Помоги проекту - поделись книгой:
— Шестеряк, — выпалил он, — и хорош!
«Дурак, — подумал я, — вымогатель тупой». Меня всегда раздражала грубость. У меня другая метода.
— Ладно, — тихо проговорил человек с плитой.
Стайко вылез из кабины.
— А выигрыш? — крикнул я ему вслед.
Он потоптался на месте — но делать нечего, вернулся и отсчитал мне пять левов. Это были мои деньги. Я их давал ему каждое утро, чтобы потом, при клиентах, он их отдавал, как будто я эти деньги выиграл у него в карты… Те двое молча на нас глядели. Момент был важный. Самый вид денег давал понять им, вокруг чего, собственно говоря, крутится наша работа. И потом, ясно ведь: люди, привыкшие так легко выигрывать и проигрывать деньги, не будут задаром работать. Второго клиента пригласил в кабину я. Это был молодой парень (лет двадцать пять, а может, и того меньше) с культурной внешностью. Очень хорошо воспитанный парень. Я заметил, что он смущается, когда говорит.
— Что будете перевозить?
— Пружинный матрас и тюфяк, больше ничего, — сказал он. — От зоопарка к Русскому памятнику.
И потом вдруг как-то совсем неуклюже добавил:
— Я дам вам пятерку.
Меня передернуло: боясь, что ему откажут из-за маленького расстояния, мой клиент взял совершенно ему несвойственный тон и поспешил предложить мне большую сумму. Меня это очень задело. «Пятерку-то, мой мальчик, я возьму, — хотелось мне сказать, — но ты бы лучше дал мне ее как-нибудь незаметно, стыдясь, что ли, немножко. А деньги, не беспокойся, я сам заработаю. И унижать меня не надо: я не грубиян».
Мы поехали. Я уговаривал себя поскорее успокоиться и быть с этим пареньком полюбезнее. Вообще-то, по сути дела, задачу он мне задал трудную. Ведь если предлагают пятерку, надо постараться заработать больше. И намного. Притом на таком коротком маршруте. С чего же начать?
Если я начну ему объяснять, что считаю себя культурным человеком, не таким, как другие шоферы, и так далее в том же духе, это прозвучит фальшиво. Парень меня относит к определенной категории людей. Ну и пусть. Но я постепенно дам ему убедиться, что это лишь видимость и что за грубой оболочкой скрывается что-то другое, не совсем понятное, но хорошее.
Мимо нас пронеслась «шкода», плотно набитая пожилыми крестьянками. В такую пору они повязались черными платками!
— Видишь как, — сказал я парню, — приезжают деревенские и пристраиваются, а нам, софийцам, приходится тесниться.
Парень что-то промычал. Чувствовалось, что ему явно не по себе. Он и угодить мне хотел, и для этого со мной соглашался, и мешало ему что-то. Этому щедрому юноше сердце мешало согласиться с такой мыслью. Ну и хорошо. Теперь все определилось наконец: я обездолен, а он в порядке.
— Ты женат? — спросил я его. — Или с родителями живешь?
— Женат. Мы одни живем, напротив зоопарка, — стесняясь, ответил он.
Я многозначительно промолчал и взглянул на него в зеркальце. По правде говоря, я немножко смутился: не каждый день все-таки встретишь парнишку двадцати или двадцати с небольшим лет, имеющего собственную квартиру. Момент, однако, был подходящий. И я его не упустил.
— А я вот разменял пятый десяток, а все еще с детьми толкусь в тесноте, — сказал я и добавил с горечью: — Трое у меня.
Конечно, это было вранье. Перед клиентами количество моих детей, так же как и моих разводов, то возрастает, то уменьшается. Есть вещи, которые от меня не зависят. Сейчас это было слово «три», которое само выпрыгнуло изо рта. По непонятной мне самому причине я решил, что именно это число тронет парня больше, чем любое другое. Я был вообще-то прав. Двое детей — нормально, четверо — слишком много, это прямо-таки безнадежное число. Любой скажет: «Как поможешь тому, кто сам себя закопал?» Я был уверен, что уже взвинтил цену выше пяти левов. Молодой человек должен почувствовать, что просто обязан внести свою лепту и помочь мне управиться наконец с этими тремя детьми. Если он скажет: «Берите, берите, не стесняйтесь, ведь у вас трое детей», я не удивлюсь.
Зоопарк приближался. Я понимал, что пора исправить ему настроение, ведь он теперь чувствует себя несчастным из-за того, что имеет собственную квартиру. А людей нельзя заставлять долго чувствовать себя несчастными, потому что это обычно кончается тем, что они начинают тебя ненавидеть.
— Ты где родился? — спросил я его.
— Здесь, в Софии, неподалеку от скверика с памятником русским врачам, — охотно ответил он.
— Самый аристократический квартал! — с нескрываемым восторгом воскликнул я.
Парень улыбнулся. Кто ж хмурится на похвалу? И показал мне, куда подъехать. Я очень плавно остановил машину и молниеносно распахнул для него дверцу. Он как-то нерешительно вышел. Вылезая из машины, он нагнулся, рубашка на нем натянулась, и я увидел, какие угловатые у него плечи. Люди с таким телосложением обычно не верят в свои силы. Я тут же выскочил из кабины.
— Пойду помогу тебе, — сказал я.
— Зачем… спасибо… — мямлил паренек, но я видел, что он обрадовался. Ему было совестно: он не знал, входит ли в обязанности шофера носить вещи. Я понял, что заработал по крайней мере еще два лева. Но слишком уж легко это получилось, поэтому настроение у меня испортилось. Ведь ничего не пришлось делать, хватило обыкновенной наблюдательности, на которую даже Стайко способен.
Парень жил на первом этаже. Я взвалил матрас на плечи и, перед тем как выйти, окинул взглядом его однокомнатную квартиру. Этот взгляд был так хорошо рассчитан по продолжительности, силе и глубине, что я сам восхитился. Он совершенно ясно говорил о том, что меня квартиры интересуют только как шофера, случайно оказавшего услугу, но что мне все ж любопытно посмотреть, в какой обстановке живет клиент, который успел произвести на меня приятное впечатление своей внешностью и поведением…
Русский памятник приближался. Парень указал мне на улицу, начинавшуюся от площади.
— Тот дом… желтый…
Наступало время одного из моих лучших номеров. Это такая была великолепная штука, что, когда про нее рассказываешь, все говорят: «Ну, ты царь».
Резко сворачиваю. Оказалось, парень разбирается в знаках, потому что он вдруг повернулся и сказал с испугом:
— Мы здесь не проедем.
— Не бойся, — ответил я, и лицо у меня стало строгое, решительное. — Иначе нам придется встать на другой стороне, а я привык подвозить клиентов прямо к дверям.
К несчастью, в этот момент милиционер расправлялся с каким-то водителем. Он просунул голову в окно его колымаги и поэтому вокруг ничего не видел. Я мог бы незаметно проскользнуть, но молил бога, чтобы он увидел мое нарушение. Я слегка притормозил, обругал машину, и только тогда милиционер наконец обернулся.
— Эх, чтоб ему провалиться! — злобно сказал я. — Мы же почти проскочили.
— Знака не видишь? — спросил милиционер.
— Вижу, товарищ старшина, но я привез вещи этого парня — пружинный матрас и тюфячок. Вот, собственно, и все. Но их надо разгрузить возле его дома. Эх, работаешь, стараешься, а тебя все ругают.
— Документы давай, — сказал милиционер.
Парень молчал и испуганно глядел на милиционера. Он очень боялся, как бы я не пострадал из-за его несчастного матраса. Я нарочно медлил с документами. Я тянул время, которое с каждой секундой этой неприятной сцены становилось все более ценным. Ведь все это мне приходится переносить из-за него. И его долг мне соответственно увеличивался. Ну а милиционера я сразу оценил. Я сразу понял, что он на эту ситуацию посмотрит по-человечески.
— Ладно, поезжайте обратно, — сказал он наконец.
Я описал круг и выехал на площадь.
— Все сделаю, любой штраф заплачу, а тебя подвезу к самому дому, — сказал я парню.
Тот что-то промычал, посмотрел на меня с явной симпатией и смущенно улыбнулся. Так улыбаются люди, когда им начинает казаться, что они встретили настоящего человека.
Я очень хорошо знал, что два переулка, пересекающие его улицу, закрыты из-за какой-то стройки. Я подъехал к одному, потом к другому, выругался, поехал обратно. Объезд, который я делал, чтобы подвезти его к дому, придал ситуации еще большую значительность. Перевозка матраса приобретала новый смысл. Теперь все выглядело так, будто я работаю только потому, что парень мне симпатичен и во что бы то ни стало я хочу все для него сделать.
— На этом матрасе будет спать моя жена, — сказал парень. — Я привез ее вчера из родильного дома сюда, к ее родителям, а спать ей тут негде. Она будет здесь жить, пока не подрастет ребенок, а родители будут ей помогать. Я музыкант, много разъезжаю, и мне бы пришлось часто оставлять ее одну с ребенком…
Я слушал его прямо-таки с удовольствием. Он всеми силами старался угодить мне. Он думал, что я обрадуюсь и успокоюсь, узнав, что он только одного ребенка должен содержать, а сообщая, какая у него профессия, он тем самым давал мне понять, что в состоянии хорошо заплатить — только попроси, не стесняйся… Умный парень.
Осталось, как говорится, положить последний камень. Ситуация эта буквально плакала по какой-нибудь истории, которая косвенным образом показала бы, что я — очень человечный, очень мужественный, что я — готов пострадать, лишь бы помочь тем, кто этого заслуживает.
У меня в запасе имелось несколько таких историй. Я выбрал историю о двух братьях, которые везли своего мертвого отца: парень явно был из тех, кого подобные вещи могут растрогать. Весь рассказ занял несколько минут: я заранее рассчитал время таким образом, чтобы конец совпал с остановкой перед нужным домом. В двух словах я описал этих братьев, рассказал, как они подошли и попросили, чтобы кто-нибудь довез их отца до Ботевграда. Они забрали его, уже остывшего, из одной софийской больницы. Никто не соглашался. Наконец я беру этого отца к себе в кабину, сажаю и этих братьев, хотя возить в кабине троих запрещено. И вот мы едем. По дороге приходится объясняться с милиционерами. Я убеждаю их, что этот случай особый, погода ужасная, лопается шина, меня ругают всякие бессердечные типы. Я тоже ругаюсь, обливаюсь потом, теряю сознание от усталости, потому что накануне проработал всю ночь. И все-таки в конце концов мы добираемся до Ботевграда.
И младенец бы понял, что я делал это только потому, что у меня большое сердце. Когда я рассказывал эту историю, лицо у меня было такое, что парень наверняка подумал: «И такой человек живет в тесноте, да еще с детьми!»
Мне не хватило всего нескольких секунд. Одну или две последние фразы я договорил, уже подъехав к дому. Потом я поспешно выскочил из кабины, чтобы парень убедился: в эту минуту для меня важнее всего на свете — матрас. Я поднял его и понес в дом. Меня встретили его жена и родители жены. Они показали мне, где умыться, поднесли рюмочку. Все было по-человечески. В общем, все получилось так, как я люблю, со взаимным уважением. Потом, когда мы вышли, парень смущенно сунул мне пятнадцать левов и сказал:
— Возьмите, возьмите, у вас трое детей, и так трудно было ехать…
Он боялся, как бы я не обиделся. Я развеселился. Вот уж действительно фантастика: пятнадцать левов за то, чтобы перевезти матрас от зоопарка к Русскому памятнику. Я не сдержался и потер себе подбородок от удовольствия. Потом, чтобы заранее успокоить парня (я знал, что через час или два он подумает, что слишком много мне дал), я сказал:
— А знаешь, если б ты нарвался на этих хапуг-носильщиков, они б с тебя сорвали самое меньшее двадцать левов.
Чайки
Лежа на песке, я заметил, что в десяти шагах от меня появилась раненая чайка. Это случалось и раньше и всегда приводило меня в изумление. Они падали просто с неба, и я не мог понять, где и когда их покалечили и каким образом, потеряв способность летать, они все же оказывались на пляже. Вот и сейчас. Я случайно повернул голову и увидел, как она медленно волочит раненое крыло по влажной полосе, которую оставила за собой набегавшая волна. Я сразу насторожился, потому что очень хорошо знал, что будет дальше. Лето близилось к концу, пляж пустел, и это было плохо. В разгар сезона он так забит людьми, что невозможно заметить все, что делается вокруг.
Едва я успел рассмотреть чайку, как услышал за спиной женский смех и восклицания. Я обернулся и увидел двух женщин, а неподалеку — их компанию, очевидно, из какого-то дома отдыха. Компания прервала болтовню и с любопытством наблюдала за ними. Женщины были не первой молодости, лет тридцати пяти, но суетились с такой резвостью, как будто они еще не замужем или приехали на море одни, без мужей. Они то приседали, то тяжело и неуклюже прыгали вокруг чайки, изображая шаловливую грациозность, то так визжали без всякой нужды, что сторонний человек мог бы броситься им на помощь.
Чайка стояла на месте и растерянно крутила головой, глядя то на одну, то на другую, что и было причиной их визга, хотя ни та, ни другая не осмеливались приблизиться даже на метр к ее клюву.
Как я и ожидал, очень скоро одна из них позвала:
— Тошо-о!
Пришло время вмешаться курортному кавалеру и спасти терпящих бедствие. Могучий флегматичный детина в черных плавках отделился от компании, подошел к чайке и, несмотря на ее отчаянный писк и сопротивление, прижал ее к земле так, что она лишь испуганно водила глазами. Детина держал чайку несколько минут, неотрывно глядя на нее тяжелым, неподвижным взглядом, женщины скакали вокруг него, неестественно громко смеясь и тыкая пальцами в раскрытое крыло, а компания подбрасывала шуточки и советы. Выполнение этих советов наверняка привело бы к смерти чайки, но, к счастью, в эту минуту на пляже появился еще один отдыхающий, видимо весельчак, которого компания встретила шумом и криками. Детина в черных плавках тоже им заинтересовался и оставил птицу. Он двинулся к компании, а женщины, довольные произведенным впечатлением, поспешили за ним. Чайка тем временем, не теряя ни секунды, изо всех сил засеменила прочь, подальше от опасного места.
Я с громадным облегчением откинулся на спину, чувствуя, как натянулись у меня нервы от этой сцены. Недаром я испугался, увидев чайку. Я предвидел, что́ произойдет, и потом все время порывался встать и сказать этим людям, чтоб они оставили птицу в покое, но не смел, откладывал и надеялся. Если бы детина начал выполнять советы компании, может быть, я и встал бы, но не исключено, что не двинулся бы с места, а это потом обошлось бы мне дорого.
Вот если б детина вдруг сам подошел ко мне и спросил: «Что ты предпочитаешь — чтобы мы тебя избили или чтобы на твоих глазах замучили чайку?», я предпочел бы первое. Но почему-то никак не решался вмешаться, хотя слова просто лезли на язык.
Немного погодя я поднял голову — и опять замер. Чайка повертелась по пляжу и, так как никто ее не трогал, снова прониклась к людям доверием и спокойно разгуливала среди них. Правда, компания веселилась и не обращала на птицу внимания, но в любую минуту кому-нибудь из мужчин могло прийти в голову показать себя. Да и с других мест на нее смотрели, и я просто оцепенел от страха, чувствуя, что она притягивает к себе недобрые побуждения. «Беги, — старался я мысленно внушить ей. — Беги…»
Я пристально смотрел на окружавших меня людей, надеясь привлечь их внимание к себе, чтобы они забыли про чайку. Но они не забывали про нее в этой послеобеденной пляжной скуке. А я был лишь одним из тел, которые всегда покрывают летом пляж.
Очень скоро поднялся парень лет семнадцати-восемнадцати и направился к птице. Чайка инстинктивно отступила к морю, выходя из окружения. Парень нагнулся и попытался ее схватить, потом еще и еще раз, но чайка очень искусно увертывалась и наставляла на него клюв. Парень сделал еще несколько усилий и наконец плюнул и с досадой отошел.
Я перевел дух — чайка все же способна защищаться. Она уже удалялась по самой кромке воды, но в эту минуту мимо меня пробежал мальчик-поляк с камнем в руке.
— Эй! — крикнул я. — Брось камень!
Загорелые ножки с сожалением замедлили бег, он обернулся. Хорошенький ребенок, белокурый, с ясными глазами. Он что-то пробормотал, повертелся и бросил камень. Когда надо унять детскую шалость, это можно сделать на любом языке.
Другой мальчик, совсем крошечный и голенький, швырнул в чайку песком. Она подпрыгнула и засеменила быстрей. Поблизости мать этого малыша рылась в сумке. Издалека какой-то мужчина пытался подманить чайку насмешливым ленивым голосом. Птица все больше торопилась. Она миновала последних загорающих. Опасливо обогнув и самого крайнего, пересекла пустую часть пляжа и устремилась к кустам возле ограды.
«Живей, — говорил я ей. — Прячься!»
Только немногие с сожалением провожали ее взглядом, почти все успели про нее забыть. Я смотрел на нее, пока она не скрылась.
Разумеется, через полчаса и я забыл про чайку. Любая чувствительность имеет свои пределы. Я вспомнил о чайке позже, когда сила солнца иссякла и мне пришлось уходить. Я прошел мимо компании того детины в черных плавках. Встав в кружок, они играли в волейбол — весело, увлеченно и мило. Это были обыкновенные люди, и ничто в них не вызывало досады — такой искренней и простодушной была их игра. Я бросил взгляд на пляж. Матери уже одевали своих детей, и в их позах была трогательная забота. Движения брыкавшихся малышей дышали невинностью.
Тогда я обвинил себя — сказал себе, что эти люди могли бы меня понять, стоило только заговорить с ними. Может, им просто хотелось порисоваться или как-то развлечься, ведь человек часто сам не в состоянии разобраться в своих побуждениях и мыслях.
Я бы совсем успокоился, если бы, уходя, не взглянул на море. Над водой в белесоватой небесной выси, делая самые неожиданные, причудливые виражи, во всех направлениях летали чайки. Они наполняли морской воздух странным и красивым трепетом. И мне вдруг показалось: каждый остановился бы и замер, как я…
С пляжа я ушел озадаченный. Но в трезвом дымном городе такие вещи, разумеется, бледнеют.
Подмена
Звоним, отворяет — он. Встречает нас ослепительной улыбкой. Белизна его зубов действует угнетающе на всякого, подготавливает его засилье в контактах с людьми. Интеллектуал и — вместе с тем — спортсмен.
Принятый у моей супруги плащ устраивается на вешалке. Почему мы ходим, почему не прекратим эти встречи? Слишком давно знакомы, может быть, потому… А он почему терпит нас, людей, от которых никакой пользы? Неведомо.
Столик в гостиной заставлен тарелками, бокалами и приборами, возле него женщина и ребенок, совершенно незнакомые. Я несколько удивлен: нас не предупредили, что будут другие гости, и куда же делось собственное его семейство? Его жена и сынишка всегда встречали нас у дверей. Не успели мы отрекомендоваться, как неизвестный мальчик вскакивает, бросается к нам, начинает нас дергать и тормошить; женщина (в их лицах большое сходство) поднимается и говорит как ни в чем не бывало: «Наконец-то, мы уже заждались!» Взглядываю на приятеля, лицо у него победительно-стерегущее, как всегда, улыбка не изменилась.
Без слов мы покорно позволяем отвести себя к столику, опускаемся на диван. Мать и мальчик нас откуда-то знают, если держатся так, а мы их позабыли. Или они обознались? Скованные неловкостью, мы стесняем и их радость. Супруга моя виновато подает малышу шоколад, предназначенный сыну приятеля. Глядит на меня с беспомощным видом. Но я не фокусник, я не прячу второй шоколадки в брючной манжете. Ребенок вот-вот появится, примется нас тормошить в свой черед, а мы, краснея, станем бормотать извинения.
Незнакомка ставит перед нами тарелки с закуской, мой приятель наполняет бокалы, мальчик разглядывает шоколад. Я шепотом обмениваюсь с супругой парой слов. Не припомнит ли она, откуда мы знаем мать и ребенка, я их вроде бы никогда не видал. Не слушая меня, нервничая, она повторяет буквально то же. В следующий миг мальчик называет меня по имени. Все ли еще я хожу на охоту со своим старым ружьем? Немею от изумления: на охоту я вообще не хожу, и ружья у меня нет, зато есть такой ребенок, которому я рассказываю охотничьи байки; один-единственный ребенок, сын этого вот приятеля. Вероятно — я с трудом прихожу в себя, — мальчики играют вместе. Почему бы им не пообсуждать мои выдумки? Успокоившись, я говорю: «Да, частенько похаживаю», рассказываю даже, как во время последней охоты я выстрелил вверх, да так прямо, что пуля воротилась обратно в ствол ружья. «Ты его, братец, недооцениваешь, — встревает приятель. — Я ведь тоже охотник. И он не вчера родился». Мальчик глядит на меня с насмешкой. Я смущаюсь: вчера, думаю ни с того ни с сего, что же было вчера… Наконец киваю и глажу мальчика по голове.
(Припоминаю — так протекали и разговоры с сыном приятеля: я сочинительствую неумело, приятель меня иронически прерывает, в глазах сына тоже насмешка. Язвительность отца ехидством отзывается в мальчике, обычно незлобивом, характером в мать, которую мы с супругой искренне любим. Через минуту ребенок смотрит на меня с прежним любопытством, и мне приходится подновлять небылицы.)
Все повторяется. Незнакомый мальчик, быстро забыв про охоту, интересуется добродушно, скоро ли я выполню свое обещание сводить его в цирк. И снова я теряю способность отвечать сразу.
Я и вправду давал такое обещание… сыну моего приятеля.
На помощь приходит проверенный логический ход: ребенок похвастался перед другим: «А я в цирк пойду, хочешь попрошу, чтоб и тебя взяли?» Я улыбаюсь мальчику. «Завтра же схожу за билетами, куплю на всех троих». «На троих?!» — насмешливо восклицает приятель. Странная реакция на совсем обычную фразу. И обращается к моей супруге: «Он что, и тебя водит на детские представления?» Она неловко смеется, не понимает, о чем мы. Я тоже не понимаю его насмешки, она мне кажется неудачной, замечаю, что и мальчику неприятно. И он, и незнакомка мне симпатичны. Я бы сказал даже, что присутствие их создает особую атмосферу, напоминающую лучшие часы, проведенные с обитателями этого дома.
Женщины наконец затевают разговор. Кажется, столковались. Моя супруга хвалит вкусный салат, поданный на закуску. Но почему же другая отвечает: «Я так его быстро сготовила»? Взглядываю на супругу, она на меня.
Угол улиц Раковского и Дондукова, вот где мы встретили три дня назад моего приятеля с семейством. Там и получили приглашение, которое привело нас сюда. Жена его напоследок сказала: «Так приятно будет приготовить ужин для близких людей». Вероятно, занята сегодня, позвала пораньше приятельницу, чтобы все успеть приготовить. А может и так быть: незнакомка чья-то кузина, ее или его. Почти убежденный в родстве, я изрекаю: «Вы, наверно, кузи…» Фразу докончить не удается. В тот же, абсолютно в тот миг супруга моя произносит: «А где твоя милая же…» Слова наши настигают друг друга, переплетаются, сливаясь в бессмыслицу, точно скользнула ящерица неуловимым зигзагом — «кузиже…»; мальчик раньше всех, а затем и взрослые разражаются искренним смехом. Обескураженные, мы отказываемся от повторных вопросов. И стоит ли беспокоиться? Семейство приятеля явится в свое время, вот и все.
Заканчиваем закуску, незнакомка встает и уходит в кухню. Приносит оттуда прозрачный запотевший сосуд. В тарелках у нас появляются шницели, в бокалах — вино. Не очень, однако, тактично со стороны приятеля. Все еще не извинился за сильное опоздание жены. Или даже за возможное отсутствие — при виде шницелей я допустил и такую возможность. Будто мы не поймем. Жена его так мила, что опоздание ее или ее отсутствие непременно продиктовано чем-нибудь неотложным.
Моя супруга возобновляет разговор с незнакомкой, вовлекаясь в него искреннее, чем прежде. Это меня почему-то обижает. Незнакомка, спору нет, симпатична, но я-то не успокаиваюсь, я-то ведь начеку. Как она может, моя жена, болтать про пустяки, про готовку, не выказывая уже озадаченности из-за проявляемой к нам бестактности? Или решила, что приятель мой по рассеянности забыл объясниться, быть может, уверенный, что все уже нам сказал?
Он отделывается односложными словами, пока мы едим; взглядываю на него и, как всегда, убеждаюсь — он ничего не забывает. Внезапно, довольная случаем наверстать свое упущение, незнакомка мне улыбается: «Надо же, чуть не забыла… Я нашла тебе хорошего обойного мастера». Стук уроненной вилки догоняет ее слова. Улавливаю краешком глаза неподвижность моей супруги, ее замешательство. Мальчик спасает положение — разливает по столу бокал швепса, мать убегает за тряпкой. Я поражен: говорит мне «ты», а такая на вид приятная и разумная, и еще: откуда она знает про наши обои? Ладно, говорю себе, кузина, был при ней разговор, а может, поинтересовалась сама, какое у нас житье-бытье, какие заботы, — воспитанный человек заранее готовит разговорные темы. Да, но воспитанный человек не тыкает с ходу. Точка. Конец моему разумению. Капканчик щелкает. Моя супруга, по-прежнему недвижная, смотрит вниз. Не вижу ее глаз, и это меня разъяряет. Того гляди закричу: «Зачем мы позволяем себя морочить?» Странно, она приходит в себя сама.
Приятель мой спокойно приканчивает шницель. Вынимает салфетку, вытирает пальцы. Наконец изрекает: «Что ж, жена моя всегда потчует недурно. Не правда ли?» Указывает на незнакомку.
Прежде чем эти слова стали фактом, то есть прежде чем я поверил в возможность их произнесения, слышится ее шутливый протест: «Что ты говоришь, наши друзья подумают, что мы себя сами хвалим…»
«Всегда потчует недурно». Что верно, то верно, потчует недурно. Но ее здесь нет! Моя супруга — свидетель. Спросить, что ли? Почему я ничего не выясняю? Чтобы их не обидеть? Чтобы не сказали, что я сумасшедший? Мое молчание — вот настоящее сумасходство. Ее здесь нет, три дня назад я видел ее последний раз… Вскрикиваю, коротко и пискливо. Над моими бровями, подрагивая, устраивается рука. «Плохо тебе?» Незнакомка снова кидается в кухню, на этот раз за водой. «Что с ним? — хныкает мальчик. — Кто меня поведет в цирк?» Приятель, отдуваясь, вопрошает вернувшуюся незнакомку, не подсунули ли ей несвежее мясо. Удивленный его заботой, сам себе задаю вопрос: к чему этот припадочный писк, к чему я пугаю всех, если атмосфера в доме одна и та же, неизменная и даже лучше обычной. Конечно же, ладонь жены пересылает мне волны страха, ее смятенная обыкновенность заставляет меня признать святотатственность моих сомнений. От такой ладони можно заболеть окончательно и взаправду, надо отсюда выбраться, надо уйти. Но припадок не прекращается. Глотаю воду, благодарю, устраиваюсь в прежней позе. Незнакомка смотрит на меня участливыми глазами, приятель, положив ей руку на плечо, говорит тихонько: «Может, сыграем в кости, чтобы он рассеялся?» Мне становится ясно, что разгадки не будет — я не потребую объяснений, чтобы не стряслась катастрофа.
Мальчик снова спрашивает мать, поведу ли я его в цирк, она вспыхивает от неловкости и отправляет его спать. Малыш хватает меня за руку и декламирует: «Мили-тили, семерка по-крокодильи!» Вот как! Прощальный пароль, изобретенный мною совместно с сыном приятеля! Машинально наклоняюсь, целую мальчика в лоб — так я делал и раньше. Никакой разницы. Бездетным не уловить. Оцепенело гляжу, как мальчик пересекает гостиную, машет мне на прощанье рукой. «Какой славный!» — восклицает моя жена.
Поделиться книгой: