всю жизнь непослушен и постоянно огорчал Его...

На этом пришлось прекратить разговор, так как им встретилась старушка Крачинская. Она только сейчас возвращалась домой. После богослужения она уже успела побывать у многих своих подруг и соседок.

На следующий день Блашко уехал на три недели продавать сушеные фрукты. На это время хозяйством занялась Марьюшка, усердно заботясь о Мишко и о маленьком Мартыне. В это же время уехали по делам отец и сын Хратские.

Проводив их, Степан зашел к Марьюшке с поручением от ее отца, которого он только встретил на улице. Пришел и Петр, прихватив с собою скрипку. Вместе они читали Слово Божие, пели духовные песни. Этот вечер им так понравился, что они решили собираться каждый день.

Вначале они собирались одни, но скоро к их пению стали прислушиваться и посторонние люди. Случалось, что вечером запоздалый мужик привозил на мельницу зерно и тут же подсаживался к ним, чтобы послушать красивое пение и чтение Слова Божия.

Степан всегда приводил с собой дедушку. Петр стал приводить с собою своего друга, ткача Петрана. Сам Петран был из другой деревни, но жена его была из Дубравки. Женившись, он переселился в Дубравку, но теща его невзлюбила, да и жена относилась к нему не лучше матери. Петран был рад случаю отлучиться иногда из дома. Ему нравилось сидеть в спокойной уютной комнатке на мельнице и слушать чудные слова, которые читал и пояснял Степан.

Этот маленький кружок был настолько глубоко захвачен действительностью Божественной истины, что они забыли об окружающем. Единственным стремлением их было — приглашать других вступить на путь спасения.

Скоро все заговорили о них. Уже далеко разнесся слух о том, что Степан Хратский привез с собой новую веру. Прошло несколько дней после отъезда Блашко и Хратских. Молва о собраниях „мечтателей" уже далеко распространилась за пределы Дубравки. Говорили, что новую веру приняли старик Хратский, Марьюшка и Мишко Блашко, Петр Крачинский и Павел Петран. Все они не только сами перешли в новую веру, но и ревностно стараются привлечь к ней других. Кто принадлежит к новой вере, не смеет ни курить, ни пить вина, ни идти в кабак и на гулянья, танцы и всякое веселие запрещаются. Требуется все время сидеть с Библией и молиться.

Эти дубравские „мечтатели" по воскресеньям ходят в церковь, но по дороге вступают в споры о вере с прихожанами. Молодежь подтрунивала над ними, пожилые — ругали. Но больше всего их удивляла непонятная перемена в Петре Крачинском. Его больше не видно было в кабаке, он не сквернословил, не дрался, не напивался, как это случалось с ним прежде. Когда его приглашали играть на скрипке, он отвечал: „Не могу больше играть для дьявола; я достаточно нагрешил за свою жизнь". Дома он усердно занимался ткачеством, а вечером ходил на мельницу к Блашко.

Старушка Крачинская не свернула сыну шеи, она была глубоко поражена переменой в Петре. Но оправившись от первого испуга, скоро убедилась, что ни угрозы, ни проклятия, ни слезы не могли изменить убеждений юноши.

— Делай, что тебе угодно, матушка, — говорил он. — Если ты от меня и отречешься, я все равно не оставлю Степана. Ведь он один сжалился надо мною, когда я лежал на дороге, как тот несчастный, попавший в руки разбойников, около Иерихона. И священник, и левит прошли мимо, помог мне только один Степан. Уже за одно спасение жизни я должен

быть благодарен ему. Оставь он меня там, я мучился бы теперь в аду. Но это еще не все. Степан указал мне еще и узкий путь, по которому нам заповедал идти Спаситель. С Божьей помощью я решился идти по этому пути.

Подстрекаемая другими женщинами, Крачинская, как только могла, придиралась к сыну, и часто Петру становилось невтерпеж, и, бледный, он уходил из дому. Но до гнева она его довести не могла и изменить его была также не в силах. Наконец она оставила его в покое, предоставляя ему делать, что угодно.

Отец Блашко вернулся домой днем раньше, чем предполагал. Когда он вошел в дом, то застал всех слушающими Слово Божие. Марьюшка сидела за прялкой, рядом был маленький Мартин. Около стола сидели дедушка Хратский и Степан; опираясь на печь, стоял Мишко, а Петр сидел около плиты. Блашко с удивлением глядел на присутствующих. Судя по выражению лица, эти люди были счастливы. Все еще никем не замеченный, он слушал, как Степан объяснял собравшимся Слово Божие. Он читал о страданиях Христа, и когда дошел до того места, как Христос умер на кресте, Степан умолк. В комнате водворилась тишина, как это бывает вокруг одра умирающего, когда присутствующие с трепетом начинают сознавать, что все земное — кончено.

— Удивительно, — прервав молчание, сказал Петр, — хотя я часто и слыхал на Страстной неделе о том, что мы прочитали сейчас, но до сегодняшнего дня я никогда не сознавал того, как ужасно страдал Сын Божий, умирая за мои грехи.

Блашко посмотрел на говорившего. Неужели это сказал Петр, который всегда отличался легкомысленной и резкой речью?