Помоги проекту - поделись книгой:
Так в России был совершен первый «успешный» террористический акт. Мотив убийства – разногласия Иванова с организатором «Народной расправы» Сергеем Геннадиевичем Нечаевым. Одной из причин, «усиливших раздор между ними, – говорил на суде Кузнецов, – было приказание Нечаева… о том, чтобы Иванов наклеивал прокламации в столовых слушателей академии и библиотек. Иванов сказал, что после этого кухмистерские закроются и тогда негде будет обедать. Я в этом отношении стоял за него; тогда кто-то заявил, кажется, Нечаев, что этот вопрос должен идти на обсуждение комитета, Иванов, имея уже случай заметить, что комитет всегда решает спор в пользу Нечаева, отказался. Это сильно рассердило Нечаева»[61].
Еще бы! Иванов затронул опасную тему. Ведь «комитет» и состоял из одного Нечаева. Этот мистификатор, явившись весной 1869 году за границу, сумел убедить Михаила Бакунина и Николая Огарева, что он посланец новой, многочисленной и активной когорты русских революционеров. Издав при помощи эмигрантов ряд ультрареволюционных прокламаций и заручившись бакунинским мандатом (за номером 2771!), что он является представителем «Всемирного революционного союза», Нечаев вернулся в Россию в сентябре 1869 года, как «право имеющий». Еще бы: его мандат был подписан Михаилом Бакуниным, одним из самых известных революционеров мира, а на печати было выгравировано: «Европейский Революционный Союз. Главный Комитет». Никакого Европейского революционного союза, так же как, впрочем, всемирного, не существовало, а Главным комитетом можно было счесть разве что Бакунина, Огарева и Нечаева, развернувших в 1869–1870 годах пропагандистскую кампанию и рассылавших ультрареволюционные прокламации нередко по случайным адресам.
В Москве Нечаев начал формировать «пятерки», составившие костяк «Народной расправы», преимущественно из студентов Петровской земледельческой академии. И тут на его пути оказался Иванов… Однако для Нечаева «устранение» Иванова было не только способом «наведения порядка» в организации. Это было осуществление на практике принципов, которые он считал обязательными для революционера.
25 ноября труп, обнаруженный местными крестьянами в пруду, был опознан студентами академии. 26 ноября при обыске в квартире Успенского, произведенном по другому поводу, были обнаружены бумаги, указывавшие на причастность хозяина к «Народной расправе». Начались аресты, и полиция быстро установила участников организации и непосредственных убийц Иванова. Нечаев успел бежать за границу. «Катехизис революционера»
При обыске у Успенского была изъята, среди прочего, «печатная, в 16-ю долю листа книжка на иностранном языке, как бы на итальянском». Ее даже отправили сначала в Министерство иностранных дел для перевода. Однако оказалось, что это шифр. В записной книжке Кузнецова нашли к нему ключ, и вниманию изумленной публики был предложен текст «Катехизиса революционера» Нечаева, ставшего одним из самых знаменитых революционных «манифестов». В дни процесса нечаевцев (1871) власти напечатали «Катехизис…» в «Правительственном вестнике», рассчитывая (не без оснований) использовать его для дискредитации революционеров. Сам Бакунин в письме к Нечаеву впоследствии назвал его творение «катехизисом абреков»[62].
Заново расшифрованный и уточненный текст «Катехизиса…» историк Алексей Шилов опубликовал в 1924 году в журнале «Борьба классов». С тех пор, вплоть до 1990-х годов, в России он полностью не переиздавался. Почему? Думаю, большевики опасались нежелательных ассоциаций. В 1920-е годы «родства» с Нечаевым они еще не стеснялись. Один историк, к примеру, писал: «Нечаев в истории нашего движения применил именно те приемы тактической борьбы, которые нашли более широкое и глубокое воплощение в движении русского большевизма, боровшегося одинаково как со своими классовыми врагами, так и со своими политическими противниками – меньшевиками и эсерами»[63].
Впоследствии от этого «предтечи» всячески открещивались, объявляли «нечаевщину» случайным явлением в русском революционном движении или же вовсе стремились о ней не упоминать. Впрочем, судите сами. Ниже приводится полный текст «Катехизиса революционера».
«Катехизис революционера»
Отношение революционера к самому себе
§ 1. Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией.
§ 2. Он в глубине своего существа не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить.
§ 3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого, и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна – наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.
§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ее побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему.
§ 5.
Революционер – человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады.
Между ними и им существует или тайная, или явная, но непрерывная и непримиримая война не на жизнь, а на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.
§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение – успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель – беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению.
§ 7.
Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение.
Она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционерная страсть, став в нем обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчетом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции.
Отношение революционера к товарищам по революции
§ 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революционным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции.
§ 9. О солидарности революционеров и говорить нечего. В ней вся сила революционного дела. Товарищи-революционеры, стоящие на одинаковой степени революционного понимания и страсти, должны по возможности обсуждать все крупные дела вместе и решать их единодушно. В исполнении таким образом решенного плана каждый должен рассчитывать по возможности на себя. В выполнении ряда разрушительных действии каждый должен делать сам и прибегать к совету и помощи товарищей только тогда, когда это для успеха необходимо.
§ 10. У каждого товарища должно быть под рукой несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может.
§ 11. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем, с одной стороны, а с другой – трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.
Отношение революционера к обществу
§ 12. Принятие нового члена, заявившего о себе не на словах, а на деле, в товарищество не может быть решено иначе как единодушно.
§ 13.
Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире.
Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-нибудь человека, принадлежащего к этому миру, в котором всё и все должны быть ему ненавистны.
Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.
§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может, и даже часто должен жить в обществе, притворясь совсем не тем, что он есть. Революционеры должны проникнуть всюду, во все сле (так в тексте, вероятно, «слои».
§ 15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория – неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так, чтобы предыдущие нумера убрались прежде последующих.
§ 16. При составлении такого списка и для установления вышереченого порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе.
Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти… полезными, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Итак, прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, и такие, внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергических деятелей, потрясти его силу.
§ 17. Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.
§ 18. К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов или личностей, не отличающихся ни особенным умом и энергиею, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием и силою. Надо их эксплуатировать всевозможными манерами и путями: опутать их, сбить их с толку и, овладев по возможности их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Их власть, связи, богатство и сила сделаются, таким образом, неистощимой сокровищницей и сильной помощью для разных революционных предприятий.
§ 19. Четвертая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их в руки, овладеть всеми их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так, чтоб возврат был для них невозможен, и их руками и мутить государство.
§ 20. Пятая категория – доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге.
Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.
§ 21. Шестая и важная категория – женщины, которых должно разделить на три главных разряда.
Одни – пустые, обессмысленные и бездушные, которыми можно пользоваться, как третьею и четвертою категориею мужчин.
Другие – горячие, преданные, способные, но не наши, потому что не доработались еще до настоящего бесфразного и фактического революционного понимания. Их должно употреблять как мужчин пятой категории.
Наконец, женщины совсем наши, то есть вполне посвященные и принявшие всецело нашу программу. Они нам товарищи. Мы должны смотреть на них как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно.
Отношение товарищества к народу
§ 22. У товарищества ведь (так в тексте; следует читать: «нет». –
§ 23. Под революциею народною товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образцу – движение, которое, всегда останавливаясь перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации нравственности, до сих пор ограничивалось везде низвержением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.
§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация, без сомнения, вырабатывается из народного движения и жизни. Но это дело будущих поколении. Наше дело – страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.
§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гильдейского мира и против кулака-мироеда.
Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.
§ 26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу – вот вся наша организация, конспирация, задача[64].
Кем был автор «Катехизиса…» и какова его дальнейшая судьба? Родился Сергей Геннадиевич Нечаев в 1847 году в селе Иваново-Вознесенское Владимирской губернии. По рождению мещанин, внук крепостного крестьянина. С раннего детства работал. Рассказывал, что освоил самоучкой 6 классов гимназии. В 18-летнем возрасте переселился в Москву, пытался сдать экзамен на звание народного учителя, но неудачно. В 1866 году выдержал этот экзамен в Петербурге и получил место учителя в церковно-приходской школе. С сентября 1868-го посещал в качестве вольнослушателя Петербургский университет. И в Москве, и особенно в Петербурге, вращался в кружках радикалов, штудировал нелегальную литературу. По воспоминаниям одного из них, Нечаев «с жадностью» выслушивал рассказы о «каракозовцах». Зимой 1868/69 года принимал участие в студенческих волнениях, вместе с П. Н. Ткачевым был в числе их лидеров. Привлек внимание полиции. Распустив слух о своем аресте и бегстве из Петропавловской крепости, скрылся за границу, чтобы вернуться оттуда в сентябре 1869 года.
Вторая эмиграция, арест и суд
15 декабря 1869 года Нечаев вновь скрывается за границей. Активно занимается издательской деятельностью за счет средств так называемого Бахметьевского фонда, который находился в распоряжении А. И. Герцена, а затем был передан Огареву. Среди прочего издал второй номер журнала «Народная расправа». В программной статье «Главные основы будущего общественного строя» писал о коммунизме как о строе, при котором господствует принцип «производить для общества как можно более и потреблять как можно меньше». Труд обязателен под угрозой смерти, а всеми делами распоряжается никому не подотчетный и никому не известный комитет, принудительно регламентирующий все человеческие отношения в обществе. В 1870 году Нечаев пробовал возобновить вместе с Огаревым издание «Колокола», но не слишком удачно – вышло всего шесть номеров. Сватался к дочери Герцена Наталье, но получил отказ.
Нечаев и в эмиграции пытался применять методы шантажа и угроз для достижения своих целей, в том числе по отношению к Бакунину. Постепенно он оказался в изоляции. Отвергнутый всеми, Нечаев скитался по Европе, скрываясь от преследований царского правительства, но 14 августа 1872 года был арестован в Цюрихе и выдан Швейцарией русскому правительству как уголовный преступник.
Верность изложенным в «Катехизисе» принципам Нечаев доказал не только убийством Иванова. На суде, состоявшемся 8 января 1873 года, он вел себя мужественно, а на приговор – 20 лет каторжных работ – ответил возгласом: «Да здравствует Земский собор! Долой деспотизм!» По личному распоряжению Александра II вместо отправки в Сибирь Нечаева «навсегда» (это слово было подчеркнуто царем) заключили в Петропавловскую крепость[65].
Одиночка не сломила Нечаева. Он занимался самообразованием, писал статьи и даже роман «Жоржетта».
Самое поразительное, что Нечаеву удалось распропагандировать охрану, которой было запрещено с ним разговаривать, и лишь случайно это обстоятельство стало известно начальству.
Тогда режим по отношению к нему был ужесточен, и 21 ноября 1882 года, ровно 13 лет спустя после убийства Иванова, в 35-летнем возрасте Нечаев умер «от общей водянки, осложненной цинготною болезнью».
Ничего «демонического» в Нечаеве с виду не было. Вот как описывал его внешность корреспондент «Московских ведомостей», присутствовавший на процессе: «Обвиняемому 25 лет, роста он небольшого. Фигура его пред двумя рослыми и здоровыми жандармами кажется совсем тщедушною… Наружность его не представляет ничего замечательного – такие лица попадаются довольно часто среди франтоватых мещан. Довольно густые, но не длинные каштановые волосы зачесаны назад; узенькие, глубоко провалившиеся глаза с бегающими зрачками, тоненькие усики с просветом под носом и подкрученными концами, жиденькая бородка, расходящаяся по щекам еще более жиденькими баками. И усики и бородка светлее волос на голове. Профиль правильный, но широкий лоб и скуластость делают облик лица квадратным и дают ему вульгарный вид»[66].
Александра Успенская (сестра Веры Засулич), муж которой оказался на каторге «благодаря» Нечаеву, писала об авторе «Катехизиса…»: он «был простым русским парнем, с виду похожим на рабочего, несколько пообтесанного городской жизнью. Говорил он по-владимирски на “о”, совсем просто, нисколько не выдвигая себя, любил шутить и добродушно смеяться»[67].
Откуда же в голове у «простого русского парня» взялись людоедские идеи, оформившиеся в 26 параграфов «Катехизиса…»?
Возможно, ближе других к психологии Нечаева подошел чиновник III Отделения, составивший записку о написанных в крепости произведениях Нечаева: «Вообще говоря, нельзя назвать автора личностью дюжинной. Всюду сквозит крайняя недостаточность его первоначального образования, но видны изумительная настойчивость и сила воли в той массе сведений, которые он приобрел впоследствии. Эти сведения, это напряжение сил развили в нем в высшей степени все достоинства самоучки: энергию, привычку рассчитывать на себя, полное обладание тем, что он знает, обаятельное действие на тех, кто с той же точкой отправления не могли столько сделать. Но в то же время развились в нем и все недостатки самоучки: подозрительность, презрение, ненависть и вражда ко всему, что выше по состоянию, общественному положению, даже по образованности…»[68].
Нечаевская традиция – физического истребления или запугивания «особенно вредных» лиц, беспрекословного подчинения низов революционному начальству
(не случайно одним из его первых биографов Нечаев был назван «неумолимым судьей в деле нарушения партийной дисциплины»[69]),
наконец, оправдания любого аморализма, если он служит интересам революции, прослеживается на протяжении всей последующей истории русского революционного движения.
Терроризм и заговорщичество стали его неотъемлемой частью, а нравственные основы, заложенные декабристами и Герценом, все больше размывались.
«Нечаевщина» вызвала аллергию у русских революционеров к терроризму и заговорщичеству почти на десять лет. Однако она оказалась отнюдь не случайным и преходящим явлением. Вполне справедливо писал Б. П. Козьмин, что «необходимо отказаться от оценки нечаевского дела как какого-то “во всех отношениях монстра” (выражение Н. К. Михайловского), как случайного эпизода, стоящего изолированно в истории нашего революционного движения, не связанного ни с его прошлым, ни с его будущим. Другими словами, необходимо дать себе отчет в том, что нечаевское дело, с одной стороны, органически связано с революционным движением предшествующих лет, а с другой – предвосхищает в некоторых отношениях ту постановку революционного дела, какую оно получило в следующее десятилетие»[70].
Полвека спустя после создания «Катехизиса…» революционер, гораздо более удачливый, чем Нечаев, выступая перед «коммунистической молодежью», произнес фразу, которую вполне можно представить в качестве § 27 «Катехизиса революционера»: «Нравственность – это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов»[71]. Надо ли уточнять, что духовного сына Нечаева звали Владимиром Ульяновым?
Михаил Гоц: от еврейского детства к Боевой организации
Вначале ХХ столетия Департамент полиции считал Михаила (Мойше) Гоца самым опасным человеком в России. Для этого были веские причины – Гоц был одним из основателей партии эсеров, представителем за границей ее Боевой организации, главным «спонсором» партии и ее террористической деятельности. К этому полупарализованному человеку, прикованному к постели в его квартире в Париже, сходились нити партийной пропаганды и партийного террора. В случае разгрома эсеровских организаций в России на него была возложена функция восстановления ЦК партии и Боевой организации.
Вряд ли дед Михаила Гоца, «чайный король» Вульф Высоцкий, которому очень нравилось слушать, как его любимый внук распевает еврейские молитвы на мотивы синагогального хора, мог вообразить, какую карьеру сделает его любимец.
Каким образом мальчик из «хорошей еврейской семьи» стал одним из самых опасных русских революционеров?
Понять это помогают мемуары Михаила Гоца, написанные им в середине 1890-х годов. Медленное чтение этого замечательного текста позволяет не только многое понять в биографии самого Гоца, но и в истории его поколения, немало представителей которого разорвали связь с еврейством, предпочтя борьбу за счастье русского крестьянства, а то и всего человечества. Воспоминания Гоца воспроизводят, среди прочего, картину разложения традиционного уклада еврейской жизни.
Текст, вышедший из-под пера Михаила Гоца, я называю замечательным вовсе не потому, что он отличается какими-то особыми литературными достоинствами. Скорее наоборот: нечастые яркие страницы соседствуют с многословными, заполненными банальными оборотами и не самыми глубокими мыслями. Дело не в этом: Гоц как будто не собирался писать «роман воспитания» еврейского юноши в Москве последней трети XIX века. На деле у него получилось нечто похожее именно на это[72].
Семейство Гоцев перебралось в Москву из Ковенской губернии в конце 1860-х годов. Сначала в Первопрестольную переехал отец, «чтобы поступить приказчиком к дедушке (по матери), начавшему разживаться чайной торговлею, которая тогда, по новости, приносила сумасшедшие барыши». Семья поначалу жила крайне бедно, причем дед «мало склонен был употреблять свои к тому времени уже большие средства» на нужды ближайших родственников. Отец неоднократно рассказывал, «как он валялся в ногах у дедушки, умоляя его дать 100 р. за визит знаменитого московского доктора» к матери Михаила, находившейся при смерти.
Отец Михаила славился смолоду своей ученостью и ничто не предвещало в нем будущего купца. Поначалу он тяготился своими обязанностями в фирме не очень горячо любимого тестя. Вот типичная картинка утра в семействе Гоцев, находящемся уже не на нижних, но еще и не на средних ступенях социальной лестницы московского еврейства:
«Раннее зимнее утро. В столовой пред уныло пыхтящим самоваром и тускло мигающей сальной свечой, слабо освещающей холодную, пустую комнату, сидит отец в стареньком шлафроке, служившем ему много лет, весь погрузившись в толстый еврейский фолиант… В то время он еще не превратился в крупного коммерсанта, усвоившего многое дурное из своего круга… Молодые годы не предвещали в нем будущего купца. Один из тех бедных еврейских юношей прежних лет, которые своими способностями и ранним пониманием сложных вопросов талмудистики выделяются в общине и предназначаются к раввинскому званию, он был отправлен своим отцом-шинкарем маленького городка в знаменитый “ешибот” (высшее духовное училище). Может быть, к этому побуждало его и смутное семейное предание, что из среды нашего семейства вышло много знаменитых раввинов, что один из них своим прозванием дал нашу фамилию (gaon zedek – “святой мудрец” – из начальных букв. –
В те времена молодые «ученые» высоко ценились еврейскими богатеями. Слух о больших талантах отца распространился по всей округе, результатом чего была женитьба отца на дочери одного из таких богатеев.
И вот под давлением нужды ученый обратился в приказчика. Погибли мечты только что начавшего развиваться ума. А время было горячее, начало 60-х годов, когда в богом обиженные уголки еврейских местечек пробивала себе дорогу человеческая мысль. Бедный “ешиботник”, вечно торчащий за убийственной схоластикой талмудистов, ставивший себе высшей целью – наизусть знать увесистые томы Талмуда, да еще так, чтобы помнить, на какой странице какая фраза, задумывался временами о другом».
«Другое» – это была мечта о Берлинском университете, куда, по слухам, добрался-таки один из местечковых талмудистов, но куда так и не было суждено поступить Гоцу-старшему. Мечты об ученой карьере и интерес к тонкостям еврейской религии и философии довольно долго не оставляли отца будущего революционера. В первые годы в Москве «он еще стремился урвать свободную минуту для чтения, но торговое торжище оставляло ему для этого только раннее утро. Неизменно садился он по утрам за казуистику Талмуда, который многосторонностью предлагаемых им знаний и искусств может служить огромнейшей энциклопедией, или за популярные книги новейшего происхождения на еврейском языке. Сюда сложил он остатки своей пытливости. Но, видно, источник был сильно засоренный и плохо удовлетворял свежий ум. Мало-помалу возраставший торговый успех захватывал все его силы, и теоретический интерес заглох».
Михаил Гоц, как и полагалось, был определен в хедер – начальную еврейскую школу. Его воспоминания об этом учебном заведении довольно типичные и крайне отрицательные:
«Низкая, грязная комнатка наполнена дымом-угаром из рядом находящейся кухни, где шумно возятся грязные еврейки. Смешанный запах сырости, гнили, табаку и испарений десятка человеческих существ. За длинными белыми столами, на высоких скамьях уселись маленькие мученики науки, бледно-зеленые лица которых рассказывают печальную повесть бедного детского житья в большом городе. Преждевременно состарившиеся мудрецы на разных столах изображают из себя степени достигнутой учености. Меж ними расхаживает важный наставник, “ребе”. Много горя пережил он, прежде чем окончательно решил, что истинное призвание его педагогика. Еще недавно бросил он часовой магазин, в котором работал его сын, да и сам он немного понимал по этой части, и принялся за мясную торговлю, соединенную с содержанием хедера. Очевидно, первое ближе его сердцу».
Особенно врезалось в память Гоца наказание расшалившегося ученика, свидетелем которого он стал в первый же день посещения хедера. Ребе снял с нарушителя дисциплины штанишки и поставил на подоконник. Остальные ученики должны были выйти на улицу и плевать на провинившегося. «Кругом окна собралась зевающая публика из мастеровых, хохотом встретившая эту необычайную “жидовскую” сцену: крики, брань, насмешки слились в один безобразный хор, и я, как очумелый, бросился назад, уселся за стол, только украдкой решаясь взглянуть на жертву своеобразной педагогики».
Учение Гоца было, вероятно, типичным для ребенка из еврейской московской семьи, постепенно выбивавшейся в люди. Вслед за хедером должно было последовать русское училище или гимназия. Значит, надо было учить русскую грамоту. Для этой нелегкой задачи был нанят учитель, местечковый «эпикуреец», приехавший в Москву в надежде самому подучиться и поступить в университет. Пока же он жил по добытому им ремесленному свидетельству и зарабатывал на жизнь уроками, совершенствуясь вместе со своими учениками. «Начатки грамоты» он преподавал на «еврейском жаргоне». В результате русский язык получался довольно своеобразный. На память об учителе в речи Гоца надолго остались обороты, вроде «ув поле», «из лошадью» и т. п. Понаторев в гимназических предметах, учитель уже был как будто сам готов к вступительным испытаниям, однако тяжелые условия существования и перегрузки, которым он себя подвергал, рано свели его в могилу.
А его ученик продолжал двигаться по намеченному пути, чтобы поступить в гимназию и реализовать мечту «всякого мало-мальски состоятельного отца-еврея. Или много-много денег, или ученая степень, – вот альтернатива, поставленная современной жизнью, как, впрочем, и много уже веков, для еврея, желающего выйти из состояния пария…»
Чувствовал ли себя Гоц «парием»? Безусловно. Хотя положение сынка богатого еврейского купца (а таковым он стал уже в то время, когда учился в начальных классах Петропавловского училища) избавляло от многого, но тем не менее и в зрелые годы Гоц не мог забыть издевательств классного надзирателя, не спускавшего мальчику из религиозной семьи отсутствия в классе по субботам: «Прямо насмехаться над жидами он не мог, для этого наша школа была чересчур благообразна… Зато он крайне ехидно вычислял, сколько дней я отдыхаю, насколько пользуюсь работой товарищей и пр. За малейшую провинность он больно бил по пальцам линейкой».
Целью оставалась все-таки гимназия. Отец стремился перевести Михаила из училища в гимназию и отдал его на лето 1877 года в своеобразную домашнюю школу Зусмана Марека. Марек был ивритским поэтом, но на жизнь зарабатывал, конечно, не стихами, а репетиторством и содействием в устройстве еврейских детей в гимназию. Он был знатоком различных уловок (вполне, впрочем, невинных), позволявших его ученикам преодолевать препоны при поступлении. Летние занятия не прошли даром, и Михаил был принят в гимназию.
Однако занятия с Мареком имели следствием не только поступление в гимназию: «Другое, чему я научился от Марека, – вспоминал Гоц, – была его страстная преданность еврейскому народу. Раньше мало кто обращал мое внимание в эту сторону. Дома у меня никто никакими принципиальными вопросами не задавался: к христианам в общем относились полупрезрительно, как к низшим; евреев считали обиженными, но все усилия направляли к тому, чтоб выбиться из бедности, добыть деньги, легко уравнивающие всякие права и заглаживающие обиды… Марек как-то бессознательно умел поставить этот тяжелый вопрос на настоящую почву.
С одной стороны, он был достаточно развит, чтобы обнять в идее всю униженную еврейскую нацию с ее кровавым и славным историческим прошлым, с другой – он слишком страдал, чтоб не выдвигать постоянно на первый план несчастную еврейскую массу, задавленную нищетой и невежеством в глухих еврейских местечках.
О еврейском вопросе мы беседовали с Мареком уже после, когда я был в гимназии, так как я охотно поддерживал с ним знакомство. Его беседы научили меня расчленить понятие о еврейской нации, полюбить в ней не великолепную еврейскую буржуазию с фабриками, банками и любовницами».
Поездка на каникулах с дедом в Старую Руссу завершилась посещением родных мест – Шауляя или, по-старому, Шавлей. До этого, не считая едва ли младенчества, Михаил никогда не бывал в Черте еврейской оседлости.
«На обратном пути мы посетили наш родной город – Шавли – и недели две пожили в нем. Жизнь в этом чисто еврейском городке более рельефно напомнила мне о том, что я – еврей, и это в связи с влиянием старика Марека заставило меня сильнее заинтересоваться еврейством. В последующие два года я стал мало-помалу пламенным юдофилом».
«Увлечение еврейством» началось у Гоца в годы общественного подъема после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Неполадки в снабжении и руководстве армии, дипломатическое поражение на Берлинском конгрессе, в значительной степени девальвировавшее победу в войне, вызвало в обществе недовольство властью, оказавшейся далеко не столь могущественной, как казалось. К тому же революционеры-народники, занимавшиеся ранее «мирной» пропагандой, начали переходить к террору, совершив несколько дерзких покушений на правительственных чиновников различного уровня. Террористов, как правило, не удавалось схватить, а Вера Засулич, и не стремившаяся скрыться с места преступления, была оправдана судом присяжных под аплодисменты публики.
«Общее возбуждение, охватившее русское общество после турецкой войны, отразилось и на еврейской его части.
Заговорили о скором и благоприятном решении еврейского вопроса, появились два русско-еврейских органа (“Русский Еврей” и “Рассвет”). Я начал внимательно следить за ними, прочел и старую “Еврейскую Библиотеку” Ландау[73], и рассказы Францоза[74] и др. Многое было мне непонятно, многое скучно, но в общем все-таки горячая (хотя и узкая, но тогда я на это не мог обратить внимание) проповедь во имя интересов униженных и обиженных произвела на меня глубокое впечатление. Каждый новый номер я ждал как манны небесной, и до сих пор я очень доволен тогдашним увлечением. В то время как большинство товарищей были погружены еще в совершенно детские понятия, я уже начал развивать свою мысль, хотя и в узкой сфере, но все же на общественных отношениях, я научался владеть орудием критики, начал воспринимать в свою душу “святое недовольство”… От газет я перешел к еврейской истории, и повесть об ужасных страданиях евреев в Испании произвела на меня потрясающее впечатление».
Поделиться книгой: