Ненависть любви

Это был явный и несправедливый выпад против меня. Я оставил его без внимания. Я заметил, что Эмилия смотрит на Атуэля сквозь слезы.

Мэри все же настояла. Эмилия пожала плечами, села за фортепиано, помедлила немного, сосредоточиваясь, и заиграла. Приговор Мэри был совершенно справедлив: душа явно уступала технике. Исполнение было более или менее правильным, но в нем чувствовалась какая-то мучительная затрудненность, как будто пианистка забыла или недостаточно хорошо знала исполняемое произведение. Мы зааплодировали.

С трогательной нежностью Мэри поцеловала сестру. И тут же воскликнула:

— Как этот вальс играла Адриана Сукре!

Может, чтобы скрасить не слишком хорошее впечатление от своей игры, Эмилия вдохновенно взяла несколько чистых аккордов «Меланхолического вальса». Но слушала ее лишь старушка машинистка. Мы же предпочли переключиться на премилые истории детства, которые стала рассказывать Мэри, вдохновленная музыкой. Клянусь, две маленькие устные биографии, которые она поведала нам — ее собственная, об очаровательной капризной девочке, и биография Эмилии, поданная более иронично, но с глубокой нежностью, — были похожи на произведения искусства, вполне сопоставимые с музыкой Листа.

Эмилия закончила играть, и Мэри громко сказала ей:

— Я как раз рассказывала этим сеньорам, что наша мама всегда больше любила тебя. Когда приходил кто-нибудь из твоих поклонников, она просила твою учительницу музыки поиграть на фортепиано, а им говорила, что это ты играешь. Сегодня, с «Забытым вальсом», эта уловка тебе бы очень пригодилась.

— Ты права, — ответила Эмилия. — Но не забывай, что я не хотела играть его. И вообще я не понимаю, почему ты на меня так нападаешь.

Мэри патетически воскликнула:

— Ты злая! Ты просто злая! — и разрыдалась.

Атуэль повернулся к Эмилии.

— Это верно. У тебя нет сердца, — сказал он.

Мы все окружили Мэри (кроме доктора Маннинга, который все раскладывал, сосредоточенно и монотонно, неполучающийся пасьянс). Мэри плакала, как ребенок, как маленькая принцесса (по выражению Корнехо). Я смотрел на нее, такую несчастную и такую красивую, и это помогло мне, как всякому эгоисту, лишний раз убедиться в том, что у меня-то как раз сердце есть. Мы были слишком заняты Мэри; никто не заметил, как вышла Эмилия, разве что маленький Мигель. Во всяком случае, он смотрел на нас таким затравленным взглядом, будто его заставили участвовать в ярмарочном балагане.

Доктор Корнехо, за которым я стал замечать ярко выраженную склонность лезть не в свое дело, предложил, чтобы кто-нибудь из нас отправился на поиски Эмилии.

— Нет, — сказал Атуэль с необычной твердостью. — Женщину, когда у нее истерика, лучше оставить одну. Не правда ли, доктор?

Я согласился.

Снаружи по очереди выли собаки. Старушка, некогда бывшая машинисткой, подошла к окну. Рассеянно улыбаясь, она воскликнула:

— Что за ночь! А собаки-то, собаки! Так они лаяли, когда дедушка умер. Мы тогда тоже были на чудесном курорте…

Она покачивала головой, будто все еще слушала музыку.

Вдруг собачий вой потерялся в еще более мощном вое: словно чудовищная, гигантская собака провыла над пустынными пляжами всю земную боль. Поднимался ветер.

— Буря. Надо закрыть двери и окна, — сказал мой кузен.

По стенам что-то забарабанило, — похоже, начался дождь.

— Дожди здесь — из песка, — заметила моя родственница. И добавила: — Хорошо, если нас не засыплет…

Тучная машинистка проворно закрывала окна. Она все посматривала на нас загадочно, улыбалась и повторяла:

— Сегодня ночью что-то случится! Что-то случится!

Безусловно, эти необдуманные слова подействовали на впечатлительную Мэри.

— Где может быть Эмилия? — сказала она, забыв обиду. — Я требую, чтобы кто-нибудь пошел искать ее.

— Уступаю этому требованию, чтобы не сказали, будто я слабак, — согласился Атуэль. — Может быть, доктор Корнехо пожелает составить мне компанию…

Какой контраст между упорным воем ветра снаружи и неподвижным спертым воздухом внутри, где все мы задыхались, сидя вокруг невозмутимо горящей лампы! Ожидание показалось нам бесконечным.

Наконец мужчины вернулись.

— Мы искали ее повсюду, — заверил нас Корнехо. — Она исчезла.

Мэри снова ударилась в слезы. Мы решили организовать поисковую экспедицию. Каждый из нас пошел в свою комнату, чтобы одеться потеплее. Я надел шерстяную шапку, клетчатую куртку и вязаные пушистые перчатки. Вокруг шеи обмотал шотландский шарф. Прихватил и карманный фонарик.

Уже уходя, я вспомнил о своей аптечке и взял оттуда пузырек с глазными каплями, побуждаемый душевным порывом воспитанного человека.

— Возьмите, — сказал я Мэри, вернувшись в гостиную. — Завтра дадите вашей сестре.

На Мэри мои слова подействовали успокаивающе. По-моему, даже слишком: через несколько минут, направляясь к выходу из гостиницы, на белом фоне стены я увидел две тени, слившиеся в поцелуе. Это были Мэри и Атуэль. Справедливости ради должен заметить: Атуэль сопротивлялся, а Мэри страстно осаждала его.

— Кто мы такие? — шептала она. — Мы избранные, отмеченные поцелуем богов…

Сокрушась душой, я пошел своей дорогой. В полутьме кто-то тихонько взвыл. Это опять был мальчик. Я наткнулся на него. На мгновение мы встретились глазами. Что же было в его взгляде — презрение, ненависть, ужас? Он убежал.

Вчетвером, налегая изо всех сил, мы еле-еле смогли открыть дверь. Снаружи была ночь. Ветер стремился оторвать нас от земли, а песок хлестал по лицам и слепил глаза.

— Это надолго, — пообещал мой кузен.

Мы вышли на поиски заблудившейся девушки.

VII

На следующее утро Мэри была мертва. Около восьми я проснулся от каких-то тревожных звуков: это Андреа звала меня. Я включил свет, вскочил с кровати, уверенным движением высыпал десять горошинок мышьяка на листок бумаги, а оттуда — себе на язык, запахнул лиловый халат и открыл дверь. Глаза Андреа были заплаканы, она как будто намеревалась кинуться мне в объятия. Я решительно засунул руки в карманы.

Очень скоро выяснилось, в чем дело. Пока моя кузина вела меня коридорами гостиницы, она рассказала, что Эмилия минуту назад обнаружила свою сестру мертвой. Все это я с трудом выудил из потока всхлипываний и вздохов.

Тяжелое предчувствие овладело мною. Намеченный отпуск, литературная работа! «Прощай, Петроний, — пробормотал я, входя в комнату, где произошла трагедия.

А войдя, почувствовал прилив нежности. Лампа освещала Эмилию и корешки книг. Эмилия безмолвно плакала, и в красоте ее лица я увидел умиротворенность, которой раньше не замечал. На столе высилась гора рукописей и корректур, и это сразу внушило мне расположение. Покойная лежала на кровати и на первый взгляд казалась мирно спящей. Я пригляделся: наличествовали признаки отравления стрихнином.

Всхлипывающим голосом, в котором теплилась слабая надежда, Эмилия спросила:

— Может, это припадок эпилепсии?

Хотел бы я ответить утвердительно! Я предпочел, чтобы мое молчание ответило за меня.

— Может, глубокий обморок? — спросила Андреа.

В комнату вошел Атуэль. Остальные — от моего кузена до машинистки, в том числе Маннинг и Корнехо, — столпились у двери.

Я установил, что смерть произошла в последние два часа.

— Она отравлена, — ответил я на вопрос моей кузины.

— Я слежу за тем, что вам подают, — возмутилась оскорбленная Андреа. — Если бы дело было в еде, то мы бы все…

— Я не сказал, что она съела недоброкачественную пищу. Я имел в виду яд.

Доктор Корнехо тут же вошел в комнату, воздел руки и запальчиво воскликнул:

— Но, сеньор доктор, на что вы намекаете? Как вы смеете, в присутствии сеньориты Эмилии?..

Я поправил очки и посмотрел на доктора Корнехо со спокойным презрением. Его преувеличенная услужливость, которая нужна была лишь для того, чтобы удобнее было совать во все свой нос, начинала выводить меня из терпения. Кроме того, он, бурно и экзальтированно жестикулируя, дышал как гимнаст, а в комнате и без того не хватало воздуха.

Я сухо ответил:

— Выбор небогатый: самоубийство или убийство.

Мои слова произвели сильное впечатление.

Я продолжал:

— Но я не судебный медик, чтобы выдавать свидетельство о смерти… А потому придется убеждать кого-нибудь другого в том, что речь идет о самоубийстве.

Наверное, меня удалось бы убедить в этом довольно быстро. Я сказал эти слова в сердцах. Мне хотелось подразнить Корнехо. Кроме того, употребив безличное «придется убеждать», я тем самым дал понять, что подозреваю в убийстве всех присутствующих. Ситуация меня почти забавляла.

— Боюсь, доктор Уберман прав, — согласился Атуэль, и я тут же вспомнил две тени на белой стене. Он продолжал: — Вот пузырек с пилюлями, которые она принимала каждое утро. Пробка валяется на полу… Если яд спрятан здесь, значит, это убийство.

Это был заключительный аккорд. Теперь нам не избежать присутствия полиции. Я подумал, что на будущее надо бы мне научиться обуздывать свои порывы.

Доктор Корнехо заявил:

— Не забывайте, вы имеете дело с благородными людьми. Я отказываюсь считаться с вашими выводами.

Душераздирающий, животный крик прервал мои размышления. Потом я услышал торопливые удаляющиеся шаги.

— Кто это? — спросил я.

— Мигель, — ответили мне.

Я почувствовал, что это яростное вмешательство в разговор — упрек всем нам в том, что мы опускаемся до мелочного и незначительного перед непоправимым таинством смерти.

VIII

Буря утихла. Мы послали «рикенбекер» в Салинас.

Все утро Эмилия и Атуэль провели около покойной. Мы, остальные постояльцы, сменяли друг друга, соблюдая разумную очередность в исполнении этого печального долга. Андреа почти не появлялась в комнате. Ее возмущало то, что человек скончался в ее гостинице: теперь принимай у себя полицию, терпи расследования и разбирательства — все это было выше ее понимания и выводило из себя. Она неучтиво обращалась с Эмилией и Атуэлем, а говоря о покойной, не скрывала раздражения.

Ровно в одиннадцать я наведался в кухню и попросил хозяйку приготовить мне крепкий бульон с гренками. Андреа мне не понравилась: она была бледна, а дрожание подбородка говорило о готовности заплакать. Едва сдерживая досаду, я подумал, что бульон наверняка получу не скоро, и счел разумным не вступать ни в какие разговоры, пока мне его не подадут.

Я склонен искать и находить в своей кузине множество недостатков, но вынужден признать — кулинарка она отменная. Бульон оказался превосходным, возможно даже лучше, чем тот, что готовят мне в амбулатории двое моих проворных гномов.

Согнувшись в три погибели на плотницкой скамеечке, поставив перед собой поднос, я сдался и приготовился слушать Андреа.

— Я волнуюсь за Мигеля, — сообщила она мне тоном, который как бы намекал, что мы-то двое сохраняем здравый смысл и присутствие духа. — Эти женщины не думают о том, что здесь ребенок, и ничего не стесняются — ни браниться друг с другом, ни миловаться с женихом…

Мимо торопливо проследовала старушка машинистка с мухобойкой в руке. Через некоторое время мы услышали размеренные удары, наносимые престарелой охотницей по стенам и мебели. Так как буря не позволяла открыть окна, в гостинице развелось полно мух. Воздух был тяжелым.

— Ты забываешь, что одна из «этих женщин» умерла, — продолжил я прерванный разговор.

Не только бульон заслуживал всяческих похвал. Гренки тоже оказались превосходными.

— Этим-то они меня и доконали. Я волнуюсь, Умберто. У Мигеля было тяжелое детство. Он анемичный, отстает в развитии. Он слишком инфантилен для своего возраста. Все о чем-то думает… Моей сестре казалось, на море он окрепнет… Но он сидит у себя в комнате и плачет. Мне бы хотелось, чтобы ты зашел к нему.

Жестокость моей кузины по отношению к покойной не должна была ввести меня в заблуждение: о мальчике она говорила тоном, соответствующим моменту. Первые впечатления часто оставляют в наших душах эхо, которое звучит всю жизнь. Только от нас зависит, чтобы этот отзвук не стал роковым. Однако не следовало забывать и о скверном поведении Мигеля, о том, что он подслушивал разговоры Эмилии и Мэри.

Я последовал за Андреа в глубину дома, к чулану, где Мигелю поставили кровать. Пока я тщетно ощупывал стену в поисках выключателя, Андреа зажгла спичку. Потом она воткнула огарок свечи в подсвечник, стоявший на сундуке.

Мальчика в комнате не было.

К стене была приколота страница из журнала «Графика»: лучшая футбольная команда Западной железной дороги. На газете, расстеленной на сундуке наподобие скатерти, стояла пустая бутылочка из-под клея, лежали расческа, зубная щетка и несколько сигарет «Баррилете». Постель была смята.

IX

Андреа рассчитывала, что я стану помогать ей в поисках Мигеля; мне удалось от нее отделаться. Я вошел в комнату Мэри как раз вовремя, чтобы удержать машинистку — это озабоченное воплощение Мускариуса — бога, отгонявшего мух от алтарей, — от непоправимой ошибки. Она уже успела «привести в порядок» бумаги на столе и теперь намеревалась похозяйничать на тумбочке.

— Ничего не трогайте! — закричал я. — Вы сотрете отпечатки пальцев!

Я сурово посмотрел на Корнехо и Атуэля. Мне показалось, последний улыбнулся с затаенным злорадством.

Мои слова совершенно не смутили машинистку. Она лишь крепче сжала в руке мухобойку. Торжествующий блеск прорицательницы появился в ее глазах.

— Я же говорила: что-то случится! — воскликнула она.

И, по пути раздавая удары стенам, проворно удалилась.

Когда ударил гонг на завтрак, Эмилия сказала, что не хочет уходить из комнаты Мэри. Скорее назойливо, чем галантно, Корнехо настаивал на том, чтобы подменить ее.

— Я сочувствую вам, Эмилия. Но, поверьте, мы все тоже несем ответственность за эту ужасную трагедию… У вас расстроены нервы. Вам нужно питаться. Мы здесь все как одна семья. Я самый старший и прошу вас оказать мне честь — позволить остаться с вашей сестрой.

Типичный пример фальшивой учтивости: досадить всем, чтобы угодить кому-то одному. А меня, например, спросили? Однако мысль о том, чтобы предложить себя в плакальщики и лишиться завтрака, повергала меня в транс. Кроме того, из разглагольствований Корнехо выходило, что, само собой разумеется, Эмилия должна чувствовать себя виноватой в смерти сестры. Естественно, она хочет побыть с ней наедине, пока не приедут полицейские.

Атуэль подошел к Эмилии и заговорил с ней, как взрослый с ребенком.

— Как ты захочешь, так и сделаем, Эмилия. — Он нежно погладил ее руку. — Пойдешь завтракать, — конечно, я останусь. Если не пойдешь, только скажи, чего ты хочешь: могу остаться с тобой или, если тебе надо побыть одной… Как скажешь.

«Человек — это стиль»[11],— подумал я. Стиль «Вопли души» начинал меня раздражать.

Эмилия настояла на том, чтобы остаться. Я посмотрел на нее с той смесью восхищения и благодарности, которую мы, мужчины — а ведь все мы сыновья женщин, — испытываем перед самыми высокими проявлениями женской души. Тем не менее, уходя, я успел обратить внимание, что у Эмилии в ее горе все же достало сил переодеться и привести себя в порядок.