Помоги проекту - поделись книгой:
1906, 27 января – Е. А. Измайлович (Летучий боевой отряд) выстрелом из револьвера ранила командующего Черноморским флотом адмирала Г. П. Чухнина. Была привязана во дворе его резиденции к дереву и расстреляна по приказу адмирала; по другим данным – по приказу его жены.
Измайлович Екатерина Адольфовна (1881–1906), дворянка, дочь генерала, младшая сестра А. А. Измайлович.
1906, 12 марта – в Казани член Летучего боевого отряда Поволжской области, известная под кличкой Катя, бросила бомбу в жандармское управление, скрылась, позднее погибла при пробе бомбы в Симбирске. Настоящее имя неизвестно.
1906, 12 августа – З. В. Коноплянникова застрелила на станции Новый Петергоф командира Семеновского полка, подавившего Московское восстание, генерала Г. А. Мина, выпустив в него 4 пули. Повешена 29 августа 1906 года по приговору военно-окружного суда.
Коноплянникова Зинаида Васильевна (1879–1906), дочь солдата, сельская учительница, член Летучего боевого отряда Северной области ПСР.
1906, 1 сентября – Т. А. Леонтьева в Интерлакене (Швейцария) несколькими выстрелами из револьвера смертельно ранила 73-летнего парижского рантье Шарля Мюллера, приняв его за отставного министра внутренних дел П. Н. Дурново. Мюллер был внешне похож на Дурново.
Леонтьева Татьяна Александровна (1885(?)–1922), дворянка, дочь якутского вице-губернатора. Член БО. Весной 1905-го была арестована и после нескольких месяцев пребывания в одиночном заключении в Петропавловской крепости психически заболела. Дважды пыталась покончить с собой. Была освобождена и вывезена родителями на лечение в Швейцарию. Б. В. Савинков предложил ей подлечиться, прежде чем возобновить боевую работу. Тогда Леонтьева примкнула к эсерам-максималистам. Была приговорена к 4 годам заключения; из тюрьмы была переведена в психиатрическую лечебницу, в которой и закончила свои дни.
1907, 15 октября – Е. П. Рогозинникова убила начальника Главного тюремного управления А. М. Максимовского, выстрелив ему в лицо. На теле Рогозинниковой под одеждой был прикреплен динамит, который она должна была взорвать в том случае, если бы ее доставили в Охранное отделение. Повешена 18 октября 1907-го по приговору военно-окружного суда.
Рогозинникова Евстолия Павловна (1886–1907), слушательница С.‑Петербургской консерватории по классу фортепиано, входила в состав Летучего боевого отряда Северной области ПСР.
1907, 21 ноября – А. А. Севастьянова бросила бомбу в московского генерал-губернатора и командующего Московским военным округом генерала С. К. Гершельмана. Покушение закончилось неудачей: Гершельман не пострадал, террористка была тяжело ранена. Повешена 7 декабря 1907-го по приговору военно-окружного суда.
Севастьянова Александра Александровна (1873–1907), дочь крестьянина, фельдшерица; в 1901‑м сослана за участие в издании газеты «Революционная Россия»; бежала с поселения. Входила в БО и Центральный боевой отряд.
1908, 23 апреля – М. М. Федорова бросила бомбу под карету воронежского губернатора М. М. Бибикова. Губернатор был легко ранен, его жена контужена; более всего пострадала террористка, тяжело раненная в живот и в ногу. Повешена по приговору военно-окружного суда 14 июня 1908-го.
Федорова Мария Матвеевна (1876–1908), из крестьян, сельская учительница, член ПСР.
1911, 15 апреля – Л. A. Руднева (Летучий боевой отряд) в Вологде выстрелами из револьвера в театре ранила в руку и в голову тюремного инспектора А. В. Ефимова. Скрылась. Мотив покушения – наведение Ефимовым «дисциплины» в Вологодском централе спровоцировало бунт, при подавлении которого двое заключенных были убиты, 76 высечены.
Руднева Лидия Ивановна (1880–1912) – земская служащая в Туле, член дружины самообороны; будучи арестованной, симулировала в тюрьме сумасшествие и добилась освобождения. По ее настоянию ПСР создала Летучий боевой отряд для борьбы с правительственным тюремным террором. Умерла в Париже; по непроверенным данным, покончила жизнь самоубийством.
Анархистский террор: теория и практика Происхождение анархистского терроризма
Анархистские взгляды были широко распространены среди русских революционеров-народников еще в 70-е годы XIX века. Бакунистские идеи были одними из самых влиятельных (если не самыми влиятельными) среди народников. Однако как самостоятельное общественно-политическое движение анархизм в России оформился в начале XX века. В России первые анархистские группы были созданы в 1903 году, а в 1907-м, на который приходится пик активности анархистского движения, деятельность анархистских групп была отмечена в ¾ губерний и областей России.
Анархистские группы были сравнительно немногочисленны – «активистов» насчитывалось приблизительно 5–7 тыс. человек[101]. Однако шума они наделали много.
Бо́льшая часть среди 17 тыс. жертв террористических актов начала века находятся «на совести» анархистов, несмотря на то что по численности они не шли ни в какое сравнение с эсерами и социал-демократами. Правда, надо учитывать и тот факт, что различные криминальные и полукриминальные элементы нередко оправдывали свои деяния, используя анархистскую фразеологию[102].
Анархистский террор представляет собой самостоятельную разновидность этого способа борьбы и основывается на других принципах, нежели терроризм политический. В основе его лежит идея «пропаганды действием». 5 августа 1877 года свою интерпретацию лозунга «пропаганда действием» обнародовал французский инженер, один из видных идеологов анархизма Поль Брусс. Исходя из того что печатная пропаганда недоступна большинству рабочих и крестьян, поскольку они неграмотны, Брусс полагал, что боевой акт привлечет их внимание, заставит их мыслить.
Французские анархистские газеты призывали уничтожать сельских жандармов, мэров, иных государственных служащих, а также собственников и саму собственность, в каком бы виде она ни находилась. Газета «Революционное действие» призывала смело приниматься за дело, используя огонь, кинжал, яд, «чтобы каждый удар, нанесенный в социальное тело буржуазии, проделал в нем глубокую рану». В 1892 году анархист Равашоль (Франсуа Кёнигштейн) произвел подряд три взрыва: два в домах крупных судейских чиновников, причастных к осуждению анархистов, и один – в воинской казарме. 10 декабря 1893 года анархист Огюст Вайян бросил бомбу в палате депутатов французского парламента в Бурбонском дворце. Жертв не было.
Вайян был казнен в январе 1896 года, а неделю спустя анархист Эмиль Анри бросил бомбу в парижское кафе «Терминус»; при взрыве 20 человек были ранены и один убит. Десять лет спустя подобные акции были осуществлены российскими анархистами в Одессе и Варшаве. В чем заключался смысл теракта, осуществленного Анри? Среди пострадавших, по его мнению, «невинных не было». В кафе собрались буржуа или, по крайней мере, те, кто позволил себе развлекаться за счет угнетенных. После теракта Анри французские анархисты еще несколько месяцев производили аналогичные покушения. В мае того же года Эмиль Анри был гильотинирован. Его речь на суде стала своеобразным анархистским «каноном». Она была переведена на русский язык и издана женевской группой анархистов в 1898 году.
Выступления многих российских анархистов перед судом были парафразом знаменитой речи Анри[103]. Это относится, в частности, к речи на суде Моисея Меца, одного из участников теракта в кафе Либмана в Одессе в декабре 1905 года. Мец говорил: «Мы, анархисты-коммунисты, признаем устную и печатную агитацию и пропаганду нашего мировоззрения среди угнетенной массы, и систематический, неустанный, единичный и массовый террор против частной собственности, частных собственников, власти и представителей власти. Каждый эксплуататор достоин смерти; каждая капля его крови, вся его жизнь, богатства сотканы из силы, пота и крови тысяч порабощенных, насильно обираемых. Каждый представитель достоин смерти!»
Громкие террористические акты осуществлялись также испанскими, итальянскими, американскими анархистами.
Российские анархисты оказались в известном смысле «наследниками» опыта западноевропейских и американских террористов анархистского толка.
Идеология анархистского террора в России
Огромное влияние на российских анархистов оказал один из его основоположников, классик мирового анархизма П. А. Кропоткин. Причем его влияние было не только опосредованным через многочисленные печатные работы, но и личным – несмотря на не слишком юный возраст, он активно включился в практическую деятельность, принимал участие в различных съездах и конференциях, вел обширную переписку. Отношение Кропоткина к терроризму, ставшему едва ли не главным средством достижения целей для считавших себя его последователями, по меньшей мере неочевидно.
Кропоткин никогда в принципе не отрицал террор. Однако его отношение к целесообразности этой тактики и ее эффективности было довольно осторожным. «Покуда революционная партия говорит: долой самодержавие и объявляет войну одному самодержавию, она хотя и расшатывает самодержавие, но не расшатывает ни одну из тех основ, на которых зиждется правление привилегированных классов. Борьба должна быть направлена главным образом на экономические, а не на политические формы», – писал Кропоткин[104].
Кропоткин считал терроризм неизбежным спутником революционного движения, симптомом нарастания недовольства масс и одновременно средством революционной агитации. Террор должен расти снизу, дело же революционера-анархиста принять в нем участие, если он чувствует, что совершение того или иного террористического акта отвечает настроениям масс и будет ими понято.
Централизованный террор неэффективен, если приводит к изменениям лишь в политической сфере, не сопровождаясь радикальными изменениями экономической структуры общества.
Призывать к террору других, не принимая в нем личного участия, аморально, еще более аморально – принимать за другого решение и посылать его на теракт, ничем не рискуя. Террористический акт оправдан, если он является следствием не холодного расчета, а аффекта, если убийство на экономической или политической почве вызвано состоянием самого террориста, невозможностью для него далее сносить насилие. Террористический акт оправдан, если он является средством самозащиты, ответом на насилие со стороны конкретного лица или государственной системы.
Кропоткин считал недопустимым для революционера публичную критику террористов, которым грозит смертная казнь, даже если акты, ими совершенные, противоречат его убеждениям. Отсюда его жесткое неприятие социал-демократической критики терроризма. Кропоткин видел «издержки» «разлитого» террора. Он резко критиковал практику «эксов», нередко сопровождавшихся убийствами, «безмотивный» террор. Но критиковал, так сказать, среди своих, не рискуя это делать публично по этическим соображениям. Однако нетрудно заметить, что эта позиция уязвима именно с этической точки зрения. И не несет ли ответственности сторонник «разлитого» террора за то, что тот вышел далеко за пределы отводившегося ему теоретиками русла?
Первая статья, подводившая теоретическую основу под анархистский террор в России ХХ века, принадлежала перу Георгия Гогелии и появилась в декабре 1903 года на страницах журнала «Хлеб и воля», издававшегося в Женеве группой анархистов-коммунистов. В статье, озаглавленной «К характеристике нашей тактики. Террор»[105], после оговорки, что террору хлебовольцы не придают первенствующего значения, говорилось: «Террор является неизбежным атрибутом революционного периода до и во время революции». С точки зрения редакции, Россия переживала как раз такой исторический момент. Террор может носить характер индивидуального акта или же форму аграрного и фабричного, т. е. массового террора. Предпочтение хлебовольцы отдавали последнему, но и в индивидуальном терроре видели несомненный революционный смысл. Индивидуальный террор мог иметь «троякое значение: как мщение, как пропаганда и как “изъятие из обращения” особенно жестоких и “талантливых” представителей реакции».
Предпочтение хлебовольцы отдавали террору массовому, децентрализованному. В статье приводились в качестве образцов фабричного и аграрного террора насильственные действия, осуществлявшиеся рабочими и крестьянами во Франции, США, Англии, Испании – захват и разгром фабрик и заводов, убийства их владельцев или управляющих, нападения восставших крестьян на административные центры, убийства помещиков. Хлебовольцы призывали не бояться «лишнего буйства» со стороны народа, «идти в ряды угнетенных, слиться с ними, работать с ними вместе, чтобы соединить все формы борьбы в один грозный массовый террор, который снесет в область гнетущих воспоминаний весь капиталистический строй».
Хлебовольческое направление оставалось господствующим в российском анархизме до начала революции 1905–1907 годов. Затем российский анархизм «расслаивается» на несколько течений; движение идет в основном в сторону радикализации.
Терроризм исповедовали все фракции русского анархизма; расхождения касались лишь его места и значения в тактике той или иной группы.
Ультрарадикализм отличал группу «Безначалие», образовавшуюся в Париже весной 1905 года. Безначальцы выпустили несколько номеров «Листка группы “Безначалие”» и ряд прокламаций. Они призывали к бунтарству, разжиганию «беспощадной гражданской войны», созданию «вольных боевых дружин» и экспроприациям; отрицательно относились к «современному русскому демократическому движению», считая, что оно лишь отвлекает пролетариат от борьбы за его собственные интересы. Универсальным средством борьбы безначальцы считали терроризм, призывая к применению самых крайних его форм. В некоторых прокламациях родственных безначальцам анархистских групп («родственность» удостоверяется перепечаткой отдельных прокламаций на страницах «Листка группы “Безначалие”») рекомендовались «массовые убийства, поджоги, грабежи». Торжество анархии ожидалось после того, как «всех наших живодеров поджогами и оглоблями со свету сживем»[106].
Безначальцы публиковали такого рода обращения к рабочим и крестьянам: «Вынимайте на время соху из борозды, выходите с фабрик и заводов, крестьяне и рабочие! Берите топор, ружье, косу и рогатину! Зажигайте барские усадьбы и хоромы, бейте становых и исправников, освобождайте себя и детей своих по деревням. Нападайте в одиночку, воюйте с боевыми дружинами, бейте и в набат…»[107] На страницах «Листка» печатались рецепты изготовления самовоспламеняющихся смесей и разрывных снарядов, а также инструкция о том, как поджигать помещичьи стога.
Прокламации группы анархистов-общинников призывали рабочих не верить в мирные протесты, которые могут привести лишь к повторению событий 9 января 1905 года. В одной из прокламаций рабочих призывали не доверять социал-демократам, а вооружаться и вступать в непосредственную борьбу с полицией («Нет, мы НЕ БУДЕМ ДОЖИДАТЬСЯ выстрелов полиции, а двинемся ПЕРВЫЕ с бомбами на нашего врага»). Частную собственность предлагалось отменить немедленно, не дожидаясь окончательного торжества революции – «Берите также из магазинов съестные припасы и одежду – это все принадлежит НАМ»[108].
В прокламации «Массовый террор» рабочие призывались к мести «за рабочую кровь, к бросанью бомб в наших угнетателей, к массовому террору… Будем готовить бомбы, будем бросать их в фабрикантов, директоров, в полицию, министров и прочую сволочь». В прокламации разъяснялось, что под массовым террором понимается террор, исходящий от самого народа; террористические акты, выполняемые по постановлениям различных комитетов и боевых организаций, объявлялись политиканством; террор, руководимый комитетами, полагали составители прокламации, был не чем иным, как эксплуатацией «силы народа в пользу тех или иных чуждых народу задач».
Террор провозглашался единственным народным приемом борьбы:
«Только массовый террор ведет к СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ; и ничто так не воспитывает революционность, как атмосфера взрывов бомб, которая, закаляя боевой дух народа, учит его, как готовить и обращаться с динамитом»[109].
Правда, под влиянием событий анархисты-общинники несколько сбавили тон и в прокламации, датированной сентябрем 1906 года, уже вынуждены были признать, что с наличными силами направить народ на путь социальной революции в данный момент невозможно. Поэтому все силы надо направить на пропаганду и организацию масс. Однако опять-таки лучшим средством пропаганды и организации провозглашался террор. Учитывая ограниченность сил и средств, прокламация рекомендовала сосредоточить силы и средства на подготовке тех актов, которые «будут наиболее способствовать пропаганде и организации»[110].
Еще одним мотивом террора в условиях усиливавшейся реакции была месть,
о чем говорилось в листовке «Тиранам палачам и насильникам – смерть», выпущенной в январе 1907 года от имени «федеративных групп анархистов-коммунистов». «Чем больше усиливается террор сверху, тем еще сильнее раздается ответный террор снизу…Пусть постоянно висит над тиранами и палачами дамоклов меч! Пусть народная месть будет вечной угрозой всем палачам и насильникам!»
«Чернознаменское» течение в анархизме, получившее свое название по одноименному журналу, вышедшему в декабре 1905 года, взяло на вооружение тактику «безмотивного» террора. На страницах журнала «Бунтарь», ставшего литературным выразителем идей чернознаменцев, эта тактика обосновывалась следующим образом: «Вскрыть и обнажить грубый буржуазно-демократический обман, проявить протест, сказать сильно и ярко свое анархистское слово можно только рядом крупных антибуржуазных “безмотивных” актов. Анархисты должны направить свои террористические удары на буржуазию не только за ту или иную частичную, конкретную вину ее перед пролетариатом; надо разить буржуа, как представителей и цвет буржуазного общества. Пусть вечная угроза смерти, как страшное напоминание о “вечной вине”, висит над буржуа каждый миг, каждый час его существования. Пусть не будет среди них “невиновных”. Да не знают они покоя. “Безмотивные” антибуржуазные акты внесут смятение и хаос в лагерь буржуазии, быть может, хоть “на миг” отвлекут внимание масс от демократических лозунгов, раскроют перед ними новые и яркие горизонты истинно классовой борьбы и, наконец, подымут падающую энергию групп, углубят и расширят их кругозор…»[111]
Возможно, наиболее образно и ярко основную «парадигму» безмотивного террора сформулировал одесский анархист Ушеров:
«Достаточно увидеть на человеке белые перчатки, чтобы признать в нем врага, достойного смерти…
Ибо, видите ли, виноват не какой-то объективный строй общества, а
Слова у «безмотивников» не расходились с делом. Ими были осуществлены взрывы в кафе Либмана в Одессе и ресторане «Бристоль» в Варшаве; на съезде анархистов-«безмотивников» в Кишиневе в январе 1906 года было решено взорвать съезд горнопромышленников, однако в связи с массовыми арестами анархистов это намерение осуществить не удалось. Планировалось также взорвать поезд, в котором должны были находиться крупные чиновники управления одной из железных дорог; однако террористы опоздали к поезду с чиновниками, и один из них с досады бросил бомбу в вагон первого класса, где «невиновных» с анархистской точки зрения быть не могло[113].
Несколько отличных от «безмотивников» взглядов на террор придерживалась другая фракция чернознаменцев – «коммунары». Они, также будучи сторонниками «безмотивного» террора, не верили в эффективность индивидуального терроризма, полагая, что отдельные теракты потонут в «колоссально-огромной демократической волне». Они считали более эффективным захват какого-либо города с целью создания там коммуны. Это позволило бы «на громадном фоне демократии создать хотя бы одну враждебную всей картине точку…»[114] Можно представить, что «эксплуататорам» пришлось бы в такой «точке» несладко. Однако группа, собиравшаяся осуществить этот «массовый анархический акт», была арестована прежде, чем попыталась претворить идею в жизнь.
Чернознаменский терроризм был направлен не только против настоящего социально-экономического и политического устройства самодержавной России, но и против будущего – потенциального буржуазно-демократического строя, установления которого в стране опасались анархисты.
Возможно, именно антидемократизм большевиков показался привлекательным основоположнику чернознаменства И. С. Гроссману-Рощину, приветствовавшему впоследствии Октябрьскую революцию и объявившему себя вскоре после ее победы анархо-большевиком. В 1926 году Гроссман-Рощин направил в газету «Правда» письмо, в котором «городу и миру» сообщалось, что родоначальник чернознаменства стал теперь приверженцем идей большевизма.
Многочисленные теракты, осуществленные анархистами в годы революции, не привели к желаемым результатам. «Как же случилось, что наши акты остались только мелкими актами и поглотили так много жизней?» – ставился вопрос на страницах «Бунтаря». Объяснялись неудачи дезорганизованностью движения, разобщенностью отдельных групп, что приводило к «измельчанию» террора – «наш террор бил ближайшего городового и оставлял целым дальнего губернатора». После этой констатации обращалось внимание на отсутствие организованного террора, «при котором нужны большие технические приспособления, выдержка в выжидании, выслеживании и подготовлении акта. Организация террористических актов не под силу одной группе, но она станет возможной при наличности объединения движения вообще»[115]. Нетрудно заметить, что меры, которые предлагались для более эффективного ведения террористической кампании, организационно напоминали эсеровские. Общими и для террористов любого толка были упования на более совершенные технические средства.
Несмотря на значительные потери среди боевиков и очевидную неэффективность террористической кампании в сравнении с понесенными жертвами, «прямое революционное нападение» оставалось для чернознаменцев «единственно возможной тактикой»[116].
Против тактики «безмотивного» террора выступили анархо-синдикалисты. Особенно активно проблема терроризма обсуждалась на страницах женевского журнала «Буревестник». В первом же номере «органа синдикального анархизма» террору была посвящена статья с характерным названием «Наболевший вопрос». Оговорившись сразу, что анархисты признают террористическую борьбу и считают ее средством классовой борьбы, автор статьи, подписавшийся «Э. Ефимов», очертил возможные сферы ее применения вполне в хлебовольческом духе. «Изъятие из обращения» должно носить избирательный характер и практиковаться в отношении особо активных защитников привилегий господствующего класса, а не против любого буржуа; революционизирующее влияние на массы терроризм может оказать лишь в том случае, если будет понятен трудящимся и направлен против их «наиболее лютых и жестоких врагов»[117].
Что же касается тактики «безмотивного» террора, то она непонятна рабочей массе. Более того, будучи направлена не против конкретных известных врагов трудящихся, а зачастую против случайных людей, к буржуазии никакого отношения не имевших (например, в кафе не обязательно будут находиться одни буржуа), она создает превратное впечатление, что анархисты ведут борьбу против всех. Теория «безмотивников», что взрыв бомбы, как явление весьма эффектное, привлечет к себе всеобщее внимание, возбудит толки и создаст тем самым удобную ситуацию для анархистской агитации, также не выдерживает критики, ибо взрывы бомб в России сейчас столь часты, что вряд ли способны долго привлекать чье-либо внимание.
«Чтобы развить классовое самосознание трудового люда, – заключал Ефимов, – мы должны пропагандировать не “безмотивный террор”, не “швыряние бомб в анонимную толпу”, а классовую борьбу, борьбу на экономической почве за конкретно выставленные требования – за ясный, всем понятный идеал. Мы должны помнить, что индивидуальный террор не самое важное средство нашей борьбы, ибо он не в состоянии избавить нас от окружающего общества, а что он только облегчает нашу борьбу, очищает путь от препятствий…»
В этом же номере «Буревестника» можно было найти статью, трактующую терроризм с точки зрения этики.
Террористический акт, как «вытекающий из высших социально-моральных чувств», провозглашался «высшим моральным актом».
«Террористический акт, – пояснял автор статьи «Этика террора», – вытекает из чувства солидарности страданий всех против современного строя; он есть отклик чувствительной морально-утонченной души
Критикуя тактику «безмотивного» террора, мелких экспроприаций, нередко перераставших в обычный бандитизм, анархисты-синдикалисты не отрицали терроризм как таковой; они по-другому видели его место в системе борьбы против существующего строя. Терроризм должен был способствовать успеху борьбы рабочего класса за свои интересы, включая профессиональные, служить задачам пропаганды. Теория не расходилась с практикой. В 1906 году в Одессе участники группы южнорусских анархистов-синдикалистов «Новый мир» в период забастовки портовых рабочих убили капитанов двух пароходов, а также взорвали океанское судно «Григорий Мерк». Синдикалисты приняли также участие в ограблении одесского отделения «Международного банка»[119].
Критика синдикалистами «безмотивного» террора ни в малейшей степени не повлияла на его адептов. «Бунтарь» в специальной теоретической статье разъяснял, что антибуржуазный террор (т. е., по сути, «безмотивный») есть высшая форма экономического террора. Если оружие террора будет направлено только против наиболее жестоких представителей господствующего класса, это может притупить классовое чувство: «разбивается вдребезги живая идея класса, принижается и душится живое чувство ненависти ко всему эксплуататорскому классу». Разумеется, для усвоения смысла террора необходимо, чтобы «душа двигалась и волновалась». Поэтому террор нуждается в «словесном истолковании» и в соответствующей пропагандистской подготовке. «Террор, – вдохновенно писал автор статьи, – предполагает за собой подъем человека, его перерождение, он акт творения нового человека»[120].
«Социология» и психология анархистского террора
Практически все анархистские течения признавали террористическую тактику и обосновывали ее тем или иным, нередко довольно сходным образом. Особенностью анархистских террористических теорий было то, что это были «идеи прямого действия». Как подметил И. Генкин, для психологии большинства анархистов было характерно «отсутствие расхождения между словом и делом»: если «кто-нибудь теоретически признавал террор и экспроприации, то он же сам практически и участвовал в их совершении, какой бы высокий “ранг” он ни занимал среди членов группы»[121].
На страницах чернознаменского «Бунтаря» декларировалось:
«Каждый анархист, чтобы быть целой (так в тексте. – О.Б.) красивой личностью, должен не только говорить о терроре, но и проводить террористические акты… каждый анархист должен уметь взяться за оружие и отстаивать свою и чужую свободу, защищаться и нападать»[122].
Бидбей (С. М. Романов), Н. В. Дивногорский, Стрига (В. Лапидус) и другие анархистские лидеры нового поколения сами шли на самые рискованные, смертельно опасные предприятия; для многих из них это закончилось гибелью на эшафоте, в тюрьме или от взрывов самодельных бомб. Именно тяга к непосредственному действию, революционный темперамент определяли приход к анархизму немалого числа революционеров, поначалу примыкавших к социал-демократам или эсерам. Бидбей побывал социал-демократом. Лапидус тоже начинал революционную деятельность как социал-демократ, однако «мирный характер и отсутствие боевизма в его практике действовали на него удручающе». Лапидус организовал группу «чистых социалистов», а затем стал анархистом[123]. Как социал-демократы начинали свою революционную карьеру Гроссман-Рощин и К. М. Эрделевский, участник теракта у кафе Либмана. Эрделевский оказал вооруженное сопротивление при аресте и ранил при этом четырех человек. Он симулировал сумасшествие; после дерзкого побега из психиатрической больницы уехал в Швейцарию и стал лидером женевской группы «Бунтарь». В 1908 году погиб при вооруженном сопротивлении в Виннице.
Это были не «отдельные» случаи. 190 из 300 анархистов из числа бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев начинали свою революционную борьбу в других партиях или же, напротив, примкнули впоследствии к таковым, отойдя от анархизма[124]. Для периода 1905–1907 годов, несомненно, более характерным было движение в сторону анархизма, нежели от него. В начале 1905 года в местах активной деятельности анархистов, в особенности в черте еврейской оседлости, некоторые социал-демократические, бундовские и эсеровские организации стали распадаться, а в мае 1905 года к анархистам перешла почти вся эсеровская организация Белостока, центра российского анархизма в Западных губерниях.
Многие анархисты отличались особым складом характера, реактивными реакциями на те или иные обстоятельства, едва ли не врожденным бунтовским духом.
Иосиф Генкин, перевидавший на своем долгом тюремном веку множество анархистов и оставивший очень живые характеристики известных деятелей движения, писал, что Битбеев (Бидбей) нравился ему всегдашней готовностью «первым начать бунт против тюремного начальства и поддержать малейший (безразлично, по какому поводу и какой важности) протест против прижимок и репрессий»[125].
Николай Дивногорский (Ростовцев, Толстой), «человек подвижной и непоседливый, имел характер непосредственный, темперамент сугубо-сангвинический». Будучи еще толстовцем (отсюда одна из его кличек), возмущенный положением рабочих на фабрике, где он работал табельщиком, чтобы распространять толстовское учение, Дивногорский стал их подбивать сжечь фабричные помещения, стихийно придя к идее «фабричного террора». В другой раз Дивногорский, не таясь, накопал картошки на огороде какого-то помещика и стал ее печь на костре. Помещик, очевидно, взглядов Толстого не придерживался, и пойманного с поличным Дивногорского побили. В ту же ночь Дивногорский поджег усадьбу помещика. Так что к моменту издания им прокламаций с призывами к фабричному и аграрному террору, которые он разбрасывал из окна железнодорожного вагона, Дивногорский уже имел собственный практический опыт в этом деле.
Дивногорский был арестован при ликвидации группы безначальцев в Петербурге в 1906 году. Находясь в заключении в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, симулировал сумасшествие и был переведен в психиатрическую больницу Святого Николая Чудотворца. В ночь на 17 мая 1906 года Дивногорский бежал из больницы, нелегально перешел границу и обосновался в Швейцарии, традиционном прибежище российских анархистов. Однако швейцарская скука была не для него: в сентябре 1907 года вместе с двумя подельниками он попытался ограбить банк в Монтрё, оказав при этом вооруженное сопротивление полиции. Дивногорского приговорили к 20 годам каторжных работ; однако в том же году он умер в своей камере в Лозаннской тюрьме. По одной версии причиной смерти был сердечный приступ, по другим данным Дивногорский совершил самосожжение, облив себя керосином из лампы.
Ольга Таратута, вспоминая своих товарищей по 1905 году, воспроизвела следующий характерный эпизод. Хозяйка одной из конспиративных квартир угостила собравшихся там анархистов вишневкой. «Кто-то спросил: – А за что же нам выпить? Один из присутствовавших ответил: – Выпьем за то, чтобы никто из нас не умер на своей постели… Все чокнулись»[126]. Для троих подельников Таратуты по метанию бомб в кофейню Либмана пожелание сбылось. 22-летняя Белла Шерешевская, 21-летний столяр Моисей Мец и 18-летний Иосиф Бронштейн были повешены. 30-летняя Таратута и 21-летний Станислав Шашек по этому делу получили по 17 лет каторжных работ. Впрочем, Таратуте тоже не было суждено умереть в своей постели: она была расстреляна в период Большого террора 8 февраля 1938 года по обвинению в анархистской и антисоветской деятельности.
Революционное нетерпение и стремление применять наиболее решительные методы борьбы против существующего строя, прежде всего террор, объяснялись также весьма юным возрастом и невысоким уровнем образования анархистской массы.
В. В. Кривенький рисует следующий обобщенный портрет анархиста периода 1905–1907 годов – «это “пассионарный” молодой человек 18–24 лет, имеющий начальное образование (или без него) и представляющий, как правило, маргинальный слой общества, а во многих случаях дискриминируемое национальное меньшинство. Среди анархистов преобладали евреи (по отдельным выборкам их число достигало 50 %), русские (до 41 %), украинцы (до 35 %)». Руководители и организаторы движения были также достаточно молоды – к началу революции 1905–1907 годов их возраст в основном не превышал 32 лет[127].
По данным В. Д. Ермакова, изучившего биографические данные 300 анархистов, на момент активного участия в революции 1905–1907 годов их социальная принадлежность выглядела следующим образом: рабочих – 191 (63 %), учащихся – 50 (17 %), служащих – 33 (11 %), интеллигентов – 10 (3 %). По-видимому, все исследуемые анархисты были грамотными, однако уровень их образования был невысок: низшее образование имели 133 человека (44 %), домашнее – 110 (36 %), незаконченное среднее – 20 (7 %). Среднее образование имели лишь 12 человек (4 %), в высших учебных заведениях училось 17 человек; однако закончил лишь один из них, остальные 16 (6 %) дипломов так и не получили. По мнению исследователя, «человек, считавший себя представителем анархизма в… 1905–1907 годах, выглядел приблизительно так: мужчина, неквалифицированный рабочий, еврей по национальности, с низшим или домашним образованием, в возрасте примерно 18 лет с довольно неустойчивыми политическими взглядами»[128].
Типичный образ русского анархиста начала века попытался «смоделировать» Б. И. Горев: «Три главных центра русского анархизма Белосток, Екатеринослав и Одесса создали и три наиболее распространенных типа русских анархистов: еврейского ремесленника, по большей части почти мальчика, нередко искреннего идеалиста и смелого террориста; заводского рабочего-боевика, непосредственную натуру, который, как екатеринославец Федосей Зубарь, “ни одной книги не прочел, но в душе анархист”, ненавидевший всякую власть “до боевого стачечного комитета включительно”, и, наконец, одесского “налетчика” – прожигателя жизни». Для завершения галереи «анархистских типов» Горев считал необходимым добавить к трем основным еще «интеллигента, обыкновенно бывшего с.-д. или с.-р., оратора и демагога, а также крестьянина… поджигающего помещичьи усадьбы или вступающего в шайку “лесных братьев”»[129].
Как бы ни были велики расхождения между различными течениями российского анархизма, все они признавали терроризм обязательным условием или, на худой конец, симптомом революционной борьбы.
Особенности анархистских теорий, а также «кадровый состав» анархистских организаций и групп обусловили то, что они оставили в истории революционного движения в России начала ХХ века наиболее кровавый след, принеся одновременно наиболее многочисленные жертвы на алтарь терроризма.
«Патриотический» терроризм в Российской империи
Обычно терроризм в Российской империи ассоциируется с левыми радикалами. Бесспорно, инициаторами «диалога» с властью посредством бомб и револьверов были левые, и львиная доля терактов и, соответственно, их жертв – преднамеренных и еще в большей степени случайных – на их совести.
Менее известно зеркальное отражение левого терроризма – терроризм справа, так сказать, из «патриотических» побуждений.
Речь идет не о правительственном терроре, вроде предания гражданских лиц военно-полевым судам в мирное время или бессудным расстрелам в ходе подавления вооруженных восстаний, например в декабре 1905 года в Москве. Я имею в виду «общественную инициативу», стремление защитить власть или услужить ей доступными пониманию «инициативников» способами.
Первая попытка такого рода была предпринята после цареубийства 1 марта 1881 года. Идею создания тайного общества для борьбы с крамолой и использования для этого террористических методов выдвинул (точнее, приписал ее себе) не кто иной, как Сергей Юльевич Витте, в то время служащий Юго-Западных железных дорог в Киеве. Под впечатлением известия о цареубийстве он отправил в Петербург своему дяде-генералу письмо, в котором заключал, что «с анархистами надо бороться их же оружием. Следовательно, нужно составить такое сообщество из людей безусловно порядочных, которые всякий раз, когда со стороны анархистов делается какое-нибудь покушение или подготовление к покушению на Государя, отвечали бы в отношении анархистов тем же самым, т. е. также предательски и также изменнически их бы убивали»[130].
Витте был вызван в Петербург, был принят министром императорского двора графом Илларионом Воронцовым-Дашковым, близким другом императора Александра III, и флигель-адъютантом, полковником, графом Павлом Шуваловым. Они приняли его в тайное общество, именуемое «Святой дружиной» (в литературе более известно под названием «Священная дружина»). В состав дружины входили представители аристократии, высшего чиновничества, гвардейские офицеры. В «дружинниках» состояли 62 лица из свиты Его Величества, 17 дипломатов, немало будущих министров, будущий председатель 3-й и 4-й Государственных дум М. В. Родзянко и вовсе неожиданные люди, вроде известного врача-окулиста А. Н. Маклакова – отца будущего видного деятеля партии кадетов В. А. Маклакова, или композитора Петра Ильича Чайковского. В литературе этот казус объясняют тем, что Петр Ильич получил незадолго до этого через К. П. Победоносцева (тоже члена «Святой дружины») 3000 рублей (большие по тем временам деньги), причем с уведомлением, что возвращать их не нужно. Ну вроде как и неудобно было не вступить[131].
Всего дружинников насчитывалось 729 человек. Строилась дружина по принципу масонской ложи, и, видимо, с учетом опыта революционных организаций. Все было как у «настоящих» – ЦК, Исполнительный комитет и, как положено, «пятерки».
В точности как в «Народной расправе» Сергея Нечаева. Были образованы территориальные комитеты в Киеве, Нижнем Новгороде, Харькове, Новочеркасске и других городах, а также заграничная агентура. В деньгах нужды дружина не испытывала: были проведены сборы среди членов и сочувствующих, получен как будто внушительный взнос от императора, да к тому же один из дружинников и богатейших людей России Павел Демидов, князь Сан-Донато, не скупился в расходах на святое дело. Только фонд на агентурные нужды составлял 300 тысяч рублей, что позволило дружине создать отделения в 30 городах страны и заграничные резидентуры в Париже, Берлине и Вене.
Витте был назначен главным в «Киевском районе». Он должен был сформировать «пятерку», а каждый член этой «пятерки» должен был, в свою очередь, образовать новую. По словам будущего министра финансов, «это было секретное сообщество вроде тех сообществ, которые существовали в средние века в Венеции и которые должны были бороться с врагами и оружием, и даже ядом».
Дружина планировала убийства видных революционеров-эмигрантов; был составлен список потенциальных жертв. Характерно, что в него были включены князь Петр Кропоткин и народоволец Лев Гартман, один из организаторов и участников взрыва царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Гартман и Софья Перовская играли роли путевых обходчиков супругов Сухоруковых, и из домика велся подкоп под полотно железной дороги. «Дружинники» считали Гартмана и Кропоткина причастными к цареубийству 1 марта 1881 года. На самом деле анархист Кропоткин не был членом «Народной воли», да и вообще был тогда противником терроризма, а Гартман давно отошел от дел. Среди намеченных жертв был также французский журналист Анри Рошфор, организатор кампании во французской печати в поддержку русских революционеров. Похоже, дружинники собирались просто убить тех, о ком имели какие-то сведения.
«По душу» Гартмана командировали в Париж Витте. Точнее (конспирация – дело святое!), его отправили в Париж, не сообщая цели поездки; указания он должен был получить на месте. Витте поселился в «Гранд-отеле» напротив Оперы и получил вскоре письмо о том, что ему следует связаться с дружинником по фамилии Полянский, квартировавшим в том же отеле. Полянский, бывший офицер уланского полка, занимался организацией убийства Гартмана. Что именно должен был делать Витте, осталось неясным, однако Полянский вообразил, что эмиссар от дружины приехал убить его за то, что он до сих пор не ликвидировал Гартмана. Полянский продемонстрировал Витте Гартмана, а также двух апашей, которые следили за народовольцем (за что получали 100 франков в день). Апаши должны были завязать с Гартманом драку и убить его. Полянский до сих пор не осуществил этого, так как ему было приказано из Петербурга ожидать указаний. Вскоре последовало указание ждать еще одного представителя, который должен «ликвидировать» все дело. Витте не стал ждать и вернулся в Киев[132].
Остается гадать, за кем следили дружинники и чье убийство собирались осуществить: ведь Гартман на самом деле в это время жил в Лондоне.
После этой истории Витте решил выйти из дружины. По его словам, «по всей России распространилось очень много слухов о существовании этого общества и о том, что туда направилась всякая дрянь, которая на этом желала сделать себе карьеру; это общество в самый короткий срок сделалось “притчей во языцех” – вот вследствие всего этого я и почувствовал необходимость выйти из этого скверного, в конце концов по меньшей мере смешного, если не грязного и гадкого дела»[133].
В самом деле:
деньги были большие, да и возможности для карьеры немалые, так что от добровольцев не было отбоя.
Что же касается конспирации, то очень скоро существование и деятельность «Святой дружины» стали секретом Полишинеля. Этому способствовала и конкуренция среди различных придворных группировок или людей, стремящихся повлиять на императора. К примеру, крайний консерватор князь В. П. Мещерский опубликовал в своем «Гражданине» памфлет «Князь Нони. Сутки нынешнего светского человека», в котором «князь Нони» видит во сне, как он спасает Россию в качестве диктатора, а пока что формулирует свою программу какой-то поклоннице, графине или княгине:
«Если бы у меня было время, я бы изложил Вам свою программу обстоятельно, а теперь в двух словах: энергия против сукиных детей (террористов, анархистов и социалистов) и либерализм для остальных».
В «князе Нони» посвященные легко узнали одного из основателей и руководителей «Святой дружины» графа Павла Шувалова, известного в свете под именем графа Боби.
В списках ходило не пропущенное цензурой третье «Письмо к тётеньке» Салтыкова-Щедрина, в котором говорилось об «Обществе частной инициативы спасения», оно же «Общество проломанных голов». Позднее Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» изобразил «Святую дружину» под названием «Клуб взволнованных лоботрясов».
Если с террором у дружинников не получилось, то на ниве пропаганды кое-чего им добиться удалось. Для борьбы с народовольческой идеологией дружина издавала в Женеве две газеты. «Правда» (Женева, 1882–1883, редактор И. Н. Климов) дискредитировала радикалов, доводя их теории до полного абсурда. «Вольное слово» (Женева, 1881–1883, редакторы М. П. Драгоманов, А. П. Мальшинский), орган некоего Земского союза, выступала против терроризма с либеральных позиций. Происхождение «Правды» изначально сомнений не вызывало, с «Вольным словом» же дело оказалось сложнее. Мальшинский в прошлом служил в III Отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, т. е. в тайной полиции. Драгоманов был известным публицистом, ученым-фольклористом, деятелем украинского национального движения и конституционалистом. В «Вольном слове» он печатал вполне «доброкачественные» тексты, оказавшие определенное влияние на российских либералов. Очевидно, его использовали «втемную», и Драгоманов не знал, кто на самом деле финансирует газету.
Поделиться книгой: