Федюнинский

— Что ты мне принес? — спросил Федюнинский Громова.

— Воду, — спокойно ответил тот.

— А где ты ее, такую вонючую, взял?

— Из радиатора слил.

Федюнинский внимательно заглянул в котелок — и снова глотнул. Жажда все же была сильнее.

— Из радиатора… А почему же она такая сладкая?

— Потому что я положил туда кусок сахару, чтобы было вкуснее.

Они разом рассмеялись.

Бой продолжался весь вечер и всю ночь.

Утром японцы организовали контратаку. Но вначале налетели самолеты, сбросили на позиции полка несколько бомб. Японцев тут же отогнали наши истребители. После первой контратаки последовала вторая, третья. Батальоны стояли как вкопанные. Федюнинский следил за ходом боя. Действия подразделений пока были верными и не требовали вмешательства и помощи.

Было уже за полудни, когда на КП 24-го полка прибыл начальник связи из штаба армейской группы и передал приказ и карту с пометками Жукова. Федюнинский развернул карту. Гору Баин-Цаган охватывала синяя черта — позиции противника. В нее вонзались красные стрелы. Приказ был изложен здесь же, на карте — красным карандашом наискось, размашисто: «К рассвету разгромить японцев на Баин-Цагане. Жуков».

Ни тогда, на Халхин-Голе, ни после, на протяжении всей огромной войны с Германией и ее союзниками, Федюнинский не получал и не получит столь краткого, ясного и категоричного приказа. «Очень сожалею, — через годы напишет Иван Иванович, — что эта карта с приказом вместе с полевой сумкой остались в штабе полка, когда после ранения меня увезли в госпиталь. Однако чертеж, изображенный на карте, и написанные слова остались в моей памяти навсегда».

Надо было довести приказ до комбатов. Это — первое и пока самое главное. Как это сделать? Японцы не прекращают огня. Головы не поднять. До НП командиров батальонов триста — пятьсот метров, не больше. Но как их пройти? Послать связистов? Но кто останется на телефоне? Офицера связи, этого молоденького лейтенанта? Неопытный, первый раз в бою. Кинется выполнять приказ, потеряет осторожность — убьют. И сам погибнет, и приказа не выполнит. Федюнинский перевалился через бруствер и отполз на обратный скат высоты. Там стояла его машина. Возле нее сидел находчивый водитель, мастер добывать воду в пустыне.

— Громов, — позвал он водителя, — как ты думаешь, на большой скорости можем проскочить на передовую, в батальоны?

Громова, похоже, предстоящий маневр развеселил. Он живо выполз на гребень высотки, осмотрел дорогу, вернулся с горящими глазами и сказал:

— Конечно, проскочим! Японцы и глазом не успеют моргнуть, как мы будем на месте!

Сложность задуманной операции заключалась в том, что вначале дорога лежала прямо к японским окопам и только потом отворачивала в сторону. Но это, как оказалось, и помогло.

Машина на предельной скорости выскочила из-за барханов и понеслась прямо на Баин-Цаган. Японцы, видимо, опешили и подумали, что к ним едут парламентеры или перебежчики. На какое-то время они даже прекратили огонь. Возле окопов первого батальона Громов резко развернул машину и одновременно сбросил скорость. Федюнинский открыл дверцу и вывалился из машины, затем откатился и кубарем влетел в ближайший окоп. Громов тем временем развернул машину и рванул за сопку. Только тогда японцы разгадали маневр русских и открыли бешеный огонь. К счастью, ни одна из пуль не попала ни в Громова, ни в мотор командирской машины. Хотя пробоин в обшивке насчитали много.

Ночью полк атаковал. Это было уже третье взятие высоты. Ночной бой имеет свои особенности. С одной стороны, у атакующих есть существенное преимущество: к окопам противника можно подойти незаметно и затем обрушиться на него внезапно, завязать траншейный бой и овладеть первой линией. Но с другой стороны, если противник сидит в окопах прочно, если бодрствуют его боевые охранения и пулеметчиками пристреляна местность по фронту, все преимущества сводятся на нет. К тому же за первой линией, как правило, находится вторая.

Бой шел всю ночь. К утру стрельба стала затихать. Федюнинский со своего окопа перебрался на НП одного из батальонов. Навстречу вышел капитан Завьялов. Лицо осунувшееся, бледное. Глаза блестят, как у зверя. По его виду было заметно, что ночной бой дался батальону нелегко. Позже Федюнинский узнал, что потери в ротах Завьялова были немалыми. Но в тот момент комбат, видимо, растерялся, к тому же сказалось нервное перенапряжение, и вместо того, чтобы доложить обстановку и о потерях, кинулся обнимать командира полка. Федюнинский все понял, похлопал капитана по плечу, успокоил, поздравил с победой. Завьялов устало улыбнулся и сказал:

— Отходят, бусурмане…

Танки 11-й легкой танковой бригады и тут оказались впереди. Они преследовали толпы бегущих японцев. Артиллерия тоже усилила огонь и, как следствие, панику среди бегущих.

Произошло это 5 июля 1939 года.

Федюнинский поднялся на гору Баин-Цаган. Ее склоны, изрезанные окопами и ходами сообщения, были буквально завалены трупами японцев и убитых лошадей, брошенным армейским имуществом, изуродованными орудиями, минометами, грузовиками.

Баин-Цаганское сражение закончилось полным разгромом главной группировки японцев. Остатки группировки Комацубары ушли на восточный берег. Но бои продолжались. Японцы провели перегруппировку и начали атаковать плацдарм. 8 июля в бою погиб командир 149-го мотострелкового полка майор И. М. Ремезов. 12 июля смертью храбрых пал командир 11 — й танковой бригады комбриг М. П. Яковлев.

Тринадцатого июля наступило затишье. Измотанные безуспешными контратаками японцы перешли к обороне. Пользуясь установившейся паузой, Г. К. Жуков приказал отвести в тыл на отдых и пополнение части и подразделения, которые в предшествующих боях понесли особенно ощутимые потери. И 24-му полку пришлось еще сильнее растянуть по фронту свои батальоны, чтобы закрыть пространство, заполнить опустевшие окопы. Полк поддерживала рота пулеметно-стрелковой бригады, батарея противотанкового дивизиона и взвод огнеметных танков. А на закрытых позициях позади их окопов стояли два артполка, готовые открыть огонь в любой момент.

Задача была непростой. Командующий 1-й армейской группой вызвал Федюнинского на свой командный пункт, находившийся на сопке Хамар-Даба, и сказал:

— Учтите, дело очень серьезное и ответственное. Войска измотаны, им нужен отдых.

Федюнинский хотел было сказать, что и его полк понес серьезные потери и нуждается в отдыхе, но подумал, что его просьба может быть истолкована двусмысленно, как возражение и, более того, проявление слабости.

— Так что, Иван Иванович, подержитесь еще немного. Федюнинский кивнул.

— Полк хорошо сражался в минувших боях, — продолжал Жуков. — Знаю, устали. Но знаю и другое: вам можно доверить участок фронта как никому.

— Приказ будет выполнен, — ответил Федюнинский.

Порученец принес чай, и разговор ушел в иное русло. Жуков поинтересовался службой Федюнинского до монгольской командировки, расспросил о семье. И вдруг сказал, кивнув на пилотку комполка, которую тот упорно не снимал даже за чаем:

— Головной убор-то снимите.

Федюнинский махнул рукой:

— Голова опухла. Комары, москиты… Каску надеть не могу. Ношу пилотку. Голова — сплошные нарывы.

— Так вот почему мне доносят: комполка, мол, Федюнинский даже во время боя каску не надевает! В санчасть! В санчасть!

— Пустое. Зайду, забинтуют. Я ведь к вам ехал — бинты снял. Чтобы лишних вопросов не было. Только вот пилотка и спасает. Вот разобьем японцев, товарищ комкор, тогда, пожалуй, голову можно доверить и врачам.

Жуков засмеялся:

— Ничего, Иван Иванович, комары — не японцы.

С той встречи на сопке Хамар-Даба и разговора о японцах и злых монгольских комарах началась дружба между двумя военачальниками. Военная карьера Жукова после разгрома японцев на Халхин-Голе резко пойдет вверх. По возвращении в Москву он будет награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза и сразу, через одну ступень, получит звание генерала армии, а затем должность командующего войсками Киевского особого военного округа. Вскоре возглавит управление вновь созданного Южного фронта и поведет войска в Бессарабию и Северную Буковину. Украине и Молдавии будут возвращены области, принадлежавшие им до 1918 года и отторгнутые в результате войн и революционных потрясений. В историю эта фронтовая операция войдет под названием Второго Прутского похода — первый совершил А. В. Суворов.

Халхин-Гол изменит и судьбу Федюнинского. Он тоже получит свою Золотую Звезду, а затем и новое назначение. И тоже на запад.

«Золотой дождь» Халхин-Гола объяснялся тем, что победа над японцами имела не только военное, но и огромное политическое значение. Самураев отделали так, что они так и не осмелились переступить советскую границу на протяжении всей Второй мировой войны и сконцентрировали все свои усилия на островах в Тихом океане, воюя против флота и авиации США.

Но тогда, на КП 1-й армейской группы Жуков с Федюнинским пили чай, разговаривали и еще не знали, что очень скоро окажутся в обстоятельствах, в которых Халхин-Гол и Байн-Цаганское сражение покажутся обычным боем, операцией масштаба не выше армейской.

Оборону 24-й полк тогда удержал. Батальоны растянули в тонкую ниточку. Каждую ночь дежурное подразделение — одно орудие и два пулемета с надежными расчетами — на грузовиках курсировало вдоль фронта и вело огонь по противнику из разных точек. Задумка удалась: засечь кочующую огневую группу японские наблюдатели не могли, а впечатление артиллеристы и пулеметчики создавали такое, что по всему фронту русские построили плотную оборону, насыщенную огневыми средствами. Штабу полка и командирам батальонов, рот и взводов в это время пришлось усилить ночное дежурство, чтобы не допустить захвата «языка» и проникновения японских разведгрупп в свой тыл.

Бои еще продолжались.

После захвата горы Баин-Цаган Федюнинскому присвоили звание полковника. Позвонил Жуков, поздравил.

Вскоре в полк прибыло пополнение — молодые бойцы и лейтенанты из Даурии. Пополнение было кстати. Тут же заполнили вакансии командиров рот и взводов.

Свой НП Федюнинский расположил на небольшой сопке. Сопка почти не выделялась на местности среди других холмов и возвышенностей. Блиндаж хорошенько замаскировали. Из смотровой щели прекрасно просматривалась окрестность, позиции советских войск и вдали — японцев. Рядом врылись в землю пулеметные расчеты, в том числе спаренные зенитные установки и два артиллерийских расчета — охрана полкового НП.

Наступила очередная ночь. Обычно ночью японцы бодрствовали, иногда атаковали. Усиленно работала их разведка. Затихали они только к утру. Один из артиллерийских расчетов окопал свое орудие шагах в двадцати пяти от НП командира полка. Ночами Федюнинский, переняв обычай противника, не спал. Если японцы не атаковали, ложился только к утру, оставляя за себя начальника штаба или заместителя по строевой части. Часто выбирался в батальоны и роты. Слушал доклады командиров, беседовал с бойцами, осматривал позиции. Давал советы комбатам и ротным, слушал их советы. Зачастую именно их соображения ложились в основу частных операций. Уметь видеть поле — это еще и умение выслушивать командиров среднего и младшего звена. Это Федюнинский усвоил во время первых же боев. Да, да, именно мнение опытного сержанта или старшины стоило куда больше штабных предположений.

Командир взвода связи лейтенант Искра всегда был рядом.

Артиллеристы погремели котелками, поговорили и, похоже, улеглись. Примерно через час оттуда послышался истошный крик: «Японцы!» В голосе кричащего было столько ужаса, что лейтенант от неожиданности выронил из рук телефонную трубку.

Федюнинский тут же подал ему гранату и сам взял две. Первая мысль: японцы под покровом ночи проникли в расположение командного пункта, с минуты на минуту будут здесь…

Прислушались. На артиллерийской позиции послышались голоса, разговаривали спокойно, а потом грохнул дружный хохот. Смеялся весь расчет.

Федюнинский сунул одну из гранат в карман и пошел к артиллеристам, узнать, что же там произошло.

Командир расчета, старшина из старослужащих, едва сдерживая смех, доложил:

— Никаких происшествий, товарищ полковник, не случилось.

Оказалось, перед отбоем старшина, как всегда, оставил возле орудия часового-наблюдателя. Через сорок минут решил проверить, как тот несет службу. А боец был из недавнего пополнения, читинский.

— Гляжу, товарищ полковник, а мой казак положил голову на казенник своей родимой пушки и дремлет. Подкрался я к нему, потихоньку высвободил из рук винтовку, схватил за бока и говорю: «Каля-маля!» Ну, а он, видать, подумал, что японцы нас окружили… — Старшина покрутил усы и счел необходимым добавить: — Однако боец он хороший. Во время последнего боя не сплоховал, снаряды подносил, несмотря на обстрел.

— Зачем же вы так громко кричали? — спросил Федюнинский.

Подносчик снарядов с готовностью выпалил:

— Необходимо было срочно предупредить товарищей об опасности! — бойко ответил читинский.

— О какой опасности?

— О прорыве японцев, товарищ полковник.

— И где ваши японцы, товарищ боец?

Подносчик снарядов пожал плечами, покосился на старшину.

Артиллеристы снова дружно рассмеялись. А с ними и командир полка.

Подносчика снарядов пришлось все же отчитать.

— Пока объявляю замечание, но если подобное повторится, накажу со всей строгостью. Вы поняли меня?

— Понял, товарищ полковник.

— Что поняли?

— Кричать только при явном появлении противника.

Федюнинский вернулся на НП. А на артиллерийской позиции еще долго не смолкали смех и голоса. Артиллеристы воспитывали своего товарища.

* * *

Во второй половине июля японцы возобновили атаки.

На рассвете 23 июля после сильной артподготовки японская пехота предприняла наступление с целью прорваться к переправе через Халхин-Гол и отрезать от нее войска, находившиеся на плацдарме. Бой длился несколько часов, после первой атаки последовала вторая. Ее 24-му полку тоже удалось отбить с большими потерями для противника.

В ночь на 24 июля противник снова попытался прорвать оборону полка. Только 25 июля японцы исчерпали силы и перешли к обороне.

«Хочу заметить, — вспоминал Федюнинский, — что в июле советско-монгольские войска по своей численности уступали японским, особенно в пехоте. Поэтому нам приходилось вести бои в весьма тяжелых условиях. Фронт обороны был значительным. Между отдельными частями и подразделениями имелись немалые промежутки, которые часто прикрывались слабыми силами — вплоть до отдельных постов или разведывательных групп. Конечно, противник часто направлял свои удары именно в промежутки. Для отражения атак надо было быстро перебрасывать подразделения с одного участка на другой, иногда на значительные расстояния, и с ходу посылать их в бой. И тем не менее, несмотря на все эти трудности, наши войска с честью справились со своими задачами. Они не пустили японцев к Халхин-Голу и удержали выгодный плацдарм на восточном берегу реки, который был использован для последующего решающего наступления советско-монгольских войск».

Не достигнув своих целей в открытом бою, противник развернул энергичную агитационную работу. Позиции 24-го полка и весь плацдарм японские самолеты начали засыпать листовками на русском языке — видимо, постарались белогвардейцы в японском штабе. Федюнинский приказал наблюдателям определить основные цели и произвести несколько огневых налетов по командным пунктам, местам сосредоточения живой силы, по артиллерийским и минометным позициям и хозяйственным объектам. Язык силы японцы понимали хорошо и вскоре прекратили сбрасывать листовки.

Тогда неприятель решил применить другую тактику.

Однажды в штаб полка пришел старшина комендантской роты и доложил:

— Товарищ полковник, во время проверки постов в непосредственной близости от вашего командного пункта мною были обнаружены японцы в количестве двух штук. Одного я тут же заколол штыком, а другого взял живым.

— Где японец?

— Здесь.

— Ведите его.

Пригласили переводчика. Начали допрашивать. Оказалось, японцы объявили охоту на командира 24-го мотострелкового полка, оценив его голову в 100 тысяч рублей золотом. Твердую цену имели и головы других командиров РККА из состава частей и подразделений, противостоящих японским войскам на Халхин-Голе.

— Значит, за мою покусанную комарами голову — сто тысяч золотом! — Федюнинский невольно потрогал повязку на голове.

— Вот так, Иван Иванович, целое состояние, — заметил начальник штаба.

Все рассмеялись.

Посмеяться посмеялись, но охрану штаба и передового НП усилили.

* * *

В середине августа японцы снова начали атаковать в направлении переправы. Плацдарм на восточном берегу им был действительно как кость в горле.

Полк к тому времени сидел в окопах прочно. Артиллеристы и пулеметчики пристреляли все направления и без труда пресекали каждую новую попытку противника нарушить установившееся равновесие.

Потери в полку во время этих боев были невелики, в основном ранеными. Федюнинский о них не докладывал, считая, что незачем по мелочам беспокоить начальство. Тем более что многие легкораненые своих окопов не покидали.

В один из дней японцы стали проявлять особую активность. Утром предприняли первую атаку. Полк ее отбил. Потом последовала вторая — и ее отбили. Во время третьей атаки зазвонил телефон. Звонок был из штаба армейской группы. Федюнинский сразу узнал голос командующего.

— Что там у вас делается, товарищ Федюнинский? Почему ничего не докладываете? С соседних участков докладывают: Федюнинский ведет бой. Так и буду узнавать от соседей, что происходит у вас? — В голосе Жукова слышался металл.