Ненависть любви

Тревожные восклицания вывели меня из мечтательного состояния. Купальщица уплывала с поразительной быстротой и легкостью.

— Она прекрасно плавает вольным стилем, — успокаивал всех Корнехо. — Никакой опасности. Она скоро вернется.

— Она так быстро удаляется, потому что ее относит, — возразила Эмилия.

Крик, донесшийся с другой стороны, заставил меня повернуть голову.

— Ей не добраться до берега!

Это был Атуэль. Он возвращался, яростно жестикулируя. Подойдя вплотную к доктору Корнехо, он бросил ему в лицо:

— Добились своего? Теперь она не может выйти.

Я рассудил, что настало время вмешаться. В самом деле, представлялась прекрасная возможность попрактиковаться в плавании кролем и спасении утопающих — искусствах, которым обучил меня Чиммара, преподаватель гигиены, и которые так скоро забываются без практики.

— Сеньоры, — сказал я решительно, — если кто-нибудь одолжит мне купальный костюм, я ее вытащу.

— Эту честь я оставляю за собой, — заявил Корнехо. — Но возможно, нам удастся дать ей понять, чтобы она забирала наискосок, в юго-западном направлении…

Атуэль перебил его:

— Какое там, к черту, наискосок! Девушка тонет.

Инстинктивно, видимо не желая присутствовать при их споре, я отвел взгляд и посмотрел в сторону судна. Я увидел ребенка; он спускался по веревочной лестнице, он уже бежал к нам.

Атуэль раздевался. Корнехо и я оспаривали друг у друга купальные трусы.

Мальчик кричал:

— Эмилия! Эмилия!

Остальное произошло молниеносно: Эмилия бросилась в воду, быстро доплыла до Мэри и вот уже они с Мэри возвращаются на берег.

Мы радостно окружили купальщиц. Слегка побледневшая Мэри показалась мне еще красивее. Стараясь, чтобы это прозвучало естественно, она сказала:

— Паникеры — вот вы кто! Настоящие паникеры.

Доктор Корнехо пытался наставлять ее:

— Вы не должны допускать, чтобы волна захлестывала вам лицо.

Мальчик все плакал. Успокаивая ребенка, Мэри обняла его красивыми руками, с которых стекала вода, и нежно приговаривала:

— Ты думал, я тону, Мигель? Я же русалка, волны со мной заодно.

Мэри, как всегда, демонстрировала свою утонченную грациозность, но, кроме этого, еще и тщеславие, а также черную неблагодарность всех незадачливых пловцов, которые ни за что не признают, что были на волосок от гибели, и будут упорно отрицать, что их спасли.

Во всем этом эпизоде одно действующее лицо произвело на меня особенно сильное впечатление: мальчик — сын сестры Андреа, хозяйки гостиницы. Ему было лет одиннадцать-двенадцать. Сколько благородства в лице, какие точеные, правильные черты! Тем не менее была в нем какая-то странная и неприятная для меня смесь невинности и зрелости.

— Доктор Уберман! — удивленно воскликнула Мэри.

Она узнала меня.

Дружески беседуя, мы пошли обратно. Я посмотрел в сторону гостиницы. Маленький белый кубик на фоне неба в рваных, клочковатых, серых тучах. Мне вспомнилась гравюра из моего детского учебника по катехизису — «Гнев Божий».

V

Как восхитительно послушен организм, не отравленный аллопатической медициной! Простая чашка холодного какао — и моей усталости как не бывало. Я ощутил в себе такую силу, что, казалось, был способен противостоять любым превратностям судьбы. На минуту я задумался. Не лучше ли будет подчиниться привычному распорядку и прямо сейчас приступить к литературным трудам? Или все-таки целиком посвятить первый вечер каникул восстановительному отдыху? Я уважительно погладил книгу Петрония, посмотрел на нее долгим взглядом, полным тоски, и положил на тумбочку. Перед тем как выйти из комнаты, я хотел открыть окно, чтобы в мою комнату проникал вечерний воздух. Решительно взявшись за щеколду, я отодвинул ее, как полагается, толкнул окно… Но не смог с ним сладить. Оно вообще не открывалось.

Это нелепое обстоятельство пробудило во мне воспоминания о пресловутых чудачествах моей тетушки Карлоты. У нее тоже был домик на берегу моря, в Некочеа[9], и тетя так боялась воздействия морского воздуха на металлические предметы, что велела сделать фальшивые окна, и если в доме не было гостей, все оборачивала бумагой — от ручки патефона до цепочки в ватерклозете. Вероятно, это какая-то семейная мания, распространяющаяся даже на боковые ветви семьи. Но я был настроен решительно: окно должно быть открыто, хотя бы и с помощью плотника, чтобы освежить здешний застоявшийся воздух. У меня уже начиналась головная боль.

Нужно было поговорить с хозяевами гостиницы. Я ощупью пробрался по темным коридорам, где воздух был таким же спертым, как у меня в комнате, и вышел наконец на серую цементную лестницу. После некоторых колебаний, спуститься или подняться, я решил поступить по первому побуждению — спуститься. Воздух сделался почти совсем непригодным для дыхания. Я очутился в удивительном подземелье: это было нечто вроде холла, со стойкой и щитком для ключей. За стеклянной дверцей находилась комнатка, где помещались съестные припасы, бутылки с вином и моющие средства. Одну из стен украшала огромная фреска, изображавшая сцену таинственную и патетическую: в комнате, уставленной пальмовыми деревьями в кадках, перед широким окном, открытым настежь, в лучах солнца, льющихся великолепным потоком, мальчик, похожий на маленького пажа, склонялся над ложем, где покоилась мертвая девочка. Что за неизвестный художник написал это? Лицо девочки светилось ангельской красотой, а в глазах мальчика было столько понимания и боли, что казалось, художник прибегнул к средствам, лежащим за пределами изобразительного искусства. Впрочем, возможно, я ошибся; я не разбираюсь в живописи, хотя любые проявления культуры, если только они не душат жизнь, всегда находят во мне отклик.

Я хотел открыть стеклянную дверцу. Она оказалась запертой на ключ. В этот момент я услышал какие-то крики. Мне показалось, они доносятся с другого этажа. Движимый непреодолимым любопытством, я побежал вверх по лестнице и вскоре опять услышал крики; они доносились слева, из глубины коридора. Крадучись я пошел на звук. Вдруг что-то неуловимое и быстрое метнулось мне навстречу и пролетело мимо, задев мою руку. Дрожа (мне показалось, что меня коснулось какое-то фантасмагорическое животное вроде кота), я следил за удалявшейся тенью. При слабом свете с лестницы я с удивлением обнаружил, что маленький шпион — не кто иной, как Мигель, мальчик, которого я видел вечером на пляже! При первой же возможности отчитаю его. Я быстро прошел к себе в комнату, в противоположном конце коридора, и теперь уже невозможно было не слышать голосов. Невольно я прислушался, стараясь узнать их. Это были те самые голоса, что вчера на пляже. Эмилия и Мэри бранились с яростью, повергшей меня в уныние. Я почти ничего не разобрал, потому что, глубоко опечаленный, быстро удалился.

Вернувшись к себе в комнату (все еще запертую), я открыл аптечку, радующую глаз белыми этикетками и пузырьками темного стекла, высыпал на чистейший листок бумаги десять горошинок мышьяка, а затем бережно положил их на язык. До ужина оставалось ровно четверть часа.

VI

Мой аппетит был вполне удовлетворительным. За пять минут до ужина я счел уместным подойти поближе к столовой, чтобы гонг не застал меня врасплох. Мои дальние родственники, хозяева гостиницы, как раз раскладывали салфетки и расставляли плетеные хлебницы. Мне захотелось без промедления решить вопрос с окном. Родственники были должны мне определенную сумму с незапамятных времен, и поэтому за пребывание в гостинице я не платил, но я ни за что не потерпел бы, чтобы со мной обращались так, будто это они мне делают одолжение. Мой кузен, не отличающийся жизнерадостностью человек с большими усталыми глазами, спокойно, даже с каким-то ласковым участием выслушал мое пожелание открыть окно. Но ответом мне было лишь вежливое молчание.

Тут в разговор вмешалась Андреа, его жена:

— Я же тебе говорила, Эстебан, мы здесь просто похоронены в песках. Куда ни глянь, везде песок, бесконечный песок.

Эстебан ответил ей с неизвестно откуда взявшейся горячностью:

— Неправда, Андреа! Южнее есть крабьи отмели. А двадцать третьего октября прошлого года, или, может, это было двадцать четвертого, лошадь фармацевта угодила в трясину. Ее на наших глазах засосало.

— Мне нравился тот участок земли в Кларомеко, — продолжала Андреа с глухой досадой, — но Эстебан даже слышать о нем не хотел. И вот мы здесь, по уши в долгах, от гостиницы одни убытки.

Андреа была женщина молодая, здоровая, живая, с правильными чертами лица, но совершенно лишенная грации. В ней чувствовалась застарелая обида на жизнь, и она проявлялась в натужной и агрессивной любезности.

Эстебан сказал:

— Когда мы сюда приехали, здесь не было ничего: лачуга, море и песок. Теперь тут наша гостиница, отель «Нуэво Остенде», аптека. Кусты тамариска наконец принялись. Да, верно, этот сезон не из лучших, но в прошлом году все комнаты были заняты. У нас есть успехи.

— Может, я неясно выразился, — заметил я не без иронии, — но я сейчас про окно! Я хотел бы, чтобы его открыли.

— Невозможно, — парировала Андреа с нарочитым спокойствием, которое в таких случаях особенно бесит. — Вот и Эстебан подтвердит. Да какие там успехи! Два года тому назад мы устроили внизу холл — регистрировать вновь прибывающих постояльцев. Теперь там подвал. Уровень песка все время поднимается. Стоит открыть окно — и песок заполнит дом.

С окном я проиграл. Я умею проигрывать, по крайней мере внешне моя досада не бывает заметна. Я попросил родственников рассказать о паруснике, затерянном в песках, который я видел во время своей вечерней прогулки.

Эстебан объяснил:

— Это «Джозеф К.[10]». Его принесло приливом однажды ночью. Когда мы приехали сюда, на берегу был другой корабль, но ночью разыгралась буря, и наутро оказалось, что море унесло его.

— Мой племянник, — заметила Андреа, — часами играет на этом судне. И как ему не надоест — для меня загадка! Что он там делает один, целый день?

— А по-моему, ничего загадочного, — возразил Эстебан. — Когда я смотрю на этот корабль, мне самому хочется снова стать ребенком.

Нашу беседу прервал гонг. В него старательно била тучная старуха с детской улыбкой. Мне сказали, что когда-то она работала машинисткой.

Вскоре все собрались. Мы расселись далеко друг от друга за довольно длинным столом. Мне представили единственного из постояльцев, кого я еще не знал, — доктора Маннинга. Маленький, розовый, морщинистый, замкнутый, одетый как рыбак, он не выпускал изо рта трубку, из которой то и дело сыпался пепел.

Один стул пустовал. Эмилия не пришла. Андреа, с помощью служанки, распоряжалась за столом. Эстебан вяло ел. Покончив с гороховым супом, он осторожно и тихо встал, подошел к радиоприемнику, надел очки, покрутил колесико настройки и поймал болеро.

Я бросал на Мигеля настойчивые взгляды, полные укора. Тот отводил глаза и с преувеличенным интересом смотрел на Мэри. Доктор Корнехо тоже не сводил с нее глаз.

— Какие чудесные кольца! — воскликнул Корнехо, излишне уверенно беря девушку за руку. — Браслет — золото четырнадцатой пробы и рубины замечательные.

— Да, драгоценности недурные, — ответила Мэри. — Мне они достались по наследству. Моя мать вкладывала все деньги в такие вещицы.

Мне-то, признаться, драгоценности показались слишком претенциозными, чтобы быть подлинными. Конечно, фантазии современных ювелиров могут напоминать лучшие старинные образцы: цвет камней, прихотливость оправы, символика — все это сбивает с толку неопытного ценителя. Моей кузине, впрочем, подобные сомнения были неведомы. В ее взгляде сверкала чистая зависть самой высокой пробы.

Сильно возвысив голос — нас заглушал радиоприемник, — я спросил у Мэри, что интересного она читала в последнее время.

— Ах! — вздохнула она. — Я читаю только те книги, которые перевожу. И должна сказать, из них уже можно составить довольно обширную библиотеку.

— Вот уж не думал, что вы так трудолюбивы, — заметил я.

— Если не верите, зайдите в мою комнату, — язвительно ответила она. — Увидите все книги, которые я перевела. Интересно, почему я совершенно не умею расставаться с вещами? Я их так люблю! Храню даже оригиналы переводов, даже черновики!

Мы уже приступили ко второму блюду — дичь была, пожалуй, слишком нежная, на мой вкус, — и тут появилась Эмилия. Глаза ее блестели, веки припухли, было похоже, что она плакала. В ней чувствовалось хрупкое величие обособленности — так всегда выглядит человек, который только что был в слезах. За столом возникла общая подавленность и уже не проходила, несмотря на усилия каждого из нас ее преодолеть.

Мэри спросила:

— Ничего, если я выключу радио?

— Будем вам очень признательны, — вежливо ответил я.

Тишина принесла облегчение, но лишь на время. Когда смолкла музыка, нам больше не за что стало спрятаться, каждый теперь был нескромным свидетелем неловкости других и печали Эмилии. Что за скрытая ненависть пылала в сердце этой девушки? Можно целый трактат написать о женских слезах: то, что обычно принимают за проявление слабости, на самом деле иногда бывает вызвано неудержимой ненавистью, а самые искренние слезы женщины проливают, чтобы тронуть только самих себя.

С завидным присутствием духа доктор Корнехо попробовал оживить беседу. Помогая себе диаграммами, которые он чертил вилкой на скатерти, он объяснял нам систему приливов и отливов на Южноатлантическом побережье. Потом, при нарастающем беспокойстве хозяев, принялся проектировать два немыслимых волнореза для нашего пляжа. Затем заговорил о крабьих отмелях и в конце концов показал, что нужно делать присутствующим, если они вдруг попадут в трясину, чтобы их не затянуло.

Мы уже стали забывать об Эмилии, когда Мэри сказала:

— Ах, а у меня еще и заботы святой Лусии! Эмилии в глаза попал песок; глядя на нее, можно подумать, будто она плакала. — И Мэри обратилась к сестре: — Зайди потом ко мне в комнату, я тебе дам капли.

Деликатность, с которой Мэри пыталась скрыть, что ее сестра плакала, заслуживала восхищения. Но та даже не потрудилась ответить.

Поистине, Мэри думала обо всем! В отличие от большей части человечества, которая и не вспомнила бы, что в присутствии медика неприлично рекомендовать лекарства, даже если речь идет о ключевой воде, она грациозно спохватилась и воскликнула:

— О, как бестактно с моей стороны! Ведь здесь доктор! Может, вы займетесь моей сестрой? По-моему, она в этом нуждается.

Я надел очки, пристально посмотрел на Эмилию и учтиво осведомился:

— У вас не болит голова после чтения? Не возникает ощущение жжения в ваших прекрасных глазах? Не мелькают мушки? А ночью вокруг источника света вы не видите зеленого свечения? А на воздухе… ваш слезный мешочек расширяется?

Я истолковал молчание Эмилии как утвердительный ответ и тут же высказал свое суждение.

— Прогрессирующее раздражение, — сказал я по-латыни. — Десять горошинок после сна. У меня в аптечке есть несколько пузырьков. Я дам вам один, если позволите.

— Спасибо, доктор. Мне не нужно, — ответила Эмилия. Кажется, она даже не заметила оказанного ей внимания. — Я не от песка плакала.

Слова эти не способствовали оживлению среди присутствующих.

Храбрый доброволец доктор Корнехо снова взялся за дело:

— Я уже двадцать лет провожу лето у моря, из них восемь в Кекене. И вот, сеньоры, должен вас заверить, что ни один пляж не дает таких великолепных возможностей для изучения перемещения песка, как здешний.

В довершение всего он начертил на скатерти схему установки, предназначенной для выявления песчаных наносов. Всякий раз, когда он решительно проводил линию вилкой, моя кузина вздрагивала.

Прихватив последнюю кисть винограда, доктор Маннинг перебрался за отдельный столик. Я видел, как он достал из кармана миниатюрную колоду карт и принялся раскладывать пасьянс за пасьянсом.

— Дня не могу прожить без музыки, — сказала Мэри. И странно посмотрела на сестру.

— Хочешь, я включу радио? — предложил Атуэль.

— Что? Когда среди нас настоящие музыканты? — воскликнула Мэри, еще раз продемонстрировав тонкость и такт. Потом подошла к сестре и, ласково взяв ее за руку, с умоляющей гримаской попросила: — Сыграй нам что-нибудь, Эмилия.

Эмилия ответила:

— Не хочется.

— Ну не будь такой, Эмилия, — попросил ее жених. — Сеньоры хотят послушать.

Я счел уместным подать голос.

— Уверен, — произнес я внушительно и с расстановкой, — что сеньорита не лишит нас удовольствия послушать ее.

В конце концов Эмилия вынуждена была уступить. Почти не скрывая своего нежелания, она уже подходила к пианино, когда Мэри остановила ее.

— Эмилия, — сказала она, — ты ведь сыграешь нам «Забытый вальс» Листа?

Пианистка сухо посмотрела на Мэри. В ее небесно-чистых глазах мне почудилась холодная ненависть. Но лицо ее тут же приняло спокойное выражение.

— Я сегодня не в подходящем настроении, чтобы играть такие веселые вещи, — безразлично ответила она. — Я бы предпочла «Лунный свет» Дебюсси.

— Для «Лунного света» у тебя не хватает чувства. Руки играют, а души нет. Вальс, Эмилия, вальс.

— Вальс! — галантно провозгласил я.

Может, я ничего не понимаю в музыке, но я прекрасно понял, что хорошим тоном будет поддержать пожелание Мэри.

Атуэль заметил:

— Бедная Эмилия! Ей не дают играть то, что она хочет.