Помоги проекту - поделись книгой:
Численность партии резко сократилась; средств не хватало; массового движения ни в рабочем классе, ни среди крестьянства не наблюдалось. Реально можно было говорить лишь о терроре; и то лишь говорить – ни одного сколько-нибудь значительного террористического акта после 1907 года партии осуществить не удалось.
Терроризм и провокация
Смертельный удар по моральному престижу терроризма нанесло разоблачение в конце 1908 года «Шерлок Холмсом русской революции» В. Л. Бурцевым главы Боевой организации эсеров Е. Ф. Азефа, руководившего подготовкой двух самых громких ее террористических актов. Азеф был самым высокопоставленным, но далеко не единственным провокатором среди эсеровских террористов. Разоблачение Азефа довершило дискредитацию терроризма в глазах общества, начало которому положило вырождение его «на местах» в убийство «мелких сошек» и экспроприаторство.
Новый удар по «репутации» террора вообще и партии эсеров в частности был нанесен «делом Петрова», приключившимся через год после азефовской катастрофы. Эсер Александр Петров (по подложным документам Воскресенский), будучи осужденным, дал откровенные показания и согласился сотрудничать с полицией. Это был тот самый Петров, который получил тяжелое ранение в результате взрыва в динамитной мастерской, лишился ноги и передвигался при помощи протеза. Охранка организовала ему фиктивный побег из тюрьмы. Затем Петров покаялся перед революционерами и стал вести двойную игру. Под столом его конспиративной квартиры в Петербурге, содержавшейся на средства охранки, была смонтирована «адская машина». Когда к Петрову «в гости» 8 декабря 1909 года пришел начальник Петербургского охранного отделения полковник С. Г. Карпов, «хозяин» вышел якобы для того, чтобы поставить самовар, и соединил электрические провода… Взрывом мины Карпов был убит; Петров был арестован и вскоре повешен.
Дело Петрова вызвало некоторую оторопь даже в привыкшем ко всему русском обществе. Эсеры затеяли дискуссию по проблемам партийной этики, а социал-демократы всласть надо всем этим покуражились. Приведу яркий отрывок из статьи Льва Троцкого «Терроризм, провокация и революция», опубликованной в его газете «Правда» 1(14) января 1910 года. Статья интересна как по существу, так и по тону: терроризм становился не только страшен, но и смешон:
«Начальник охранного отделения расположился выпить чайку на квартире у террориста. Доверенный шпик снял с ноги сапог и мирно раздувал самовар. Оба чувствовали себя, надо думать, превосходно, ибо сапог шпика, и конспиративный самовар, и квартира террориста – все было куплено и обставлено за счет неистощимого государственного бюджета. И все закончилось бы ко всеобщему удовольствию, если бы под полковником, в сиденье кресла, не оказалась заделанной бомба. Правда, бомба совсем особенная, построенная на государственный счет, – так что даже г. Милюков несомненно вотировал на нее средства, когда подавал в Думе свой голос за бюджет. Тем не менее, когда хозяин-террорист нажал кнопку, государственная бомба разорвалась точь-в-точь так же, как если бы она была на средства “боевой организации”, – и прекратила не только карповское чаепитие, но и карповскую карьеру.
Так как жандармские полковники не во всех конспиративных квартирах вешают на стенку мундир и надевают туфли, то приходилось с самого начала предположить, что, прежде чем охранник нашел нужным напиться чаю у террориста, террорист приходил пить чай к охраннику. Так оно и оказалось. Только, по утверждению правительства, охранник был, что называется, душа нараспашку, террорист же распивал с ним чай не от чистого сердца, а выполняя приговор некоторой организации, которая считала, что сильно подвинет вперед дело освобождения масс, если подложит охранному полковнику под седалищную мякоть два фунта гремучего студня. Это же истолкование петербургскому взрыву дают парижские центры социалистов-революционеров. Возможно, что и так. Но с точки зрения политической это, в конце концов, совершенно все равно. Для нас, для простецов, для непосвященных, для массы – а в ней ведь вся суть – тут ясно и отчетливо выступает один факт: бомба бесследно утратила политическую физиономию. Теперь после каждого динамитного взрыва обеим сторонам приходится спрашивать друг друга: “Где ваши? Где наши?” Где кончается самоотвержение, где начинается жирно смазанная провокация?»[21]
Вопрос был по существу. После разоблачения Азефа была предпринята попытка возрождения Боевой организации под руководством Савинкова в 1909–1911 годах. Она закончилась неудачей. Точнее крахом. Не удалось организовать запланированные теракты, и одной из причин этого было наличие в составе БО как минимум одного провокатора – И. П. Кирюхина. Не позднее апреля 1911 года Боевая организация была распущена.
Боевая организация Партии социалистов-революционеров: социально-демографический «портрет»
За 10 лет существования БО (1901–1911) в ее состав входил как минимум 91 человек: 72 мужчины и 19 женщин. В разные периоды численность БО была различной. При Гершуни она составляла 12–15 человек, в период «расцвета» и затем упадка при Азефе в 1903–1906 годах ее численность достигла в общей сложности 64 человек. 37 членов БО по сословному происхождению были мещанами, 20 – дворянами, 13 – детьми купцов, 9 – крестьянами, по 6 – почетными гражданами и детьми священников. Конечно, сословное происхождение не означало, что члены БО когда-нибудь в самом деле занимались крестьянским трудом или торговлей. Большинство принадлежало к интеллигенции или, во всяком случае, были людьми с высшим (9) или незаконченным высшим (41) образованием, 32 имели среднее и 9 – начальное образование. Национальный состав БО выглядел следующим образом: 60 русских, 24 еврея, 4 поляка, 2 украинца и один латыш. Почти три четверти боевиков вошли в состав организации в возрасте от 20 до 30 лет (66), от 30 до 40–16 человек, пятерым еще не исполнилось 20, четверо были старше 40, в том числе трое – старше 50 лет[22].
Судьбы членов БО сложились следующим образом: свыше трети состава организации (35 человек) были арестованы. Умерли естественной смертью два человека, двое погибли при изготовлении бомб, один погиб при покушении, двое были казнены.
Еще шестеро были казнены в 1906–1907 годах за участие в терактах, не связанных с БО. Один человек покончил с собой во время членства в БО. Всего же из «списочного состава» организации в разное время покончили с собой 10 человек! Одним из них был Борис Савинков, бросившийся в пролет лестницы в тюрьме ОГПУ на Лубянке в 1924 году. Или, возможно, убитый чекистами.
Убийство П. А. Столыпина
Последним громким покушением, завершившим «террористическое десятилетие», стало убийство премьер-министра П. А. Столыпина в Киеве 1 сентября 1911 года. 24-летний помощник присяжного поверенного, сын крупного киевского домовладельца, анархист и одновременно платный агент охранки Дмитрий Богров получил именной пропуск в строго охраняемый Киевский оперный театр. Во время антракта он выстрелами в упор смертельно ранил Столыпина. Это произошло в присутствии императора Николая II. Служебная инструкция строго запрещала допуск подобных агентов близко к высокопоставленным особам, тем более к императору. После недолгого следствия Богров был повешен. Истинные мотивы покушения остались неясны: в качестве кого он действовал – революционера или был использован «втемную» недоброжелателями премьер-министра наверху. Не думаю, что правы были некоторые современники убийства Столыпина и последующие историки, всерьез предполагавшие, что Богрова на преступление подтолкнул товарищ (заместитель) премьера-министра по Министерству внутренних дел П. Г. Курлов с целью занять его кресло. Но симптоматично то, что само такое предположение могло возникнуть. Следствие никаких результатов не дало, а император Николай II в конечном счете помиловал проявивших чудовищный непрофессионализм проштрафившихся охранников.
Покушение Богрова носило особый характер: он не выступал от лица какой-либо партии (симптоматично, что за год до осуществления покушения он предлагал эсерам произвести его от имени их партии). Возможно, вконец запутавшийся провокатор хотел таким образом свести счеты с жизнью. Никакой реакции в народе это покушение не вызвало. Общество отнеслось к нему с недоумением, граничащим с отвращением. П. Б. Струве, посвятивший этому событию специальную, опубликованную по «горячим следам» статью, писал, что «широкие общественные круги… с поразительной, болезненной апатией отнеслись к известию о киевском событии. Но при всей апатичности широкого общества и при всем глубоко несочувственном отношении его преобладающего либерально настроенного большинства к политике правительства и его главы впечатление от выстрела 1 сентября было все-таки совершенно недвусмысленное. Его можно охарактеризовать как непреодолимое естественное отвращение».
Струве совершенно справедливо писал, что «киевское событие свидетельствует лишь о вырождении террора и ни о чем более»[23].
Убийство Столыпина осудили и кадетская «Речь», и либеральное «Русское слово», назвавшее покушение «безумием». Октябристский «Голос Москвы» был недалек от истины, заявив, что «выстрел в Киеве – последний выстрел революции, ибо он осужден всей Россией». Конечно, не все осуждали убийство Столыпина, но было совершенно очевидно, что никакого «возбуждающего» революционного действия теракт не произвел. ЦК партии социалистов-революционеров опубликовал заявление о непричастности к убийству Столыпина. На страницах эсеровского «Знамени труда», с одной стороны, не выразили никакой печали по поводу смерти премьер-министра, сравнив его репрессивный режим с временами Ивана Грозного. С другой стороны, эсеры осудили средства, которые использовал Богров для осуществления покушения (если считать его революционером) – связь с охранкой и т. п. Отсюда, по мнению эсеровского публициста, теракт потерял свое моральное оправдание, ибо оно заключается в том числе в «безупречности тех средств и путей, которыми осуществляется террористический акт»[24].
Анонимный автор статьи как будто не заметил, что он уподобился унтер-офицерской вдове, которая сама себя высекла. Ведь наиболее громкие теракты Боевой организации – убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича – были осуществлены под руководством провокатора, наверняка использовавшего свое знание полицейских приемов «изнутри». «Знамя труда» обрушило град упреков на либеральную прессу, единодушно осудившую не только теракт Богрова, но и использование террористических методов вообще. На страницах газеты либералам напоминали об их восторгах по поводу убийства Плеве, о том, что напор «друзей слева» выдвинул в свое время кадетов на «политическую авансцену». Эсеры-ортодоксы по-прежнему не видели разницы между Плеве и Столыпиным, между Россией 1904 и 1911 годов.
Убийство Столыпина было по-своему символично; покушение Богрова свидетельствовало о вырождении террора; оно же знаменовало крах «охранительной» политики правительства.
Выступая в 3-й Государственной думе при обсуждении запроса по делу Азефа, Столыпин заявил, что в этом деле правительство не хочет становиться в положение «стороны» в тяжбе с революцией и что Азеф не провокатор, а честный агент полиции, выполнявший необходимую для обеспечения безопасности государства работу. Кадет Василий Маклаков назвал правительство «не только стороной в этом деле, но стороной с готтентотской моралью». Он обрушился на правительство, указывая на его антиправовые, антигосударственные действия. Использование и защита провокации подрывали основы правопорядка и государственности. Подойдите к использованию провокации, говорил Маклаков, «не с точки зрения ведомства, не с точки зрения борющейся стороны, которая думает, что ей все позволено, а подойдите с точки зрения государства, с точки зрения государственности. В этот момент совершалось что-то противоестественное, совершалось объединение правительства, государства с преступлением. В этот момент исчезало государство, исчезало правительство, ибо ведь государство есть только правовое явление. Когда государство перестает поступать по закону, то оно не государство, оно – шайка. Правительство в это время не есть власть, опирающаяся на закон, а оно есть тоже преступное сообщество, хотя и не тайное»[25].
Защищая провокатора Азефа и отпустив двусмысленную шутку о том, что правительство не отвечает за непорядки по революции, мог ли Столыпин предположить, что сам падет жертвой «непорядков по Департаменту полиции», который был ему подчинен не только как премьеру, но и как министру внутренних дел?
Итоги и последствия террористической борьбы
Всего за время революции террористами было убито и ранено около 4,5 тыс. государственных служащих различного уровня. «Попутно» было лишено жизни 2180 и ранено 2530 частных лиц. В общей сложности в 1901–1911 годах жертвами террористических актов стали около 17 тыс. человек. Надо, однако, понимать, что не всегда возможно отделить жертв терроризма от погибших от рук уголовников в ходе разбойных нападений.
Терроризм умер, но осталось преклонение перед насилием, идея о том, что на пути в царство справедливости придется переступить через некоторое количество трупов.
Осталась привычка к насилию, остались «кадры», успешно претворявшие в жизнь идеи о массовом терроре или партизанской войне. Когда несколько лет спустя им выпал еще один шанс изменить мир, они его не упустили.
Происхождение современного терроризма
Не столь давно начавшийся XXI век, без особого риска ошибиться, можно назвать веком терроризма. 11 сентября 2001 года сделало терроризм одним из основных пунктов мировой «повестки дня». Он продолжает быть повседневным спутником нашей жизни: «Норд-Ост», Беслан, взрывы в московском метро и в волгоградских автобусах, взрывы самолетов, подрывы поездов, убийства политических и общественных деятелей, убийства журналистов… Это не только вчерашние – это сегодняшние новости.
За последние 20 лет о терроризме написано больше, чем за предшествующие 200. К примеру, только в 2007 году и только в основных мировых научных журналах было опубликовано более 2300 статей о терроризме; новая книга о терроризме выходила в свет приблизительно каждые шесть часов[26]. Если обратиться к Российскому индексу научного цитирования (РИНЦ), который охватывает далеко не все публикации, то результат запроса на слово «терроризм» оказывается более чем внушительным – 13 772 наименования на 28 августа 2020 года. В том числе за пять лет, с 2015 по 2019 год, терроризму были посвящены, в той или иной степени, 8983 публикации. Ну а публицистическим статьям, разного рода популярным публикациям о терроризме несть числа.
Терроризм, ставший одним из бедствий человечества, заставляет еще раз заглянуть в то универсальное зеркало, которым является история. История, как известно, имеет свойство повторяться; в случае с терроризмом она чаще повторяется как трагедия, а не как фарс.
Значение терроризма в истории России трудно переоценить. Его воздействие на развитие страны отлично понимали современники.
Лидер правых либералов Александр Гучков в речи по поводу убийства премьер-министра П. А. Столыпина, произнесенной им в 3-й Государственной думе, говорил:
«Поколение, к которому я принадлежу, родилось под выстрелы Каракозова; в 70–80-х годах кровавая и грозная волна террора прокатилась по России, унося за собою того монарха, которого мы еще в этом году славословили как Царя-Освободителя. Какую тризну отпраздновал террор над нашей бедной родиной в дни ее несчастья и позора! Это у нас у всех в памяти. Террор тогда затормозил и тормозит с тех пор поступательный ход реформы. Террор дал оружие в руки реакционерам. Террор своим кровавым туманом окутал зарю русской свободы. Террор коснулся и того, кто, как никто иной, содействовал укреплению у нас народного представительства».
Речь Гучкова отражала позицию определенной (октябристской) политической группы. С точки зрения, скажем, эсеровских лидеров, террор как раз принес «зарю русской свободы». Нас в данном случае интересует то, что вряд ли кто-либо из современников сомневался в огромной роли терроризма в жизни России. Терроризм стал повседневностью для миллионов жителей страны, с поразительной регулярностью возрождаясь и унося каждый раз все больше человеческих жизней.
Попробуем разобраться, что такое терроризм, чем он отличается от других видов насилия, когда и где он возник, каковы его основные разновидности.
Что такое терроризм?
Если в чем и сходятся авторы многочисленных исследований, посвященных терроризму, то в том, что дать четкое и исчерпывающее определение этого феномена чрезвычайно сложно. «Что считать, а что не считать террором, – пишут российские исследователи, – каждый решает сам, в зависимости от идеологических установок, опираясь на собственную интуицию. Единого определения сущности террора пока нет»[27].
В литературе термины «террор» и «терроризм» нередко используются для определения явлений разного порядка, схожих друг с другом в одном – применении насилия по отношению к отдельным личностям, общественным группам и классам.
Историки пишут об опричном терроре, терроре якобинском, красном и белом терроре эпохи Гражданской войны; к терроризму относят угоны самолетов и захват заложников и т. д.
«Никого не должен сдерживать тот факт, что не существует “общей научной теории” терроризма, – пишет один из крупнейших современных исследователей терроризма Уолтер Лакер. – Общая теория a priori невозможна, потому что у этого феномена чересчур много различных причин и проявлений»[28]. Лакер отмечает, что терроризм – это очень сложный феномен, по-разному проявляющийся в различных странах в зависимости от их культурных традиций, социальной структуры и многих других факторов, которые весьма затрудняют попытки дать общее определение терроризма. Он даже высказал мысль, что художественная литература может дать больше для понимания феномена терроризма, нежели политология[29].
Приведу некоторые определения терроризма: «Терроризм есть мотивированное насилие с политическими целями» (Б. Крозье, Великобритания); «Терроризм – это систематическое запугивание правительств, кругов населения и целых народов путем единичного или многократного применения насилия для достижения политических, идеологических или социально-революционных целей и устремлений» (Г. Дэникер, Швейцария); терроризм – это «угроза использования или использование насилия для достижения политической цели посредством страха, принуждения или запугивания» (Й. Александер, США)[30]. С одной стороны, эти дефиниции отражают некоторые сущностные черты терроризма, с другой – они чересчур широки, что не позволяет понять специфику терроризма в ряду других форм вооруженной борьбы.
Российские исследователи В. В. Витюк и С. А. Эфиров предлагают следующую «формулу терроризма»:
«Терроризм – это политическая тактика, связанная с использованием и выдвижением на первый план тех форм вооруженной борьбы, которые определяются как террористические акты». Террористические акты, которые ранее сводились к убийствам «отдельных высокопоставленных лиц», в современных условиях могут носить форму угона самолетов, захвата заложников, поджогов предприятий и офисов и т. д., но объединяет их с терроризмом прежних времен то, что «главной угрозой со стороны террористов остается угроза жизни и безопасности людей».
Террористические акты направлены также на нагнетание атмосферы страха в обществе, и, разумеется, они должны быть политически мотивированы.
Для нагнетания страха террористы могут применять действия, которые не угрожают людям непосредственно – например, поджоги или взрывы магазинов, штаб-квартир политических партий в нерабочее время и т. п.[31]
Нетрудно заметить, что формула, предлагаемая Витюком и Эфировым, также не носит универсального характера и привязана к терроризму 1970–1980-х годов на Западе. Достаточно приложить ее к «дезорганизаторской» деятельности землевольцев 1870-х годов, рассматривавших террор в качестве орудия самозащиты и мести, и становится очевидным, что современная политологическая терминология «не срабатывает» применительно ко многим конкретно-историческим ситуациям.
«Как современники и свидетели террористических актов во всех уголках мира, – пишет историк Норман Неймарк, – мы можем оценить гипнотизирующее воздействие терроризма на Российское государство.
Структура террористических нападений, реакция публики и властей и типология поведения преступников не изменились сколь-нибудь существенно»[32]. Иного и, на мой взгляд, более близкого к истине мнения придерживается У. Лакер: «Сопоставлять народовольцев 1870-х… с бандой Баадера-Майнхоф было бы напрасной тратой времени, однако сравнительное изучение групп “городской герильи” в Латинской Америке или сопоставление националистических террористических групп в прошлом и настоящем, таких как ИРА, баскская ЭТА и, возможно… хорватских усташей, представляло бы определенный интерес»[33].
Социолог Джефф Гудвин предложил следующую дефиницию революционного терроризма: «стратегическое использование насилия или угрозы применения насилия против гражданских лиц или некомбатантов (под некомбатантами обычно понимаются военнослужащие, не принимающие непосредственного участия в боевых действиях. –
Во многом сходные дефиниции терроризма давались и ранее[35], но Гудвину удалось предложить, возможно, наиболее четкую и емкую на настоящий момент формулировку. Однако следует иметь в виду, что определение Гудвина относится к революционному терроризму второй половины ХХ века, которому посвящены его основные работы[36], и применять его формулу без оговорок к истории российского революционного движения второй половины XIX – начала ХХ века, как это иногда делается[37], вряд ли возможно. Скажем, одними из первых объектов покушений русских революционеров были тайные агенты или служащие полиции; относятся ли они к «некомбатантам»? Военнослужащие, участвовавшие в подавлении крестьянских волнений или вооруженных восстаний в городах, в том числе в бессудных расстрелах: являются ли они комбатантами только в период участия в карательных акциях или «умиротворении» (терминология здесь определяется политическими пристрастиями), а после их завершения, в случае террористической атаки, уже должны рассматриваться как некомбатанты?
Историк Мартин Миллер выделяет три характерные черты терроризма: 1) повторяющиеся акты насилия, которые создают атмосферу страха, незащищенности и подозрительности в гражданском обществе; 2) терроризм включает динамическое взаимодействие между группами или индивидуумами как во власти, так и обществе, выбирающими его в качестве средства достижения специфических политических целей; 3) терроризм – это ответ на борьбу против законной власти в пределах национального государства в период политической нестабильности[38].
Миллер пытается дать дефиницию одновременно терроризму «снизу» и террору «сверху». Он пишет, что термин «террор» применяется для обозначения экстремально насильственных режимов вроде сталинского, гитлеровского, полпотовского, режима красных кхмеров в Камбодже, режима Иди Амина в Уганде или маоистского режима в период «культурной революции» в Китае. Миллер попытался создать «единый нарратив», объединяющий описание и анализ насилия со стороны правительств и революционеров. С его точки зрения, это позволит понять терроризм в его «широчайшей исторической репрезентации»[39]. На мой взгляд, такой подход приводит к размыванию специфики революционного терроризма.
На мой взгляд, наиболее точное определение терроризма, отвечающее реалиям второй половины XIX – начала ХХ века, было дано Джейкобом Хардманом в статье «Терроризм», впервые опубликованной в «Энциклопедии социальных наук» в 1934 году. Согласно Хардману, «терроризм – это термин, используемый для описания метода или теории, обосновывающей метод, посредством которого организованная группа или партия стремится достичь провозглашенных ею целей преимущественно через систематическое использование насилия. Террористические акты направляются против людей, которые как личности, агенты или представители власти мешают достижению целей такой группы». Хардман добавлял, что «уничтожение собственности и оборудования, опустошение земель может в особых случаях рассматриваться как дополнительная форма террористической деятельности, представляя собой разновидность аграрного или экономического терроризма как дополнение к общей программе политического терроризма»[40].
Существенным и весьма важным для уяснения предмета нашего исследования является положение, сформулированное Хардманом, что «терроризм как метод всегда характеризуется не только тем фактом, что он стремится вывести из равновесия законное правительство или нацию, но также продемонстрировать массам, что законная (традиционная) власть больше не находится в безопасности и без вызова. Публичность террористического акта является кардинальным моментом в стратегии терроризма.
Если террор потерпит неудачу в том, чтобы вызвать широкий отклик в кругах за пределами тех, кому он напрямую адресован, это будет означать, что он бесполезен как орудие социального конфликта.
Логика террористической деятельности не может быть вполне понята без адекватной оценки показательной природы террористического акта»[41].
Поясню специфику терроризма на конкретном историческом примере.
В ночь с 11 на 12 марта 1801 года заговорщиками был убит император Павел I; 80 лет спустя, 1 марта 1881 года, и также в результате заговора, погиб его внук – император Александр II. В первом случае сам факт цареубийства стремились скрыть: изуродованное лицо покойного императора загримировали, высоко подняли воротник мундира, низко надвинули на лицо треуголку. Официальная версия смерти Павла I от апоплексического удара (инсульта) должна была скрыть реальную причину – от удара табакеркой в висок. Во втором случае цареубийство было объявлено заранее, можно сказать, анонсировано народовольцами. «Казнь» императора была осуществлена максимально публичным образом – в центре столицы средь бела дня. Вскоре после цареубийства Исполнительный комитет «Народной воли» обратился с открытым письмом к Александру III, в котором взял на себя ответственность за теракт, выдвинул требования к новому императору и угрожал в случае их неисполнения тем, что «страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершит этот процесс разрушения старого порядка». Во втором случае мы имеет дело с террористическим актом, в первом же с чем-то сходным с тираноубийствами в Древней Греции.
Чтобы избежать терминологической путаницы, в литературе принято разделять понятия террор – насилие, применяемое государством, насилие со стороны «сильного», и терроризм – насилие со стороны оппозиции, со стороны «слабого».
В нашей книге речь преимущественно идет о революционном терроризме, и используется, как правило, соответствующий термин. В качестве синонима понятия «терроризм» в литературе используется также словосочетание «индивидуальный террор», хотя последний термин не всегда точно отражает исторические реалии.
Происхождение терроризма
Относительно времени возникновения терроризма мнения историков и политологов довольно заметно расходятся. Одни приравнивают к терроризму любое политическое убийство, и, таким образом, корни терроризма отодвигаются в античные времена (У. Лакер)[42], если не в еще более ранний период; другие считают терроризм феноменом конца ХХ века (Й. Александер[43], Виктория Чаликова[44] и др.). Французский историк Марк Ферро возводит терроризм к «специфической исламской традиции Хошашин XI–XII вв.»[45], а Н. Неймарк относит происхождение современного терроризма к эпохе пост-Наполеоновской Реставрации[46].
М. Миллер попытался взглянуть на феномен терроризма «в исторической перспективе». Перспектива внушительная: Миллер начинает с библейских времен и заканчивает современными США, Латинской Америкой и Африкой. В обширной главе «Революционный и царский терроризм в России XIX века» он совершает экскурс в ранние периоды русской истории, упоминая в качестве примеров насилия опричный террор Ивана Грозного, насилия, осуществлявшиеся участниками крестьянских восстаний, деятельность Тайной канцелярии Петровского времени. Основная часть главы посвящена изложению воззрений на террор и деятельности русских революционеров, а с другой стороны – деятельности политической полиции, в том числе истории полицейской провокации[47]. На мой взгляд, при таком подходе специфика терроризма размывается, и он по сути приравнивается к любым формам насилия.
Мне представляется справедливым мнение историков, относящих возникновение явления, именуемого «терроризмом», к последней трети XIX – началу ХХ века (Р. Фредландер[48], З. Ивиански[49] и др.). Проследить эволюцию понятия «террор» (используемого поначалу для определения и государственного, и оппозиционного терроризма) можно на семантическом уровне. В русских словарях и энциклопедиях дореволюционной эпохи не было толкования понятия «террор». В первом издании словаря Брокгауза и Ефрона были помещены статьи о якобинском терроре эпохи Великой французской революции и о белом терроре роялистов в 1815–1816 годах (Т. XXXIII, 1901). Симптоматично, что слово «террор» производилось от французского la terreur. Во втором дополнительном томе этого словаря, вышедшем в 1907 году, появилась статья «Террор в России» (автор В. В. Водовозов), в которой террор был назван «системой борьбы против правительства, состоявшей в организации убийства отдельных высокопоставленных лиц, а также шпионов и в вооруженной защите против обысков и арестов». Период систематического террора автор относил к 1878–1882 годам. В статье говорилось также о возобновлении террора в начале XX века, упоминался террор партии социалистов-революционеров, а также черносотенный террор.
«Свидетель истории», на глазах которого прошли все стадии революционного терроризма в России, известный юрист, публицист и один из редакторов словаря Брокгауза и Ефрона К. К. Арсеньев в дни большевистского террора в Петрограде попытался проследить происхождение термина «террор». Заметив, что «в политический обиход» его ввела Великая французская революция, он писал: «Новый смысл выражение
Таким образом, возникновение революционного терроризма современники событий относили к рубежу 70—80-х годов XIX века, справедливо усмотрев в нем новое и не имеющее аналогов явление.
Политические убийства практиковались в Европе и ранее, в начале и в середине XIX столетия, и отдельными лицами (убийство студентом Карлом Зандом консервативного литератора Августа Коцебу в 1819 году, покушение Феличе Орсини на императора Наполеона III в 1858 и др.), и организациями (карбонарии в Италии). Однако говорить о соединении
Терроризм и модерность
Понять происхождение терроризма можно только в контексте тектонических сдвигов в обществе во второй половине XIX – начале ХХ века. Эту «эпоху перемен» в литературе последних лет принято обозначать термином «модерность» (modernité, modernity), что в буквальном переводе означает современность. Не вдаваясь в подробное обсуждение этого понятия, замечу, что оно шире более привычной «модернизации», подразумевающей индустриализацию, урбанизацию, повышение грамотности и секуляризацию. Согласно Майклу Дэвиду-Фоксу,
Модерность включает «бунт против традиции» и «глубокие изменения в восприятии времени, когда возможность перемен в этом мире рассматривается как достижимая и приближающаяся».
«Среди других ключевых процессов новое отношение к обществу и социальной сфере… зарождение идей и осознание возможности строить “рациональное” государство и общество. В целом модерность означала совокупность амбициозных планов и дискурсов, нацеленных на формирование и даже перекраивание культуры, общества и человека»[51].
Клаудиа Верховен в монографии «Чудак Каракозов: имперская Россия, модерность и рождение терроризма»[52] наряду с попыткой реконструкции и интерпретации биографии Каракозова как «нового человека», политического субъекта эпохи модерности, пытается показать, чем именно определялась модерность в России 1860‑х годов. По ее мнению, Каракозов был воплощением нового: получил «нигилистическое» образование, по-революционному относился к религии, страдал «городскими» болезнями, лечился в соответствии с новейшими медицинскими методами. Да и все вокруг было новым, модерным: фотография, телеграф, железные дороги, пореформенный суд, что в совокупности делало появления терроризма возможным[53].
Название книги Верховен следует переводить как «Чудак Каракозов», а не «Странный человек Каракозов», как это иногда встречается в литературе. «Чудак», разумеется, в «достоевском» смысле. Об этом недвусмысленно говорит эпиграф к книге, взятый из предисловия Ф. М. Достоевского к «Братьям Карамазовым»: «Ибо не только чудак “не всегда” частность и обособление, а напротив бывает так, что он-то пожалуй и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…»
Одним из таких «чудаков» был Андрей Желябов, любивший приговаривать: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать». Желябов, как и его соратники, собирался перекроить общество, не останавливаясь ради этого перед применением сильнодействующих средств.
Терроризм, несомненно, явление эпохи модерности. Клаудиа Верховен хорошо демонстрирует на конкретных исторических примерах, в чем принципиальное отличие терроризма от других убийств или покушений на убийство властвующих особ. За год до покушения Каракозова Уильям Бут застрелил президента США Авраама Линкольна; 30 апреля 1866 года Фердинанд Блинд совершил покушение на Отто фон Бисмарка, стремясь предотвратить Австро-прусскую войну. В одном случае это было традиционное «тираноубийство», в другом – попытка заставить власть изменить политику. Покушение Каракозова ни в коем случае не было попыткой подправить существующий порядок или «вступить в переговоры» с самодержавием, но уничтожить его. Разница между домодерным и модерным цареубийством заключается в том, что целью первого являлось уничтожение царя, второго – царизма. «Терроризм… стремится радикально переделать мир, именно это делает его революционным, то есть модерным»[54].
Возникновению терроризма нового типа способствовал технический прогресс – изобретение динамита, а также развитие средств массовой информации и способов передачи информации, в частности телеграфа.
Это многократно увеличивало пропагандистский эффект террористических актов[55]. Исходя из того, что смысл теракта – не только само по себе покушение, но некое послание, Юлия Сафронова, в отличие от Клаудии Верховен, считает, что Каракозов «не состоялся как террорист», ведь смысл его акта не был понят обществом[56].
Зеев Ивиански пишет, что «политический террор, применяемый в современном мире, является качественно новым феноменом, существенно отличающимся от политических убийств, практиковавшихся в древности и в начале Нового времени. Современный террорист не только использует методы, отличающиеся от тех, которые использовал политический убийца (в древности и в новое время. –
Таким образом, налицо три типа терроризма, каждый из которых характеризуется его собственной идеологией и способом действия – ассоциируемый с анархизмом, с социальной революцией и с борьбой за национальное освобождение.
«Однако, глядя в широкой исторической перспективе, различия перекрываются фундаментальными чертами, которые являются для них общими». Ивиански связывает возникновение российского революционного терроризма преимущественно с борьбой за социальную революцию; однако позднее, в начале XX века, в Российской империи были представлены и другие типы терроризма – анархистский и национально-освободительный, характерный для Польши, Армении и Финляндии[58].
Появление этого феномена в России не было чем-то уникальным в тогдашней Европе; террористические идеи развивались в работах германских (К. Гейнцен, И. Мост), итальянских, французских революционеров (преимущественно анархистов). Однако, на мой взгляд, генезис террористических идей в российском освободительном движении носил достаточно самобытный характер, а размах, организация и успех террористической борьбы русских революционеров сделали их образцом для террористов во многих уголках земного шара. Так, в Индии в начале ХХ века терроризм называли «русским способом». Говоря о влиянии борьбы русских террористов на мировой революционный процесс, мы имеем в виду революционеров-«политиков»; в случае с анархистским террором процесс был скорее обратным.
Сюзан Моррисси удачно суммирует основные черты, которые, по мнению большинства историков, присущи модерному терроризму: транснациональное перемещение людей и идей; признание террористической тактики современными идеологиями – анархизмом, социализмом, национализмом правого и левого толка; определенная социальная география (терроризм – явление городское); возникновение новых политических методов и институтов (включая государственное насилие и международное сотрудничество в «войнах» против экстремизма); новые роли массовой культуры и масс-медиа, а также использование современных технологий[59].
При всей огромной разнице между исповедующими террор радикалами XIX века и современными террористами трудно не заметить между ними некоторое типологическое сходство. Да и международное сотрудничество в борьбе против радикалов началось отнюдь не вчера. В литературе чаще приводятся сведения о том, что то или иное правительство предоставило русским радикалам политическое убежище. Но было и обратное: выдача по запросам русского правительства, как это сделало германское в случае Льва Дейча в 1886 году, или осуждение Владимира Бурцева британским судом к полутора годам каторжных работ за побуждение к убийству «лица, не состоящего в подданстве Ее Величества» в 1898-м. Лицом, на защиту которого встала британская Фемида, был император Николай II. Единственный в своем роде «литературный» процесс (Бурцев был осужден не за какие-либо конкретные действия, а за статьи в его журнале «Народоволец») стал возможен благодаря тесному сотрудничеству шефа заграничной охранки П. И. Рачковского и главного инспектора Скотленд-Ярда У. Мелвилла, специалиста по ирландскому терроризму.
Ну а теперь от теории перейдем к истории.
Убийство по теории. Сергей Нечаев и «Катехизис революционера»
21ноября 1869 года студенту Петровской земледельческой академии Ивану Иванову его товарищи по тайному революционному обществу «Народная расправа» Николай Николаев и Иван Прыжов предложили отправиться в парк при академии и помочь отыскать зарытый в гроте еще «каракозовцами» типографский шрифт. Иванов согласился. До парка добрались на извозчике, затем, отпустив его, пошли к гроту пешком. Недалеко от входа их поджидал еще один член общества – Алексей Кузнецов, а внутри – Петр Успенский и представитель таинственного революционного комитета Сергей Нечаев. Как развивались события дальше, подробно рассказал впоследствии Николаев:
«Когда мы… подойдя к гроту, вошли в него, пропустив Иванова вперед, я пошел сзади Иванова, Кузнецов сбоку; последний крикнул:
– Господа, где вы?
Из грота отвечали:
– Здесь.
Войдя в середину грота, я схватил Иванова сзади за руки; он стал вырываться; во время борьбы, происходившей молча, мы прислонились к стене грота. В это время Нечаев закричал:
– Где же он? – и схватил впотьмах меня одной рукой за лицо, стараясь зажать мне рот, а другой за горло.
Я принужден был выпустить Иванова и, освободив себя от рук Нечаева, закричал:
– Что вы меня душите, это я. Николаев!
В это время Иванов, вырвавшись от меня, побежал к выходу; тогда Успенский закричал:
– Убежал, ловите!
Кузнецов схватил Иванова и повалил его у входа в грот. Тогда Нечаев, я и Успенский бросились на Иванова. Нечаев сел на грудь Иванову и стал его душить. Кузнецов сидел на ногах, а я и Успенский стояли около и ничего не делали. В это время Иванов несколько раз крикнул и сказал:
– За что вы меня бьете, что я сделал?
Нечаев выругал нас всех за то, что мы не помогали душить Иванова, и потребовал башлык, который я снял с Кузнецова и подал Нечаеву. Последний мне кричал:
– Души! – и я второпях стал искать шею Иванова, но схватил только за руку Нечаева, душившую Иванова, причем Иванов успел повернуться лицом к земле и довольно громко простонать.
Немного погодя он уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев взял у меня револьвер и прострелил им голову Иванова. После этого Нечаев привязал к ногам Иванова каменья; я же привязывал к рукам, но от волнения привязать не мог, почему Нечаев стал привязывать сам, и где он их привязал – не знаю. После этого мы все стащили Иванова в пруд»[60].
Поделиться книгой: