Помоги проекту - поделись книгой:
Однако это «увлечение еврейством» оказалось преходящим:
«Никогда в зрелом возрасте я не был поклонником еврейской нации. Пережитое в раннем возрасте увлечение национализмом быстро сошло с меня, как только я познакомился с корифеями нашей литературы, введшими меня в широкую среду общерусских интересов».
«Наша литература» для Гоца, понятно, русская. Белинский, Тургенев, Писарев и т. д. – в общем, традиционный список авторов, чтение произведений которых формировало мировоззрение части молодежи 1870–1880-х годов. Для большинства литературные увлечения остались лишь увлечениями, а их оппозиционность не распространялась дальше вольнодумных разговоров со знакомыми и родственниками за чашкой чая. Для меньшинства идеи, высказанные Герценом или Лавровым, стали практическим руководством. Гоц был среди них. Идеи революционного народничества находили в 1870-е, но особенно в 1880-е годы все больше адептов среди еврейской молодежи. Участие евреев в российском революционном движении начинает расти в геометрической прогрессии[75].
Самый урбанизированный и поголовно грамотный народ империи, ограниченный в праве выбора места жительства, профессии, получении образования за то, что молился «не тому» Богу, с «естественноисторической» неизбежностью должен был породить людей, которые сделают борьбу против существующей власти целью своей жизни.
Мальчики, выросшие нередко в традиционной еврейской среде, оказавшись в русской гимназии, а затем в русском (иногда заграничном) университете, впитывали революционные идеи быстрее, чем кто-либо другой.
Они могли их воспринять не только на интеллектуальном, но и на эмоциональном уровне. Еврейские юноши становились русскими революционерами.
Это сопровождалось, как правило, отходом от еврейства. Или начиналось с этого. Михаил Гоц не был исключением.
«Как и всегда бывает, первые попытки самостоятельности проявились в области традиционной веры. У меня лично к этому уже давно подготовлялась почва. Целый ряд отрицаний в сфере мелких обрядностей был фатально вызван моим положением между двумя стульями: постоянное пребывание в среде русских приводило к пренебрежению буквой еврейских обычаев, которые один за другим теряли в моих глазах всякий смысл, никто не поддерживал их авторитета, я даже мог наблюдать, как под влиянием житейских нужд отступал от них такой строго-религиозный человек, как мой отец; в том же направлении действовала и вся окружающая меня жизнь, особенно в школе; никакой поддержки им не оказывала, конечно, и вся восхищавшая меня литература, в которой все любимые герои, начиная от Валентина Гилуа и кончая Рудиным[76], были людьми совсем иного покроя; даже русско-еврейские издания совершенно обходили вопрос этот. Но, с другой стороны, и христианские идеи встретили во мне слишком укоренившееся с самого детства предубеждение; увлечься ими было <более> чем трудно, тем паче что и их защитников, и их пропагаторов я нигде не встречал. Раз начавшееся на этой почве отрицание быстро уничтожало всякие традиционные религиозные идеи».
Тем не менее само по себе чтение критической по отношению к существовавшему порядку литературы не сделало Гоца революционером. По крайней мере сразу. 15-летнего Гоца потрясло убийство народовольцами императора Александра II 1 марта 1881 года.
«Я был глубоко возмущен этим убийством, ненавидел убийц, жалел покойного царя как освободителя крестьян и славян.
Мало до того времени затрагиваемая и мало получавшая пищи лояльность моя сильно разогрелась самим фактом ужасной и мученической и, как я был убежден, несправедливой смерти. Я искреннейшим образом оплакивал убитого, с благоговением носил по нему траур и с горячей преданностью направился в синагогу присягать новому царю. Речь раввина Минора, произнесенная в торжественной обстановке, в зале, изукрашенном тропическими цветами, после печального пения панихиды произвела на меня сильное впечатление. Я с любовью присягал, обещая в душе служить царю, как преданнейший гражданин».
Вряд ли московскому раввину Соломону Минору в самом страшном сне могло привидеться, что его сын Осип будет бороться против власти нового царя, так же как против власти его преемника, что он будет приговорен к смертной казни (замененной бессрочной каторгой). Впрочем, и в самых смелых мечтах раввину не могло пригрезиться, что его сыну суждено будет стать московским городским головой. Произойдет это в 1917 году, правда, ненадолго. И эсер Осип Минор вновь станет объектом преследований. На сей раз бывших товарищей по борьбе с самодержавием – большевиков.
Разумеется, и Михаил Гоц не мог вообразить, что ему вместе с сыном раввина, столь прочувствованно говорившим и о почившем в бозе, и о новом царе, придется вместе отправиться в Сибирь, участвовать в вооруженном протесте и предстать затем перед скорым и немилостивым судом.
Впрочем, неожиданная «вспышка лояльности», разогретая «одним лишь видом пролитой крови, одним лишь сожалением к жертве», быстро «соскочила» с Гоца. «К попыткам вдуматься в смысл происшедших событий присоединилась скоро реакция того же возмущенного чувства, но теперь уже в другую сторону. Я следил внимательно за процессом цареубийц, многое плохо понимая. Все же сравнение кровавой речи Муравьева с благородными речами подсудимых сильно расшатали мою лояльность. Но окончательно отшатнулся я от нового царя из-за пролитой им крови, а, главное, крови женщины. С казнью Желябова и других я бы мог еще тогда примириться, но казнь молодой женщины – казнь Софьи Перовской – страшно потрясла меня и брата. Разом рухнула вся моя появившаяся симпатия к сыну убитого. Я не мог без слез прочесть подробного описания казни».
Гоц был не единственным, на кого материалы процесса по «делу 1 марта» произвели совсем не то впечатление, на которое, видимо, рассчитывали власти.
Не случайно публикация подобных материалов была прекращена, а впоследствии за их перепечатку привлекали к судебной ответственности.
Гоц, еще совсем «малыш», по его собственному определению, посвятил статью в рукописном гимназическом (конечно, нелегальном!) журнале одной из самых болезненных для евреев-революционеров тем – еврейским погромам, прокатившимся по югу России в 1881 году, и неоднозначному отношению к антиеврейскому насилию русских революционеров. Случилось так, что «первое революционное произведение», которое пришлось увидеть Гоцу, была прокламация «Народной воли» по поводу антиеврейских беспорядков. Суть дела заключалась в том, что некоторые народовольцы восприняли еврейские погромы как первую фазу социальной революции. В «Листке Народной воли» по поводу «антиеврейского движения» говорилось: «не нами вызванное и оформленное, тем не менее является и по сущности, и по времени отголоском нашей деятельности»[77]. Еврейские погромы служили доказательством, что крестьяне могут подняться на восстание.
В руки Гоцу, очевидно, попала прокламация, написанная народовольцем Герасимом Романенко и адресованная украинскому крестьянству. В ней, в частности, говорилось: «Ви почали вже бунтовати протiв жидiв. Добре робите. Бо скоро по всiй Руськiй Землi пiдеметця бунт протiв царя, панiв, та жидiв»[78]. Правда, вскоре творение Романенко было дезавуировано руководством «Народной воли».
Прокламация произвела на Гоца сильное впечатление.
«Хотя от прежнего моего юдофильства и след простыл, но любовь к бедной еврейской массе была очень сильна во мне, любовь, глубоко запавшая в душу еще в детские годы… Наряду с этим я стал все больше любить весь русский трудовой народ, всех труждающихся и обремененных, хотя вначале эта любовь и закрывалась еще только что воспринятым от Писарева космополитизмом. Две массы, русская и еврейская, были в душе тесно слиты, делили общие симпатии, как две другие группы – еврейских и русских эксплуататоров – делили меж собою общую мою ненависть.
Антиеврейские беспорядки, отторгнувшие многих честных еврейских интеллигентов от общего дела борьбы за русскую свободу в сферу узконациональных задач, произвели и на меня сильное впечатление. Но я винил в них целиком русское правительство, державшее народ в цепях невежества, винил русскую реакционную печать, науськивавшую толпу на бессмысленные насилия.
Мне и в голову не приходило, что виновниками, хотя и частичными, могут быть те, кто представлялся мне в ореоле благородства, самоотвержения и разумных убеждений, революционеры, которых я не знал еще, но уже считал своими будущими товарищами, братьями. Положим, я недалек был от истины, потому что революционеры, принимавшие участие в беспорядках в надежде воспользоваться ими для более широких целей, были исключением. Но тогда я не мог быть в этом вполне убежден…»
Поэтому для Гоца стало настоящим облегчением, что в следующем «Листке Народной воли» антисемитские публикации от имени партии были дезавуированы. Этому он посвятил в гимназическом журнале «горячую сочувственную статью». Для настроений части гимназистов характерны стихи Соломона Пика, помещенные в том же номере журнала: каждая строфа заканчивалась припевом: «кувырком, кувырком полетит весь царский дом».
Еврейские погромы начала 1880-х годов послужили стимулом к сравнительно быстрому росту числа палестинофилов среди еврейской молодежи. Гоц не мог не знать об этом, тем более что один из его близких друзей, Петр Марек, стал активным участником движения палестинофилов. Отношение Гоца к палестинофильству весьма характерно:
«В это движение из еврейской молодежи ушли все солидные идеалисты, которым приятно было работать рука об руку с солидным еврейским купечеством; они сознавали при таком соседстве, что их идеи – не пустые мечты, не легкомысленные порывы юности, а серьезное дело. К этому же движению примкнули все, кто убоялся опасностей революционного пути. Прямо отступить, показать свою трусость было очень неловко и перед другими, и перед собою, они и начали утешать себя софизмами: еврейской интеллигентной молодежи надо помогать прежде всего евреям. Они не могли не видеть, что серьезно помочь ему они не могут… что в поисках за националистическими идеалами им приходится идти рука об руку со злейшими врагами, как еврейской, так и русской массы… все попытки привлечь меня, заманить на заседания кружка, в которых Марек был секретарем, были неудачны».
Компанию Гоц водил совсем с другими людьми. В 1884 году вошел в московскую народовольческую группу. После окончания 2-й московской гимназии в 1885-м поступил на медицинский факультет Московского университета. В следующем году был арестован. «Посодействовал» аресту Гоца знаменитый в будущем деятель охранки С. В. Зубатов. Так началась настоящая революционная карьера Гоца.
После полутора лет заключения Гоц был выслан на 8 лет под гласный надзор полиции в Средне-Колымск Якутской области. Чиновник Департамента полиции Русинов сказал в разговоре с одним из высылаемых, А. Л. Гаусманом: «О Средне-Колымске мы ничего больше не знаем, как то, что там жить нельзя! Поэтому мы туда и отправляем вас!»
Преступления некоторых ссыльных заключались только в хранении или распространении запрещенной литературы, а то и вовсе во «вредных» знакомствах и «неправильном» образе мыслей.
Московский раввин Минор пытался выяснить у прокурора московской судебной палаты Н. В. Муравьева, за что его сына после двухлетнего тюремного заключения ссылают на 10 лет в Колымск, на что получил ответ: «За вообще вредное влияние на молодежь!»[79].
Отношение к евреям-«крамольникам» было особым. Согласно Положению 1878 года об административной ссылке «государственных преступников из числа евреев» предписывалось ссылать «в наиболее удаленные места Якутской области – Колымский и Верхоянский округа». 10 лет спустя наказания специально для евреев были ужесточены. 22 мая 1888 года был подписан указ, в котором говорилось: «евреев подвергать исключительно ссылке в Восточную Сибирь… Установленный для административной ссылки пятилетний срок в виде временной меры увеличить для евреев до десяти лет». В 1885–1895 годах из 55 ссыльных на Колыме 45 были евреями[80].
По дороге в Средне-Колымск Гоц принял участие в протесте 33 ссыльных против ухудшения условий отправки в места содержания и антисемитских издевательств. Во время подавления протеста 22 марта 1889 года ссыльные оказали вооруженное сопротивление отряду солдат. В ходе столкновения 6 ссыльных, в том числе гимназический товарищ Гоца Соломон Пик и его жена Софья Гуревич, были убиты, 7 ранены. Гоц был ранен в грудь навылет. По приговору Якутского военного суда 7 августа 1889 года были повешены еще трое. Четверо, в том числе Гоц, были приговорены к «бессрочным каторжным работам»[81].
Гоц отбывал наказание в Якутской и Вилюйской каторжных тюрьмах, с июня 1892 года – в Акатуйской каторжной тюрьме и Горном Зерентуе. В 1895 году по манифесту в связи со вступлением на престол императора Николая II каторжные работы были заменены Гоцу ссылкой на поселение в Курган Тобольской губернии. В 1899 году в связи с ухудшением состояния здоровья ему было разрешено поселиться в Одессе (здесь он заведовал местным отделом чайной фирмы «В. Высоцкий и К°»), а в ноябре 1900 года выехать за границу. Здесь он жил сначала в Париже, с 1902 года – в Женеве.
В эмиграции Гоц вместе с известным народническим публицистом Н. С. Русановым и некоторыми другими революционными деятелями издавал журнал «Вестник русской революции», ставший теоретическим органом партии социалистов-революционеров. В первом номере журнала, вышедшем в Париже в 1901 году, Гоц опубликовал статью под выразительным названием «1881–1901». 20 лет назад мальчик Мойше оплакивал убитого народовольцами «царя-освободителя». Теперь политэмигрант Михаил Гоц писал: «титаническая борьба конца 70-х годов, достигшая кульминационной точки 1 марта, может до сих пор дать нам полезные указания, которые… помогут наконец русским социалистам выйти на широкую дорогу решительной борьбы с самодержавием во имя интересов трудящегося большинства».
Гоц принял самое живое участие в создании партии социалистов-революционеров наряду с В. М. Черновым, Г. А. Гершуни и Е. Ф. Азефом
(впоследствии разоблаченным как агент Департамента полиции; Гоцу явно «везло» на провокаторов). В новообразованной партии Гоц – член ЦК и соредактор центрального органа партии газеты «Революционная Россия». По мнению некоторых товарищей по партии, Гоц, собственно, и был ее Центральным комитетом.
По словам одного из лидеров партии эсеров А. А. Аргунова, квартира Гоца в Женеве была «центром жизни»: «Тут была штаб-квартира заграничной организации, тут же был фактически центральный комитет партии»[82]. И. А. Рубанович вспоминал о первом съезде партии эсеров: «вот начинаются выборы в Центральный комитет, по рукам циркулирует неизвестно кем составленный список кандидатов, и во время выборов все, как бараны, подают свои голоса за этих пять намеченных человек. И я говорю: этот Центральный комитет назначается из Ниццы, назначается больным, лежащим человеком, и если сейчас в Финляндии происходят выборы, то это только формальное “быть по сему”»[83].
По свидетельству Б. В. Савинкова, Гоц «имел громадное влияние в ЦК и, в сущности говоря, все то, что принимал М. Г[оц], то одобрялось и ЦК». Гоц знал все детали деятельности Боевой организации (БО) партии эсеров и, по словам того же Савинкова, «влиял на все дела БО во всем. В сущности, ни одно мероприятие БО без одобрения, без разрешения и без ведома Гоца не предпринималось».
Савинков ценил Гоца «более чем кого бы то ни было в партии». В его глазах «Михаил Гоц всегда был и останется самым крупным революционером нашего поколения. Только болезнь помешала ему фактически стать во главе террора и партии»[84].
Фактически Гоц, по-видимому, стоял во главе партии. Болезнь мешала ему принимать непосредственное участие в подготовке терактов, но он играл активную роль в планировании деятельности Боевой организации, в поисках новых боевиков. По словам Чернова, «Гоц с необыкновенной отчетливостью знал всегда, куда и как он идет; сбои и faux pas[85] были ему незнакомы. Он не разбрасывал своей энергии, а концентрировал ее с редкой выдержкой, систематичностью и целеустремленностью… Он спешил жить. Эта лихорадочная спешка не была никогда и даже близко не подходила к ненужной “суетливости”. Но она переливалась через края, как из переполненного сосуда, и его родные, оглушенные стремительностью этой спешки и неспособные ее настоящим образом понять, любовно-насмешливо прозвали его “Миша-торопыга”»[86].
Гоц был представителем Боевой организации партии эсеров за границей. В случае полного провала в России была возложена «экстраординарная функция» восстановления ЦК и боевой организации.
У Гоца обнаружили опухоль спинного мозга. В Берлине была сделана операция – как будто успешная, опухоль удалили, да к тому же она оказалась доброкачественной. Но, видимо, время, отпущенное этому пламенному (без кавычек) революционеру, истекло. «Миша-торопыга» умер 26 августа (8 сентября) 1906 года в возрасте 40 лет.
В статье памяти Гоца старый революционер-народник Леонид Шишко справедливо писал: «То обстоятельство, что Михаил Гоц умер на далекой чужбине, а не на своей родине – в Берлинском хирургическом госпитале, а не на Якутской виселице или не на дворе старой Шлиссельбургской тюрьмы, – составляло лишь совершенно непредвиденную случайность…»[87].
Так закончилась недолгая жизнь самого опасного человека в России, некогда послушного мальчика из добропорядочной еврейской семьи.
Женщины-террористки
24 января 1878 года дочь штабс-капитана Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова и тяжело его ранила. Это был ответ на то, что по приказу Трепова в нарушение закона был высечен политзаключенный. 31 марта того же года Засулич была оправдана судом присяжных. Вердикт присяжных отражал общественные настроения: покушение Засулич было сочтено средством защиты закона и прав личности от произвола. Вера Засулич стала первой, но далеко не последней «женщиной с револьвером» в русском революционном движении.
В Исполнительный комитет «Народной воли» первого состава, насчитывавший 29 человек, входили 10 женщин.
Принцип равенства проводился в жизнь неукоснительно – женщины участвовали в подготовке террористических актов наравне с мужчинами.
Софья Перовская непосредственно руководила подготовкой и осуществлением цареубийства 1 марта 1881 года. Она стала первой женщиной в России, казненной за политическое преступление. Еще одной легендой «Народной воли», наряду с Перовской, была Вера Фигнер, участница почти всех покушений на царя. Пока очаровательная Вера Николаевна была на свободе, власти не решались провести коронацию, опасаясь покушения на Александра III. Когда император получил донесение о ее аресте, он «начертал» на полях: «Наконец попалась!» Фигнер приговорили к смертной казни, замененной по конфирмации вечной каторгой.
Принимая активное участие в организации и подготовке террористических актов, женщины – участницы народнического движения 1870–1880-х годов все же редко были их непосредственными исполнителями. 16 сентября 1882 года в Чите дворянка, ссыльная Мария Кутитонская, придя на прием к губернатору Забайкальской области Л. И. Ильяшевичу, выстрелила ему в живот. Мотивом покушения было ужесточение режима содержания для политзаключенных. Читинским военно-окружным судом она была приговорена к повешению, однако смертная казнь была заменена бессрочными каторжными работами. Умерла она от туберкулеза горла 4 мая 1887 года в тюремной больнице Александровского централа.
Дочь купца 2-й гильдии, член «Народной воли» 20-летняя Мария Калюжная 8 августа 1884 года стреляла в начальника Одесского губернского жандармского управления полковника А. М. Катанского, но не причинила ему вреда. В газете «Народная воля» ранее появилась публикация, что Калюжная, возможно, купила себе свободу той же ценой, что провокатор Сергей Дегаев. Калюжная решила таким способом смыть подозрения (впоследствии «Народная воля» напечатала опровержение). Одесским военно-окружным судом была приговорена к 20 годам каторжных работ. Пыталась покончить с собой в тюремной камере. Заключение отбывала на Карийской каторге. В знак протеста против телесного наказания каторжанки Надежды Сигиды приняла смертельную дозу морфия вместе с некоторыми другими политзаключенными. Умерла 7 ноября 1889 года.
Едва ли не последнюю попытку возродить «Народную волю» и организовать цареубийство предприняла «домашняя учительница» Софья Гинсбург, вернувшаяся в 1888 году из-за границы, где изучала медицину и вращалась в народовольческих эмигрантских кругах. Однако была арестована, приговорена в 1890 году к смертной казни, замененной Александром III на вечную каторгу. В январе следующего года, отбывая заключение в Шлиссельбургской крепости, Гинсбург, раздобыв тупые ножницы якобы для стрижки ногтей, перерезала себе горло.
В эсеровских террористических организациях, вполне в духе народовольческих традиций, активную роль играли женщины. Правда, в отличие от «Народной воли» они редко занимали «руководящие посты», однако их число среди непосредственных исполнителей терактов заметно возросло.
Мотивы участия женщин в освободительном движении конца XIX – начала XX века в общем понятны. К причинам социальным и политическим добавлялись и специфически гендерные – женщины не имели возможности поступать в университеты, их профессиональная карьера была ограничена только сферой преподавания и медицины, и то не в полном объеме. Однако что толкало некоторых женщин браться за бомбы и револьверы? Почему, примкнув к революционному движению, они оказались в прямом смысле слова «на линии огня», ведь были же и другие формы участия в противоправительственной деятельности? Видимо, только социальными причинами объяснить это невозможно.
Объяснение надо искать скорее в сфере психологии, нежели социологии. Хотя некоторые социологические выкладки могут быть, несомненно, полезны для понимания феномена «женского терроризма». Эми Найт проанализировала биографические данные 44 эсеровских террористок, действовавших в составе различных боевых организаций, и пришла к выводу, что их отличают более высокое социальное происхождение и более высокий образовательный уровень, нежели их товарищей-мужчин.
Из 40 террористок, чье социальное происхождение удалось установить, 15 были дворянками или дочерями купцов, 4 происходили из среды разночинцев, 11 – из мещан, одна была дочерью священника и 9 родились в крестьянских семьях[88].
На деле социальный статус многих из них был выше, чем это следовало «по рождению». Крестьянка Анастасия Биценко и дочь солдата Зинаида Коноплянникова получили специальное образование и стали учительницами. Большинство женщин-террористок принадлежали к тому слою русского общества, который принято называть «интеллигенцией». Принадлежность к этому то восхваляемому, то хулимому «ордену» объединяла дочь статского советника Татьяну Леонтьеву, как и дочерей генерала Александру и Екатерину Измайлович, с крестьянскими и солдатскими дочками.
В «Памятной книжке социалиста-революционера» в 1914 году были приведены сведения об исполнителях террористических актов, осуществленных эсерами с 1902 по 1911 год. 20 из 27 женщин, принимавших участие в этих терактах, отнесены составителем к «интеллигенткам». Для сравнения: из 131 террориста-мужчины, упомянутых в этой книжке, 95 были рабочими и крестьянами по роду занятий. Высок был и образовательный уровень террористок: 11 имели высшее образование, 23 – среднее, еще 6 – домашнее и только 3 – начальное; одна назвала себя самоучкой. Среди террористок было 9 учительниц, 8 студенток и лишь 4 неквалифицированных рабочих[89]. Их средний возраст в 1906 году составлял 22 года.
Среди эсеровских террористок преобладали русские (22) и еврейки (13). Высокую долю – почти треть – евреек среди женщин-террористок нельзя объяснить только активным участием евреев в русском революционном движении. Доля террористок-евреек существенно превышала общую долю евреев в ПСР. Резонным выглядит предположение, что для еврейских женщин, роль которых в семье была жестко регламентирована, разрыв с религиозными и семейными традициями требовал гораздо больших усилий, чем для мужчин, и происходил на более глубоком уровне. Возможно поэтому, ступив на путь революционной борьбы, они выбирали ее самые крайние формы, предполагавшие, среди прочего, готовность к самопожертвованию и тотальному разрыву с обществом.
Возможно также, что высокий социальный статус и образовательный уровень женщин, вступивших на путь революционной борьбы, подталкивали их выполнить один из заветов П. Л. Лаврова – «вернуть долг народу», посвятив себя делу его освобождения в самой опасной сфере.
Участие в революционной борьбе – во имя равенства и справедливости – предполагало принесение в жертву личного счастья и личных интересов.
Где жертва могла быть большей, нежели в террористической борьбе, когда на кон ставилась сама жизнь? Историки уже обращали внимание на религиозные основы психологии революционеров-народников и их преемников – эсеров. Изменился объект, но не изменилась структура религиозного чувства. Место Бога занял народ. Религиозный (или квазирелигиозный) момент в особенности прослеживается в психологии террористов. Люди, борющиеся за царство справедливости, прибегают к убийствам, причем зачастую лично ни в чем не повинных, а то и просто случайных людей. Оправданием этому может служить лишь то, что они являются искупительной жертвой. Так же как в жертву приносит нередко свою жизнь и сам террорист.
По словам «партийного кантианца», члена БО В. М. Зензинова, «вопрос о терроре был самым страшным, трагическим, мучительным. Как оправдать убийство и можно ли вообще его оправдать? Убийство при всех условиях остается убийством. Мы идем на него, потому что правительство не дает нам никакой возможности проводить мирно нашу политическую программу, имеющую целью благо страны и народа. Но разве этим можно его оправдать? Единственное, что может его до некоторой степени если не оправдать, то субъективно искупить, – это принесение при этом в жертву своей собственной жизни.
С морально-философской точки зрения акт убийства должен быть одновременно и актом самопожертвования»[90].
Германский историк Манфред Хилдермейер справедливо замечает, что в эсеровских декларациях террористические акты получали дополнительное оправдание при помощи моральных и этических аргументов. «Это демонстрировало примечательный иррационализм и почти псевдорелигиозное преклонение перед “героями-мстителями”… Убийства объяснялись не политическими причинами, а “ненавистью”, “духом самопожертвования” и “чувством чести”. Использование бомб провозглашалось “святым делом”». На террористов распространялась особая аура, ставившая их выше обычных членов партии, как их удачно называет Хилдермейер, «гражданских членов партии»[91]. Ведь террористы должны были быть готовы отдать жизнь за дело революции.
У многих женщин-террористок жертвенные мотивы прослеживаются особенно отчетливо.
Член БО Мария Беневская, верующая христианка, изготовлявшая бомбы и пострадавшая при случайном взрыве, находила оправдание своей деятельности скорее в Библии, нежели в партийных программах. Евстолия Рогозинникова, застрелившая начальника Главного тюремного управления А. М. Максимовского, писала перед казнью, что она вступила на путь терроризма из чувства долга и любви к людям. Дора Бриллиант рвалась сама выйти с бомбой на Плеве или великого князя Сергея Александровича; а ведь и в том, и в другом случае гибель была практически неизбежной.
Характерно отношение к моральной стороне терроризма революционеров двух поколений – народовольцев и эсеров. Легендарная Вера Фигнер пережила 20-летнее заключение в Шлиссельбурге, вышла на поселение и в конце концов перебралась за границу, где сблизилась с эсерами. «На поклон» к ней приехал Борис Савинков. Фигнер и Савинков, по инициативе последнего, вели дискуссии о ценности жизни, об ответственности за убийство и самопожертвовании, о сходстве и различии в подходе к этим проблемам народовольцев и эсеров. Фигнер эти проблемы казались надуманными. По ее мнению, у народовольца, «определившего себя», не было внутренней борьбы: «Если берешь чужую жизнь – отдавай и свою легко и свободно…
Мы о ценности жизни не рассуждали, никогда не говорили о ней, а шли отдавать ее, или всегда были готовы отдать, как-то просто, без всякой оценки того, что отдаем или готовы отдать».
В ее мемуарной книге, где воспроизведены разговоры с Савинковым, содержится откровенный пассаж, многое объясняющий в психологии и логике не только террористов, но и революционеров вообще: «Повышенная чувствительность к политической и экономической обстановке затушевывала личное, и индивидуальная жизнь была такой несоизмеримо малой величиной в сравнении с жизнью народа, со всеми ее тяготами для него, что как-то не думалось о своем». Остается добавить – о чужом тем более. Т. е. для народовольцев просто не существовало проблемы абсолютной ценности жизни. Рассуждения Савинкова о тяжелом душевном состоянии человека, решающегося на «жестокое дело отнятия человеческой жизни» казались ей надуманными, а слова – фальшивыми[92].
Вовсе не задавалась нравственными проблемами, связанными с терроризмом, и другая прославленная революционерка 1870-х, «бабушка русской революции» Екатерина Брешковская, вошедшая в руководство ПСР. В 1905 году она писала, что партия, в соответствии с духом и смыслом своей программы, обязана насаждать среди крестьянства политический террор, воспитывающий «необходимый дух борьбы и умение защитить себя от сильного и непримиримого противника»[93].
Некоторая оголтелость старой народницы шокировала даже такого последовательного сторонника терроризма и одного из главных его идеологов, как лидер ПСР Виктор Чернов. По его словам, «бабушка» «в это время готова была каждому человеку дать револьвер и послать стрелять кого угодно, начиная от рядового помещика и кончая царем»[94]. Это на самом деле вполне соответствовало «линии партии». Летом 1905 года в одной из передовиц «Революционной России» было провозглашено, что в разгар гражданской войны партия будет уважать личную безопасность лишь тех людей, которые сохраняют нейтралитет в борьбе правительства и революционеров. «Свинцовая пуля» обещалась теперь не только «столпам» правительства, но и «мелким сошкам»[95].
Мотив самопожертвования, сопровождавший террористические акты, привел американских историков Эми Найт и Анну Гейфман к заключению, что, возможно, многие террористы имели психические отклонения и их участие в террористической борьбе объяснялось тягой к смерти. Не решаясь покончить самоубийством, в том числе и по религиозным мотивам: ведь христианство расценивает самоубийство как грех, они нашли для себя такой нестандартный способ рассчитаться с жизнью, при этом громко хлопнув дверью. Найт пишет, что
«склонность к суициду была частью террористической ментальности, террористический акт был часто актом самоубийства»[96].
Особые отношения со смертью отмечены у многих террористов обоего пола. Известный философ и публицист Федор Степун, близко общавшийся с Б. В. Савинковым в 1917 году, вспоминал: «…оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти. Я знаю, какую я говорю ответственную вещь, и тем не менее не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней, метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти»[97].
Приговоренная к смерти Анна Распутина (мать двух девочек), член Летучего боевого отряда Северной области, говорила, что обвинитель в суде, характеризуя их группу, напал на верную мысль, но неточно ее выразил. Он сказал, что «в этих людях убит инстинкт жизни и поэтому они не дорожат жизнью других»; это не так, заметила Распутина, «у нас убит инстинкт смерти, подобно тому, как убит он у храброго офицера, идущего в бой». Возможно, правы были и прокурор, и террористка. Распутина принадлежала к тем «семи повешенным», которым посвятил свой известный рассказ Леонид Андреев. Среди казненных 17 февраля 1908 года, кроме Распутиной, были еще две женщины – Лидия Стуре и «неизвестная под кличками Казанская и Кися» – Елизавета Лебедева. Смотритель арестантских помещений Петропавловской крепости полковник Г. А. Иванишин отметил у всех «поразительную бодрость духа»[98].
По свидетельству современника, застрелившая генерала Г. А. Мина в 1906 году Зинаида Конопляникова «шла на смерть, как на праздник». Евстолия Рогозинникова, застрелившая в 1907 году начальника Главного тюремного управления А. М. Максимовского, время от времени оглашала зал судебного заседания взрывами смеха. А ведь дело шло к виселице – и ею действительно закончилось. В то же время делать какие-либо выводы о психической неадекватности террористов надо с крайней осторожностью.
Коноплянникова стала второй женщиной, после Софьи Перовской, казненной за политическое преступление. Поскольку на протяжении четверти века смертная казнь по отношению к женщинам не применялась, идя на теракт, она могла скорее рассчитывать на снисхождение, нежели на виселицу. Ее отказ подать прошение о помиловании и хладнокровное поведение во время казни: что это – отклонение от нормы или точное следование сформулированной Черновым партийной установке «умереть с радостным сознанием, что не напрасно пожертвовали жизнью»?
Мария Спиридонова пыталась застрелиться сразу после покушения на Г. Н. Луженовского, призывала охрану расстрелять ее, стремилась разбить себе голову во время конвоирования из Борисоглебска в Тамбов. Однако свидетельствует ли это о склонности к суициду или о попытке избавиться от пыток и издевательств, которые не замедлили последовать?
И все же самоубийства среди террористок были чересчур частым явлением: покончили с собой Рашель Лурье, Софья Хренкова, по непроверенным данным – Лидия Руднева. Несомненно, что многие террористки не отличались устойчивой психикой. Другой вопрос – была ли их психическая нестабильность причиной прихода в террор или следствием жизни в постоянном нервном напряжении, в ряде случаев тюремного заключения?
Уровень душевных заболеваний среди террористок был очень высок. Психически заболели и умерли после заключения Дора Бриллиант и Татьяна Леонтьева. Умело изображали из себя сумасшедших, будучи в заключении еще до совершения терактов, Рогозинникова и Руднева. Врачи им поверили.
Было ли дело только в актерских способностях?
Суицидальные мотивы чувствовались в поведении немалого числа террористов. Зензинов не случайно счел необходимым подчеркнуть: «Террористический акт есть акт, прямо противоположный самоубийству, – это, наоборот,
Крайне щекотливым с точки зрения морали моментом было определение «мишеней» террористов. Ведь террористический акт был убийством человека, чья личная вина не была установлена никаким судом. По словам Чернова, «мишени террористических ударов партии были почти всегда, так сказать, самоочевидны. Весь смысл террора был в том, что он как бы выполнял неписаные, но бесспорные приговоры народной и общественной совести».
Произвол был возведен революционерами в норму задолго до захвата власти одной из революционных фракций. Надо было очень далеко уйти от банальных представлений о нравственности, чтобы провозглашать убийство великим подвигом, а убийцу – какими бы мотивами он ни руководствовался – национальным героем.
Своеобразие российской ситуации состояло в том, что террористов считали героями не только их товарищи-революционеры, но и довольно широкие слои общества.
Общепризнанной героиней стала «эсеровская богородица» Мария Спиридонова. А ведь все имели возможность читать ее разошедшееся в десятках тысяч экземпляров письмо, в котором она рассказывала не только об издевательствах над нею, но и о том, как она хладнокровно, меняя позицию, расстреливала мечущегося по платформе Луженовского, всадив в него в конечном счете пять пуль. Всего, с удовлетворением писала она, нанесено пять ран: «две в живот, две в грудь и одна в руку»[100].
Революционное насилие казалось значительной части общества единственным способом противостоять произволу властей.
Ни власть, ни ее противники не нашли выхода из этого политического и нравственного тупика; впрочем, они его не очень-то искали, уповая на уничтожение противостоящей стороны. Спираль насилия продолжала раскручиваться; победителей в этой схватке не оказалось.
Теракты, совершенные женщинами – участницами эсеровских боевых организаций
1903, 27 мая – Ф. М. Фрумкина, будучи арестована в Киеве по делу о постановке типографии, во время допроса пыталась ножом перерезать горло начальнику Киевского жандармского управления генералу В. Д. Новицкому, но лишь оцарапала ему шею. Была приговорена к 11,5 годам каторги. В 1906-м вышла на поселение; бежала. 28 февраля 1907-го была арестована в Москве в Большом театре с револьвером в руках по обвинению в покушении на московского градоначальника А. А. Рейнбота. В Московской пересыльной тюрьме, раздобыв браунинг, стреляла в помощника начальника тюрьмы и ранила его в руку. Казнена 1 июля 1907‑го.
Фрумкина Фрума Мордуховна (1873–1907), из мещан, акушерка, член ПСР.
1905, 29 октября – Л. П. Езерская (боевая дружина) тяжело ранила могилевского губернатора Н. М. Клингенберга, дважды выстрелив в него из браунинга. Осуждена на 13,5 года каторги.
Езерская (урожд. Казанович) Лидия Павловна (1866–1915), дворянка, зубной врач; имела свой зубоврачебный кабинет в Петербурге (с 1900-го), затем в Москве (с 1904-го). Кабинет служил местом явок для революционеров. В 1904-м арестована по делу группы, готовившей покушение на В. К. Плеве. Приговорена к 1 году 3 месяцам тюрьмы, амнистирована по Манифесту 17 октября 1905-го. Свой «срок» за покушение на Клингенберга до конца не отбыла, но вышла на поселение уже «в последнем градусе» чахотки.
1905, 22 ноября – А. А. Биценко (Летучий боевой отряд) застрелила в Саратове генерал-адъютанта В. В. Сахарова, усмирявшего аграрные беспорядки в Саратовской губернии. Приговорена к смертной казни, замененной вечной каторгой.
Биценко (урожд. Камористая) Анастасия Алексеевна (1875–1938), из крестьян, учительница. В 1902–1903-м член комитета ПСР в Смоленске, в 1903–1904-м – в Петербурге, в 1905-м – в Москве. В 1917-м, после раскола ПСР, член ЦК партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР). Депутат ВЦИК, в 1918-м товарищ председателя Совнаркома Москвы и Московской области; к выступлению своих товарищей по партии против политики большевиков 6 июля 1918-го отнеслась отрицательно. В ноябре 1918-го вступила в РКП(б). Работала в кооперации, затем на советской и партийной работе. В феврале 1938-го арестована и 16 июня того же года расстреляна по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР за «участие в контрреволюционной террористической организации».
1906, 1 января – М. М. Школьник вместе со своим гражданским мужем А. А. Шпайзманом покушалась на черниговского губернатора А. А. Хвостова. Хвостов был тяжело ранен взрывом бомбы, брошенной Школьник; бомба Шпайзмана не взорвалась. Террористы были приговорены к смертной казни. Шпайзман повешен, Школьник смертная казнь была заменена бессрочной каторгой.
Школьник Мария Марковна (1882–1955), из мещан, родилась в семье евреев-земледельцев; работница, член Бунда, затем примкнула к ПСР, вошла в БО, участвовала в подготовке покушения на киевского генерал-губернатора Н. В. Клейгельса. В 1911-м бежала из иркутской тюремной больницы, выехала за границу; сначала жила в Италии и Франции, с 1913-м в США, где вышла замуж и родила дочь. В 1917-м вернулась в Россию, жила и работала в Сибири. В 1918-м после прихода к власти А. В. Колчака уехала в США. В 1924-м вместе с семьей вернулась на родину. Работала в детских учреждениях. В 1927-м вступила в ВКП(б), с 1947 персональный пенсионер.
1906, 14 января – А. А. Измайлович стреляла в минского полицмейстера Д. Д. Норова. Промахнулась. Приговорена к смертной казни, замененной 20 годами каторги. Измайлович Александра Адольфовна (1878–1941), дворянка, дочь генерала; в ПСР с 1901-го, член Летучего боевого отряда Северо-Западной области. В 1917‑м, после раскола ПСР, член ЦК ПЛСР. Активно участвовала в Октябрьской революции. С декабря 1917-го член Президиума ВЦИК. Критиковала политику большевиков; в левоэсеровском выступлении 6 июля 1918 года не участвовала, но была арестована; вскоре освобождена. С 1919-го неоднократно подвергалась арестам и ссылкам. В 1937-м приговорена к 10 годам лишения свободы по обвинению в принадлежности к террористической организации. Отбывала заключение в Орловском централе; при подходе германских войск к Орлу 11 сентября 1941 года расстреляна вместе с другими политзаключенными по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.
1906, 16 января – М. А. Спиридонова (боевая дружина), по решению тамбовского комитета партии эсеров смертельно ранила губернского советника Г. Н. Луженовского. Приговорена к смертной казни, замененной 20 годами каторги.
Спиридонова Мария Александровна (1884–1941), из дворян; до теракта работала конторщицей. В 1917-м лидер ПЛСР, почетный председатель ее учредительного съезда. Баллотировалась от левых эсеров и большевиков на пост председателя Учредительного собрания; одобрила его роспуск. От поддержки политики большевиков перешла с весны 1918‑го к ее критике. Играла ведущую роль в антибольшевистском выступлении 6 июля 1918 года. С 1918‑го неоднократно подвергалась арестам и ссылкам. В 1937-м арестована, в январе 1938‑го приговорена к 25 годам тюремного заключения. Отбывала заключение в Орловском централе. 11 сентября 1941 года, при подходе германских войск к Орлу, расстреляна вместе с другими политзаключенными, в числе которых был ее муж И. А. Майоров, по заочному приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.
Поделиться книгой: