Ненависть любви

ПРАВДА ОБ ОДНОЙ ДЕТЕКТИВНОЙ ИСТОРИИ

Известно, что детективный жанр был создан англоязычным автором — Эдгаром По. Затем доведен до совершенства англичанами: Раймон Кено утверждал — не без основания, что английский детективный роман «достиг к середине 1930-х годов такой же степени совершенства, как классическая трагедия во времена Вольтера». Наконец превращен в массовое чтение соотечественниками первого из детективных писателей уже после Второй мировой войны. Даже французы, в чьей литературе детектив пустил крепкие корни, не смогли всерьез поколебать англосаксонскую монополию: имена Гастона Леру и Мориса Леблана сейчас почти ничего не говорят читателям по сравнению с именами Уилки Коллинза и Артура Конан Дойла. Фантомас или Нестор Бюрма смогли выжить только как киноперсонажи. Тем более несерьезно звучат слова «латиноамериканский детектив». Латиноамериканцы пользуются в основном славой первооткрывателей, пролагателей новых путей в литературе. Пожалуй, литературным символом этого континента для нас надолго (навсегда?) останется Габриель Гарсиа Маркес — не как нобелевский лауреат, но как самый латиноамериканский из всех латиноамериканских писателей. И здесь кажется абсурдным говорить о соблюдении каких-то строгих, устоявшихся в течение десятилетий канонов, — а ведь именно они составляют сущность любого детектива. Но аргентинская литература — это особый случай. А творчество Адольфо Биой Касареса и Сильвины Окампо — случай, особый вдвойне.

Если говорить только о литературе, то из всех стран Латинской Америки судьба Аргентины оказалась самой странной — но и самой счастливой. С почти полностью истребленным индейским населением, усиленно заселяемая с конца XIX века выходцами из Европы — особенно итальянцами, Аргентина в первой половине XX века оказалась самой богатой и процветающей латиноамериканской страной. И одновременно самой «бесцветной» — больше, чем другие, лишенная исторического прошлого и национальных особенностей, которые и составляют питательную среду для художественного творчества. В Аргентине это вызвало своеобразный феномен: ее литература развивалась по пути не подражания, а глубокого усвоения и своеобразной переработки европейского и североамериканского опыта — переработки, основанной на страстном желании «заполнить пустую книгу Аргентины» (Карлос Фуэнтес). А это дало в высшей степени оригинальный сплав — произведения, которыми до сих пор наслаждается читающая публика всего мира. Здесь можно привести немало громких имен, но три аргентинских автора заслужили поистине всемирную известность: Хорхе Луис Борхес, Хулио Кортасар, Адольфо Биой Касарес.

Из всех трех Биой Касарес позднее прочих дошел до российского читателя (уже в самом конце 80-х годов). Что в известной мере несправедливо: именно для Биой Касареса русская литература значила очень много, и признаки этого можно найти в предлагаемом вниманию читателя романе. «Я… обнаружил неожиданное сходство между аргентинской и русской равниной и подумал о некотором родстве душ наших народов», — отмечает его главный герой, доктор Умберто Уберман, без всякого сомнения отражая взгляды самого автора. Примеры подобного рода можно продолжить. Рассказ «Как рыть могилу» носит очевидные следы влияния Достоевского. А в конце жизни Биой Касарес признавался в огромном впечатлении, произведенном на него Чеховым. Отчасти это можно объяснить особой, чисто северной сдержанностью Биой Касареса, хотя по своей биографии он был в сильнейшей степени аргентинцем.

Адольфо Биой Касарес родился 15 сентября 1914 года в Буэнос-Айресе. Стоит отметить, что семейство будущего писателя принадлежало к числу состоятельных, и это в какой-то степени облегчило его жизненный путь. Что касается родителей — Адольфо Биоя и Марты Касарес, то они были людьми высокообразованными и с ранних лет начали знакомить сына с шедеврами аргентинской, а также мировой литературы. Одним из самых ярких воспоминаний детства для него навсегда осталось чтение отцом произведений так называемой гаучистской поэзии, прежде всего знаменитого «Мартина Фьерро» X. Эрнандеса. Сам Адольфо Биой всю жизнь мечтал проявить себя в области изящной словесности. Это ему не удалось, но две книги его воспоминаний, особенно первая, имели в начале 1930-х годов определенный успех среди читающей публики Буэнос-Айреса. По всей видимости, поэтому он возлагал особые надежды на сына и поощрял его первые литературные опыты.

Опыты эти между тем начались довольно рано: уже в восьмилетием возрасте Биой Касарес выпускал вместе с друзьями рукописный журнал, а в десять лет сделал первую попытку написать рассказ. Интересно, что толчком к ней послужила детская влюбленность: так с самого начала любовь — по большей части неразделенная — стала одной из важнейших тем творчества Биой Касареса. Но всерьез к литературе Биой Касарес обращается в 1928 году, когда пишет рассказ «Тщеславие, или Жуткое приключение», соединявший черты фантастического и детективного жанра. По признанию самого Биой Касареса, в это время он находился под впечатлением от произведений Гастона Леру («Тайна желтой комнаты») и Артура Конан Дойла. Отец, видя серьезность намерений сына, начинает вводить его в литературные круги аргентинской столицы.

Необходимо сказать, что период с 1930-го по 1943 год вошел в историю Аргентины под именем «позорного десятилетия». В сентябре 1930 года законное правительство страны было свергнуто, Аргентиной стали управлять более или менее консервативно настроенные диктатуры. В этих условиях передовые литературные силы, которые группировались вокруг журнала «Сур» («Юг»), играли в известной мере и роль гражданской оппозиции. Это отразилось и на творчестве Биой Касареса, хотя он всегда был человеком, чрезвычайно далеким от политики. Сам журнал «Сур» стал центром притяжения для многих будущих знаменитостей, среди них были Хорхе Луис Борхес и Эрнесто Сабато. В этом кругу талант Биой Касареса был оценен почти мгновенно: семнадцатилетним он оказался в составе редакции журнала, практически с самого момента его основания. Руководила журналом Виктория Окампо. Именно в ее доме состоялись два важнейших знакомства, определивших дальнейшую жизнь Биой Касареса.

Первое из них — с Борхесом в 1932 году — стало началом многолетней дружбы, прекратившейся только со смертью Борхеса. Второе — с сестрой Виктории Окампо Сильвиной — двумя годами позже, переросло во взаимное чувство, и в 1940 году Биой Касарес и Сильвина Окампо станут мужем и женой. Так возникли два замечательных литературных союза, подробнее о которых будет сказано чуть дальше. Пока же заметим, что усилиями новых друзей Биой Касарес в 1934 году оставляет Буэнос-Айресский университет и целиком отдает себя литературе. На протяжении 1930-х годов он много пишет — в свет выходит несколько его книг — и еще больше читает. Результатом этого явился поразительный роман «Изобретение Мореля», изданный в 1940 году.

«Изобретение» стало самым знаменитым из произведений Биой Касареса, обеспечившим ему аргентинскую, а несколько позднее и мировую славу. Во всяком случае, после его появления Биой Касарес отказался от всего написанного им прежде и не переиздавал ни одной из своих ранних вещей. Но и к «Изобретению» он относился весьма критически, считая его недостаточно совершенным с точки зрения литературного мастерства. Поэтому следующий роман, «План побега», стал попыткой достичь новых высот в том же фантастико-приключенческом жанре — попыткой, нужно признать, удачной. Сам же Биой Касарес из всех своих романов лучшим считал третий, «Сон о героях», появившийся в 1955 году. Начиная с него писатель отказывается от экзотической тематики, местом действия его произведений становится родной Буэнос-Айрес с окрестностями. Вместе с тем Биой Касарес все чаще обращается к малым формам: в 50—60-е годы издаются несколько сборников его рассказов. Настоящим событием стал выход в 1969 году «Дневника войны со свиньями». Роман, написанный под явным влиянием событий 1968 года во Франции и в других странах, стал примером необычного для Биой Касареса обращения к острым проблемам современности. И, возможно, поэтому приобрел особое звучание. В 70-е и 80-е годы продолжают выходить как романы, так и рассказы Биой Касареса, но еще больше остается неоконченным или ненапечатанным: писатель всегда отличался высокой требовательностью к себе. Приходят и заслуженные награды: орден Почетного легиона в 1981 году — именно французы открыли Биой Касареса для Европы в начале 1950-х годов, как одновременно открыли и Борхеса. И наконец, премия Сервантеса — «Нобелевская премия» испаноязычного мира — в 1990-м. Адольфо Биой Касарес завершил свой жизненный путь в феврале 1999 года на испанской земле, будучи уже тяжело больным.

Можно сказать, что литературная судьба Биой Касареса сложилась парадоксально. Как писателю ему явно выпал счастливый билет: раннее признание, устойчивая и ничем не омраченная слава, прочно занятое место в «большой тройке» аргентинской литературы XX века, рядом с Борхесом и Кортасаром… Но есть все-таки известная несправедливость в том, что для миллионов читателей во всем мире он был и остается главным образом автором «Изобретения Мореля». Ведь созданные им позже вещи, часто не уступая «Изобретению» в оригинальности сюжета, отмечены печатью заметно возросшего мастерства. А если взять все написанное Биой Касаресом в соавторстве, то оно тем самым отодвигается даже не на второй, а на третий план. Между тем здесь Биой Касарес раскрывается совершенно с неожиданной стороны.

Больше всего из соавторов Биой Касареса известен, конечно, Борхес. Любопытно, что первым их совместным произведением (1937) стала брошюра с рекламой йогурта. Она была заказана дядей Биой Касареса, владельцем фабрики молочных продуктов. Но на том сотрудничество не закончилось. Вот что об этом говорил Борхес: «Вначале я думал, что не смогу писать в соавторстве. Я не представлял себе, как могут сотрудничать два писателя». Однажды — по-моему, шел дождь — Биой сказал мне: «А почему бы нам не попробовать? Если не получится, больше не будем». И вот оказалось, что для нас это просто. За один-два дня мы придумали сюжет, а потом стали сочинять фразы». Затем произошло рождение Онорио Бустос Домека — под таким псевдонимом вышли в 1943 году «Шесть задач для дона Исидро Пароди». Это была тщательно подготовленная мистификация. Бустос Домек появился на свет уже немолодым мужчиной с солидной литературной биографией. Псевдоним составился из двух фамилий: Бустос — прадед Борхеса и Домек — прадед Биой Касареса. Впоследствии у Бустос Домека возник литературный родственник — Суарес Линч, чья фамилия была составлена по аналогичному образцу. В общей сложности Борхес и Биой Касарес издали под этими вымышленными именами несколько книг. Впрочем, тайна вскоре перестала быть тайной, и созданные общими усилиями два киносценария оба писателя в 1955 году выпустили уже под собственными фамилиями. Кроме того, Борхес и Биой Касарес вместе составили несколько антологий.

Что больше всего поражает в их совместном творчестве? Определим это одним словом: несерьезность. Как хорошо известно, в произведениях Борхеса юмор практически отсутствует. С Биой Касаресом все обстоит несколько иначе, не случайно X. Кортасар в свое время обмолвился: «Когда-нибудь мы поймем, что юмор не должен оставаться привилегией англичан и Адольфо Биой Касареса». Но и у младшего друга Борхеса преобладало тревожное ощущение действительности, и Биой Касарес в целом отличался пессимистическим отношением к жизни. Поэтому для его произведений — и небольших, и крупных — так характерны трагические развязки, когда главного героя ждут в лучшем случае нелегкие испытания, в худшем — расставание с жизнью. Напротив, «Шесть задач» — книга, где юмористическое и сатирическое начала полностью преобладают. Начать хотя бы с общей идеи: шесть новелл, объединенных общим героем, мастером разгадывать преступления. Этот герой, Исидро Пароди, как выясняется уже в первом рассказе… двадцать лет находится в заключении. Разгадка же каждого дела основана на фактах, которые сообщают ему посетители. Конечно, детектив, сидящий в тюремной камере, был пародией на сам детективный жанр как таковой. Однако замысел Борхеса и Биой Касареса оказался намного шире. «Эта книга была заодно сатирой на Аргентину», — замечал Борхес. Сатирой на правящий режим: дон Исидро проявлял несомненные признаки оппозиционных настроений. Сатирой на аргентинское светское общество: характерные типы его оказались изображенными в донельзя карикатурном виде. Наконец, в книге пародировалась, и блестяще, аргентинская речь той поры. Собственно, все выглядело достаточно прозрачно, начиная с фамилии главного персонажа. Потом опыт был повторен: последовал сборник «Две памятные фантазии», несколько рассказов, «Хроники Бустос Домека» — серия повествований, написанных «о вымышленных экстравагантных современных художниках… рьяным критиком-модернистом. Но и автор, и его персонажи — глупцы, и трудно сказать, кто кого перещеголял» (Борхес). Со временем Бустос Домек становился все более материальным: в одном из интервью Борхес и Биой Касарес даже указывали его точный рост — 1,75 метра и вес — 82 килограмма. А под именем Бенито Суареса Линча у Борхеса и Биой Касареса вышла повесть «Образцовая смерть» с теми же героями, что и в «Шести задачах».

Счастливым не только в житейском, но и в творческом смысле оказался брак Биой Касареса с Сильвиной Окампо (1910–1993). Она была старше Биой Касареса на четыре года и выступала в литературе вполне самостоятельно. Вместе супруги сделали, в общем, не так много: занимались (при участии Борхеса) составлением «Антологии фантастической литературы» (1940) и «Антологии аргентинской поэзии» (1941). Самым значительным литературным плодом их союза стал роман «Ненависть любви», который и предлагается вниманию читателя.

На первый взгляд, в романе соблюдены строгие каноны англоязычного детектива. Соответствующая обстановка — уединенная гостиница на берегу моря. Преступление вполне классического вида: смерть молодой девушки от отравления. Узкий, даже слишком узкий, круг подозреваемых. Главный герой — недалекий резонер, пытающийся без успеха внести свой вклад в расследование… Все не так уж далеко от привычных образцов жанра, начиная с самых знаменитых — произведений Уилки Коллинза (один из его персонажей даже мелькает на страницах романа) и Артура Конан Дойла.

Однако один из подозреваемых оказывается полицейским — чего в классическом детективе быть не должно. Любовная тема едва ли не заслоняет собой тему расследования — чего не должно быть также. Развязка не удовлетворяет читателя: ведь объяснено только одно отравление, а их произошло три. Возможно, ключ ко всей истории нужно искать в одной из последних фраз: «…Эмилия и Атвелл поженились и, вероятно, счастливы». Никаких хэппи-эндов в серьезных вещах Биой Касарес себе не позволял, исключение составляли только вещи пародийные, вроде рассказа «Юных манит неизвестное».

Значит, скорее всего, перед нами очередная пародия или нечто сродни пародии. При внимательном рассмотрении это очень похоже на правду. Главный герой доктор Умберто Уберман — персонаж насквозь комичный: носящий итальянское имя в сочетании с немецкой фамилией, мужественно сознающийся в ограниченности своего умственного кругозора и, в довершение всего, боязливый, как нутрия; комиссар Обри, глядящий «проникновенно и грустно» своими голубыми глазами и «создающий атмосферу духовности» разговорами о литературной масс-продукции второй половины XIX века; разбросанные по тексту цитаты из вымышленных авторов и так далее.

Роман вышел в свет в 1946 году. А это значит, что создавался он в самый разгар экспериментов Борхеса и Биой Касареса с Бустос Домеком. Возникает вопрос: зачем Биой Касаресу понадобилось создавать еще один пародийный детектив? Рискнем предположить, что в Бустос Домеке все-таки оказалось больше от Борхеса, чем от Биой Касареса. Или что этот персонаж, заживший своей жизнью и даже, как признавался Борхес, «взявшийся нами руководить», уже не удовлетворял Биой Касареса полностью. Давний поклонник детективов, Биой Касарес решил начать собственную литературную игру — вместе с женой, поскольку не мог играть в одиночку. Доктор Умберто Уберман имел все шансы сделаться такой же полнокровной личностью, как Онорио Бустос Домек, и стать аргентинским доктором Ватсоном. Почему же он им не стал? Оставляем ответ на этот вопрос будущим поколениям литературоведов. Так или иначе, перед нами еще одна из многочисленных загадок писателя по имени Адольфо Биой Касарес, чья судьба — никогда не быть разгаданным до конца.

Владимир Петров

Адольфо Биой Касарес, Сильвина Окампо

НЕНАВИСТЬ ЛЮБВИ

I

У меня во рту растворяются безвкусные целебные крупинки — шарики мышьяка (arsenicum album). Слева, на рабочем столе, — экземпляр «Сатирикона» Гая Петрония»[1], в прекрасном издании Бодони. Справа — поднос с благоухающим чаем: чашка тонкого фарфора и бутылочки с целебными бальзамами. Книга, как принято говорить, потрепана от многократного чтения; чай китайский; гренки тоненькие и ломкие; мед — от пчел, что собирали нектар с цветков акации и сирени. Здесь, в этом маленьком раю, я и начну писать историю убийства в Приморском Лесу.

Думаю, первая глава начнет разворачиваться в вагоне-ресторане ночного поезда, направляющегося в Салинас. За столом тогда со мной сидели: одна знакомая семейная пара — дилетанты в литературе, зато прекрасно разбирающиеся в скотоводстве, и некая безымянная сеньорита. Воодушевленный консоме, я подробно изложил им свои намерения: в поисках сладостного и плодотворного одиночества, то есть в стремлении обрести себя, я направлялся теперь на новый курорт, который мы, утонченные сторонники близости к Природе, недавно открыли, — в Приморский Лес. Я давно уже вынашивал этот план, но, поскольку я практикующий врач — а должен признаться, что действительно принадлежу к братству Гиппократа, — мой отпуск откладывался. Супружеская чета восприняла мое откровение с интересом. Несмотря на то что я преуспевающий врач, я пошел по стопам Ханнемана — пишу более или менее удачные сценарии для кинематографа. Сейчас студия «Гаучо Филм Инкорпорейтед» заказала мне переложение знаменитой книги Петрония применительно к аргентинской действительности. Уединение на берегу моря мне было просто необходимо.

Мы разошлись по своим купе. Однако и через некоторое время, когда я уже лег, закутавшись в толстые дорожные плюшевые одеяла, в душе моей все еще звенела благодарная струна — радость человека, которого поняли. Но счастье мое омрачила внезапная тревога. Не опрометчиво ли я поступил? Не вложил ли сам в неопытные руки этих двоих людей оружие, с помощью которого они могут отнять у меня мои сокровенные мысли? Впрочем, бесполезно было ломать над этим голову.

И душа, сговорчивая и покладистая, тут же решила искать утешения среди деревьев, что должны были вот-вот появиться на берегу океана. Напрасные старания. Мы еще не доехали до этих сосен… Подобно Беттериджу[2], всегда прибегавшему к «Робинзону Крузо», я обратился к своему Петронию и вновь восхитился, прочитав абзац:

«Думаю, наши юноши столь глупы оттого, что в школах с ними не говорят о жизненном, обычном, а лишь рассказывают о пиратах с цепями, сидящих в засаде на морском берегу; о тиранах, что вынашивают указы, повелевающие сыновьям обезглавливать собственных отцов; об оракулах, к которым обращаются во время эпидемий и которые советуют принести в жертву трех или более девственниц…»

Высказывание, справедливое и сегодня. Когда наконец мы откажемся от детективов и фантастики и выберемся из этого густо заваренного на вымысле, приправленного тщеславием литературного варева? Когда вернемся к здоровому плутовскому роману и ласкающим взор картинам быта и нравов?

Морской воздух уже проникал через форточку. Я закрыл ее. И уснул.

II

В точности выполнив мою просьбу, проводник разбудил меня в шесть утра. Я произвел несколько торопливых обтираний остатками воды Вильявисенсьо, которую попросил вчера перед сном, принял десять крупинок мышьяка, оделся и отправился в вагон-ресторан. Мой завтрак состоял из фруктов и двух чашек кофе с молоком (не надо забывать, что в поездах подают цейлонский чай). Я пожалел, что лишен возможности объяснить вчерашней супружеской паре, с которой ужинал, некоторые подробности закона об интеллектуальной собственности; они следовали гораздо дальше Салинаса (ныне этот городок носит имя полковника Фаустино Тамбусси) и, без сомнения, одурманенные продуктами аллопатической фармакопеи[3], посвящали сну эти лучшие часы утреннего солнца, которые, по нашей нерадивости, являются достоянием исключительно сельских жителей.

С опозданием на девятнадцать минут — в семь часов две минуты — поезд прибыл в Салинас. Никто не помог мне вынести чемоданы. Начальник станции — судя по всему, единственный, кто в этом городе не спал, — был слишком поглощен вымениванием детских ивовых серсо у машиниста, чтобы прийти на помощь одинокому путешественнику, не располагающему временем и обремененному багажом. Наконец этот малый закончил свои переговоры с машинистом и направился ко мне. Я незлопамятен и уже приоткрыл было рот для сердечной улыбки, а рука моя потянулась к шляпе, когда начальник станции вдруг повернулся и уперся, как слабоумный, в дверь вагона. Отперев ее, он залез внутрь, и оттуда на перрон стали с грохотом вываливаться клетки с птицами. Я просто задохнулся от возмущения. Я бы с радостью вызвался сам разгрузить клетки с курами, чтобы спасти их от такого насилия, и утешился мыслью, что моим чемоданам повезло гораздо больше.

Я отправился на задний двор, чтобы выяснить, не приехал ли за мной автомобиль из гостиницы. Нет, не приехал. Я решил не откладывая справиться у начальника станции и после недолгих поисков нашел его в зале ожидания.

— Вы что-нибудь ищете? — спросил он.

Я не стал скрывать своего нетерпения:

— Вас.

— Ну так вот он я.

— Я жду машину из отеля «Сентраль», из Приморского Леса.

— Если вас не смущает моя компания, советую посидеть здесь. Тут хоть какое-то движение воздуха. — Он взглянул на часы. — Семь четырнадцать утра, а какая жарища. Помяните мое слово: это кончится бурей.

Он достал из кармана маленький перламутровый перочинный ножик и принялся чистить ногти. Я спросил, долго ли ждать машину из гостиницы.

Он ответил:

— Тут никаких прогнозов дать не могу.

Он полностью погрузился в свое занятие.

— Где здесь почта? — поинтересовался я.

— Идите до водонапорной колонки, это чуть дальше вагонов, которые стоят в тупике. Справа увидите дерево. Там поверните под прямым углом, перейдите дорогу у дома Судейды и идите не останавливаясь до булочной. Красненький домишко и есть почта. — Мой собеседник чертил руками в воздухе подробный план. Чуть погодя он добавил: — Если застанете начальника бодрствующим, с меня причитается.

Я показал ему, где оставил свой багаж, попросил не отпускать без меня гостиничный автомобиль и отправился плутать по этому несносному лабиринту, залитому солнцем.

III

Распорядившись пересылать в отель всю корреспонденцию, какая поступит на мое имя, я несколько приободрился и пустился в обратный путь. Я задержался около колонки, где в результате энергичных усилий мне удалось утолить жажду и смочить себе голову двумя-тремя струйками тепловатой воды, после чего я в задумчивости направился к станции.

Во дворе стоял старенький «рикенбекер», груженный клетками с курами. Сколько же еще ждать гостиничного автомобиля в этом аду?

В зале ожидания я обнаружил начальника станции, беседующего с человеком, наглухо закутанным в плащ. Тот спросил меня:

— Доктор Умберто Уберман?

Я кивнул.

Начальник станции сказал:

— Мы уже грузим ваш багаж.

Эти слова просто осчастливили меня. Без особых трудностей я втиснулся между клетками. Так началось путешествие в Приморский Лес.

Первые пять лиг[4] дорога представляла собой сплошное болото; достойный похвалы «рикенбекер» ехал медленно и опасливо. Я жаждал моря, подобно греку из «Анабазиса»[5], однако в воздухе ничто не предвещало близости воды. У водопоя скотный двор тщился укрыться от солнца в бледной тени, отбрасываемой крыльями мельницы. Мои попутчицы волновались в своих клетках. Когда автомобиль притормаживал у изгороди, облачко из перьев, подобно цветочной пыльце, парило в воздухе, и зыбкое ощущение знакомого запаха вызвало в моей памяти счастливые образы детства: отец и мать возле птичников моего дяди в Бурсако. Можно сказать, на несколько минут мне удалось сбежать от этой тряски и жары в чистую, младенчески невинную картину: яйцо в белой фарфоровой чашке, на которое льется струя воды.

Наконец мы добрались до гряды дюн. Вдали я различил блестящую полоску. Я приветствовал море: «Thalassa! Thalassa!»[6]. Оказалось, это мираж. Через сорок минут я увидел фиолетовое пятно и, воскликнув про себя: «Epi oinopa ponton!»[7] — обратился к шоферу:

— На этот раз я не ошибся. Там море.

— Это фиолетовые цветы, — ответил тот.

Через некоторое время рытвины кончились.

Шофер сказал:

— Надо поторапливаться. Через несколько часов начнется прилив.

Я огляделся. Мы медленно ехали по доскам, проложенным по песку. За дюнами, справа вдали, появилось море.

Я спросил:

— Так почему же вы едете так медленно?

— Если колесо соскочит с доски, мы увязнем в песке.

Я предпочел не задумываться о том, что было бы, путешествуй мы на другом автомобиле. Для этого я слишком устал. Даже не заметил морской свежести. Мне все же удалось выговорить:

— Еще долго?

— Нет, — ответил шофер. — Восемь лиг.

IV

Я проснулся в сумерках и не понял, где я и который час. Сделав над собой усилие, я попытался сориентироваться и вспомнил: это моя комната в отеле «Сентраль». Потом я услышал море.

Я включил свет. По своему хронографу, который лежал рядом с томами Чирона, Кента, Яхра, Аллена и Геринга[8] на сосновом столике, определил, что уже пять вечера. Я медленно начал одеваться. Какое блаженство — освободиться от жесткой экипировки, которую навязывают нам условности городской жизни! Я облачился в шотландскую рубашку, фланелевые брюки, грубый холщовый жилет, мягкую панаму и старые желтые ботинки и вооружился тростью с набалдашником в виде собачьей головы. Наклонив голову, я с неподдельным удовольствием разглядывал в зеркале свой лоб мыслителя, в очередной раз соглашаясь с неким абстрактным и беспристрастным наблюдателем: мое сходство с Гёте действительно существует. Правда, я человек невысокий, а в смысле переносном, я бы даже сказал, мелкий: мои настроения, впечатления и мысли не распространяются далеко, их география неширока. Мне нравится, что у меня густые волосы, приятные на вид и на ощупь, красивые маленькие руки, тонкие запястья, щиколотки и талия. Мои ноги, «неутомимые бродяги», не отдыхают, даже когда я сплю. Кожа белая, слегка розоватая. Аппетит прекрасный.

Я заторопился. Не хотелось терять первый пляжный день.

Подобно тем дорожным впечатлениям, которые стираются из памяти, а потом обнаруживаются в альбомах с фотографиями, в тот момент, когда я ослабил ремни своего чемодана, я вдруг увидел — и, может быть, уже не впервые? — сцену моего прибытия в гостиницу. Современное белое здание показалось мне живописно воткнутым в песок: оно маячило, как корабль в море, как оазис в пустыне. Отсутствие деревьев компенсировалось прихотливо раскиданными пятнами зелени, напоминающими не то очертания льва, не то дракона с разверстой пастью и шелестящей изгородью из тамариска. На заднем плане пейзажа — два-три домика и еще какая-то хижина.

Я уже не чувствовал усталости, даже наоборот — я ощущал подъем духа. Я, Умберто Уберман, открыл этот рай, рай для образованного человека. За два месяца работы в одиночестве я закончу переложение Петрония. А затем… «Новое сердце, новый человек». Придет время поискать других авторов, обновить свой дух.

Я тайком пробирался темными коридорами, стремясь избежать разговора с хозяевами гостиницы, моими дальними родственниками, — это отсрочило бы мое свидание с морем. Судьба была ко мне благосклонна, позволив выйти незамеченным и начать мою прогулку по песку. Трудное это было путешествие. Городская жизнь делает нас до такой степени слабыми и нервными, что шок от первых невинных сельских удовольствий туманит сознание, подобно пытке. Природа тут же дала мне понять всю нелепость моего наряда. Одной рукой я поминутно натягивал на голову шляпу, чтобы ее не сдуло ветром, другой — втыкал в песок трость, пытаясь обнаружить доски, которые иногда проглядывали и тем самым обозначали дорогу. Еще одной помехой были ботинки: в них сразу набился песок.

Наконец я дошел до места, где песок стал более плотным. Справа от меня, метрах в восьмидесяти, на пляже громоздился серый парусник; я заметил, что веревочная лестница свисает с палубы, и сказал себе, что в одну из ближайших прогулок непременно взберусь по ней на борт судна. Совсем близко от моря, возле кустов тамариска, трепетали два оранжевых тента. На фоне удивительного свечения, порождаемого небом и морем, возникли четкие, будто увиденные сквозь лупу, фигуры двух девушек в купальных костюмах и мужчины в синей капитанской фуражке и закатанных брюках.

Другого места, чтобы укрыться от ветра, не было. Я решил подойти к тентам с задней стороны и устроиться около тамариска.

Я снял ботинки и носки и растянулся на песке. Какое счастье! Почти абсолютное: его несколько умеряло лишь предчувствие неминуемого возвращения в гостиницу. Во избежание всякого вмешательства со стороны соседей — кроме уже упомянутых там был еще один мужчина, его скрывал тент — я обратился к своему Петронию и притворился совершенно погруженным в чтение. На самом деле в эти мгновения непозволительного забвения единственным, что я читал, подобно авгурам, был полет белых чаек на свинцовом фоне неба.

Подходя к тентам, я не учел, что там разговаривают. Эти люди были заняты беседой и совершенно не обращали внимания ни на красоту вечера, ни на утомленного соседа, тщетно пытающегося отгородиться от них чтением. Их голоса, которые до сих пор вплетались в шум моря и крики чаек, вдруг стали выделяться из хора и сделались неприятно громкими. Причем один из женских голосов показался мне знакомым.

Побуждаемый естественным любопытством, я повернул голову в их сторону. Девушку, чей голос был мне знаком, я сразу не увидел — ее скрывал тент. Ее подруга стояла рядом; она была высокая, светловолосая, осмелюсь сказать, очень красивая, с удивительно белой кожей, местами покрытой розоватыми пятнышками («цвета сырого лосося», как выразится позднее доктор Маннинг). На мой вкус, она была сложена слишком атлетически, в ней угадывалось некое слегка намеченное животное начало, которое привлекает иных мужчин, о чьих пристрастиях я предпочитаю не высказываться.

Послушав их разговоры пару минут, я собрал следующую информацию: блондинку, страстную меломанку, звали Эмилией. Другая девушка, Мэри, переводила или редактировала детективы для какого-то престижного издательства. Что касается их спутников, одного из них, того, что в голубой фуражке, звали доктор Корнехо. Мне понравилось его приятное лицо, а также глубокие познания в метеорологии и во всем, что касается моря. Ему было около пятидесяти; седые волосы и задумчивые глаза придавали лицу романтическое и в то же время волевое выражение. Второй мужчина, помоложе, походил на мулата. Несмотря на некоторую простоватость речи и внешность, напоминающую афиши «Танго в Париже», — черные гладкие волосы, живые глаза, орлиный нос, мне показалось, что он обладает интеллектуальным превосходством над своими спутниками, ничем, в сущности, не примечательными. Я узнал также, что его зовут Энрике Атуэль и что он жених Эмилии.

— Мэри, уже поздно для купания, — настойчиво убеждал Атуэль. — Кроме того, море бурное, а вы не очень-то выносливы…

Весело прозвучал голос, показавшийся мне знакомым:

— Я непременно пойду в воду!

— Ты просто дурно воспитана, — ласково произнесла Эмилия. — Ты решила покончить жизнь самоубийством или хочешь заставить нас умереть от страха?

Жених Эмилии настаивал:

— При таких волнах не купаются, Мэри. Это блажь.

Корнехо посмотрел на часы.

— Начинается прилив, — заключил он. — Нет никакой опасности. Если она обещает не заплывать далеко, я разрешаю.

Атуэль обратился к девушке:

— Если у вас не хватит сил доплыть до берега, очень вам пригодится его разрешение! Послушайтесь меня, не купайтесь.

— В воду! — радостно закричала Мэри.

Она подпрыгивала, натягивая купальную шапочку, и все повторяла:

— У меня крылья! У меня крылья!

— Ну, кажется, я тут лишний, — сказал Атуэль. — Я ухожу.

— Не делай глупостей, — сказала ему Эмилия.

Атуэль удалялся и не слушал ее. Уходя, он наткнулся на меня и бросил в мою сторону весьма неодобрительный взгляд. Должен признаться, мое внимание было целиком поглощено грациозной фигуркой Мэри. Девушка действительно казалась крылатой. Встречая очередную волну, она взмахивала руками, как бы приглашая небо поиграть с ней.

Мэри? Сеньорита Мария Гутьеррес? Трудно узнать человека, когда он в купальном костюме… Та самая девушка, которая приходила ко мне на консультацию в этом году и которой я рекомендовал отдых в Приморском Лесу? Да, это точно была она. Хрупкая, она тогда почти потерялась в меховой шубке. Те самые глаза со стальным отливом, то лукавые, то задумчивые. Вот и локон на лбу. Я вспомнил, как добродушно заметил ей тогда: «Мы с вами родственные души».

Тот же случай, что у меня, — мышьяк. Вон она прыгает у моря, та самая пациентка, которая еще этой зимой безучастно сидела, погрузившись в мягкое кресло моей приемной. Еще одно чудесное исцеление, совершенное доктором Уберманом!