Федюнинский

Дальше двинулись колоннами. Шли на юг, к границе. В Кяхте остановились. После короткого привала личный состав построили и зачитали приказ: по договору с монгольским правительством дивизия передислоцируется в МНР для несения службы.

Япония еще в начале 1930-х годов захватила Маньчжурию. В 1937 году ее войска напали на Китай, захватили Пекин и Нанкин, тогдашнюю столицу, где устроили чудовищную резню. Начало освоения самураями Азиатского материка было положено. Все грезили империями. Имперский дух был разлит по всему земному шару.

Правительство Монгольской Народной Республики, опасаясь японской агрессии, в 1936 году заключило с СССР соглашение об оказании взаимной помощи и поддержки в случае, если одна из стран — участниц соглашения подвергнется нападению со стороны какого-либо третьего государства.

И вот первый шаг в оказании взаимной помощи Монголии был сделан. Через границу перебрасывались советские войска, в том числе 36-я дивизия, которая стала именоваться мотострелковой. Правда, моторизация ее в основном пока заключалась в том, что пехоту посадили на машины. Грузовики мобилизовали в народном хозяйстве — собрали в Улан-Удэ по всем предприятиям, организациям и учреждениям вместе с водителями.

Дивизия в свое время формировалась во Владимире и Казани. Пополнение шло из Сибири и Забайкалья. Потомки казаков и первопроходцев, охотники, люди, привычные к суровому климату и любым испытаниям.

Колонна дошла до Улан-Батора. «В то время Улан-Батор был небольшим городком азиатского типа, — вспоминал Федюнинский. — Юрты и буддийские монастыри являлись главными его достопримечательностями. Основное население составляли служители буддийского культа — ламы, которых тогда насчитывалось в городе около 8 тыс. человек. И только в период надома (монгольский праздник. — С. М.) Улан-Батор становился многолюдным. Сюда собирались араты со всей округи, и на окраинах вырастал еще один город из тысячи юрт».

Кто-то из белогвардейцев, которые жили здесь до прихода летом 1921 года Красной армии, называли Ургу (такое имя город носил до 1924 года) большим аулом. Тем не менее там проживала довольно многочисленная русская колония. Продолжало работать русское консульство, учрежденное еще царским правительством. Действовало более двадцати торговых фирм, кожевенный завод, банк. В феврале 1921 года в Ургу ворвалась Азиатская дивизия барона Унгерна. В городе началась резня, унгерновцы без суда и следствия (эти институты в Азиатской никогда не вводились, судьбу подозреваемых единолично решал командир) убивали большевиков, китайцев, евреев и просто проявивших какие-либо признаки нелояльности к режиму, который установил «повелитель пустыни» со своим разношерстным, будто из преисподней явившимся войском. Через полгода Азиатская дивизия ушла в «поход на Русь» и там, в Даурии и Бурятии, в боях с частями 5-й армии РККА была разбита и рассеяна. «Дикого барона» схватили и вскоре расстреляли по приговору Чрезвычайного трибунала в Новониколаевске.

В истории Гражданской войны Роман Федорович Унгерн-Штернберг — фигура на нынешний взгляд экзотическая — но кого только не выносили тогда бурные волны истории на поверхность! Идеей-фикс Унгерна было восстановление в Китае маньчжурской династии Цин, возрождение Поднебесной империи, формирование войска из азиатов и поход «до Португалии», до последнего моря, куда некогда стремился Чингисхан. Целью похода было освобождение буржуазной Европы, исцеление ее от разложения, а по пути — очищение от большевизма. Кстати, в орде Унгерна оказался и отряд тоболяков во главе с полковником Николаем Казагранди. Самого Казагранди в конце концов расстреляют по приказанию барона — пути гражданских войн извилисты.

В своих мемуарах Федюнинский о бароне Унгерне и его Азиатской дивизии даже не упоминает. Хотя наверняка в Улан-Баторе слышал рассказы о зверствах унгерновцев, которые не щадили даже монахов буддийских монастырей и малолетних послушников. Не только по столице и окрестностям, но и по всей Монголии ходили легенды о бароне и его жестокости. Остатки его отрядов распылились. Часть ушла в Харбин. Часть — в другие районы Китая. Часть — в Индию. Некоторые даже добрались до Тибета. Часть вернулась на родину, в Россию. А самые непримиримые продолжали сражаться, появляясь в рядах то китайских гаминов, то японских войск. Будут они и среди японцев на Хасане и Халхин-Голе.

Впечатления о Монголии остались яркие. Всю жизнь Иван Иванович Федюнинский любил вспоминать некоторые курьезные случаи и истории, в которых иногда, не зная местных обычаев, оказывались красноармейцы. А порой и сами невольно создавали их. «В то время в Улан-Баторе считались священными рыбы и собаки, — рассказывал генерал. — И тех и других здесь было много. Должен сказать, что наши водители, не зная, что собака является священной, не проявляли особой осторожности и наезжали на них. Это вызывало недовольство буддийского духовенства, и мы вынуждены были принять серьезные меры, считаясь с настроениями и обычаями населения. А с рыбой дело доходило до курьезов. Кто из нас не любил ловить ее! Почти каждый красноармеец считал себя рыбаком. Часто самодельными снастями они пытались ловить рыбу на реках Тола и Керулен. И как только появлялся “рыбак”, сразу же приходил лама. Рыба клевала хорошо. И когда воин вытаскивал рыбу, радуясь своему успеху, к нему подходил огорченный лама, покупал ее и возвращал обратно в реку. Командование было вынуждено прекратить рыболовные страсти красноармейцев».

Белореченскому полку власти Улан-Батора отвели участок гористой местности на окраине города. Голое место, к тому же неудобное для какого-либо строительства. Личный состав жил в палатках, но надо было готовиться к зиме. Зимой, на монгольских ветрах, в палатке не выжить. Решили строить землянки. Леса в окрестностях Улан-Батора не было. Кругляк и пиломатериалы возили из Кяхты. Рыли котлованы, рубили срубы и опускали их под землю. Казармы под землей — необычно. Зато надежно. Тепло. Безопасно.

Командование полка разместилось в юртах.

Забот у Федюнинского в эти дни было невпроворот.

«Позднее нам разрешили взять семьи, — вспоминал он о Монголии. — Им тоже построили землянки. Так на окраине Улан-Батора появился военный городок, или, как его называли, “копай-город”. Конечно, жить в землянках, особенно семейным, было не очень-то приятно — тесно и неуютно, но, как гласит пословица, “в тесноте, да не обиде”. Самое главное — зимой в землянках не мерзли. Хуже было, когда наступила весна, а вместе с ней и весенние дожди. Вспоминаю свою землянку, в которой жил с женой. Потолок в ней был из картона, а стены покрыты далимбой (монгольский хлопчатобумажный материал). Однажды весной прихожу домой пообедать и вижу такую картину: вся посуда стоит на полу, а в нее с потолка и стен стекает вода.

— Ничего не поделаешь, дорогой, — сказала жена, виновато улыбаясь, — придется сегодня остаться без обеда. Иначе утонем здесь.

— Не волнуйся, — успокоил я ее, — обойдусь сегодня и без обеда. Не умру.

…Мы знали, что пришли сюда не ради удовольствия, а ради того, чтобы выполнить приказ Родины, помочь Монгольской Народной Республике отразить возможную агрессию, угроза которой, по всем данным, быстро надвигалась. Японские войска непрерывно сосредоточивались на границах с МНР. Вот-вот должна была разразиться гроза. Мы это чувствовали все явственнее».

Японцы называли Монголию «двусмысленной территорией», имея в виду прежде всего ее несамостоятельность. Генерал Араки говорил: «Монголия должна быть в любом случае территорией, принадлежащей нам».

Планы Японии были грандиозны. Следующей целью было Приморье. А потом — атака на запад, в глубину Сибири, с целью — «Великая Япония до Урала».

С января 1939 года начались провокации на границе. Японские солдаты и союзные им баргуты (одно из монгольских племен) совершили рад нападений на заставы и пограничные посты. 11 мая батальон японцев с минометами и пулеметами напал на монгольскую пограничную заставу в районе Номон-Хан — Бурд-Обо. Немногочисленный пограничный отряд вынужден был отступить к реке Халхин-Гол. На помощь пограничникам пришли войска. Завязался бой, в ходе которого японцы были отброшены за пределы границы. Но буквально через три дня несколько эскадронов кавалерии противника заняли Дунгур-Обо и вышли к реке Халхин-Гол, оседлали гряду высот и начали окапываться. На следующий день к ним присоединились еще 700 всадников. Затем подошли колонна бронетехники и грузовики с пехотой и боеприпасами. 15 мая японская авиация начала бомбить военные и гражданские объекты, расположенные на монгольской территории.

Позицию для решающего сражения японцы выбрали удобную, выгодную во всех отношениях — цепь высот, господствующих над равниной, река, препятствующая противнику производить какой-либо маневр, топкие обрывистые берега, которые исключают участие танков в атаке на высоты. К тому же отсюда, в случае победы, можно начинать наступление на север и северо-запад, в Забайкалье. Здесь, на Халхин-Голе, японцы строили свой трамплин для прыжка на северо-запад. В случае же неудачи можно легко отступить, «не теряя лица», то есть вывести основную массу войск из-под удара. Азарт японцев подогревало еще и желание поскорее взять реванш за проигранное сражение у озера Хасан.

* * *

Как отмечают историки, «с формальной точки зрения подобный инцидент выглядел бы как столкновение Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го (марионеточного государственного образования, созданного японцами после оккупации Маньчжурии). Фактически же за их спинами стояли Советский Союз и Япония».

Наше командование, располагая точными разведданными и осознавая всю сложность создавшихся обстоятельств, тоже вело приготовления. В Монголии уже стоял 57-й особый стрелковый корпус. Его привел из Кяхты вглубь Монголии будущий Маршал Советского Союза, а тогда комдив И. С. Конев. В состав корпуса входила и 36-я мотострелковая дивизия. Корпус Конева насчитывал 30 тысяч войск, 280 бронемашин, 265 танков, 107 самолетов различных типов. Части Квантунской армии в то время ничем подобным не располагали. Вскоре командование корпусом примет комкор Г. К. Жуков. Корпус значительно усилят и реорганизуют в 1-ю армейскую группу.

Реорганизация произошла и в 36-й мотострелковой дивизии. Полки получили новые номера. 108-й Белореченский получил наименование 149-го мотострелкового.

В последних числах мая 1939 года поступил приказ: форсированным маршем выдвинуться в направлении Тамсаг-Булака. Шли к границе, к реке Халхин-Гол. Там уже шли бои. Японцы силами нескольких пехотных полков и баргутской кавалерии при поддержке артиллерии, бронемашин и авиации атаковали позиции монгольских войск, потеснили их и охватили левый фланг частей и подразделений, занимавших позиции на восточном берегу Халхин-Гола. В бой вынуждены были вступить части Красной армии.

Обо всем этом бойцы и командиры 149-го полка узнали на марше от политработников. Колонны ускорили движение, чтобы как можно быстрее влиться в ряды сражающихся войск.

Японцы между тем наращивали удар, вводили в наметившийся прорыв свежие части. Вскоре возникла угроза потери переправы, после чего войска, находившиеся на плацдарме, оказались бы отрезанными от основных сил 1-й армейской группы. Контратакой немногочисленных резервов и прибывшего к Халхин-Голу 149-го полка прорыв японцев был ликвидирован и фронт восстановлен.

Как это было…

«К середине дня, — вспоминал Федюнинский, — к месту боя примчался (в буквальном смысле этого слова) на автомашинах наш полк. Не дожидаясь сосредоточения всех сил, он с ходу устремился на противника. Но вначале, надо признаться, произошла досадная заминка. Местность для нас была незнакомой, распоряжения отдавались наспех. В результате подразделения на короткое время потеряли ориентацию. Вспоминаю, как 1-й батальон, преодолев реку Халхин-Гол, резко изменил направление своего наступления, стремясь обойти барханы, труднопроходимые не только для техники, но и для пехоты. Невольно изменил направление и другой батальон, которым командовал капитан Николай Николаевич Зайюльев. Он развернулся левее 1-го батальона. Возникла острая необходимость немедленно выправить положение, иначе удар по противнику мог получиться разрозненным, словно растопыренными пальцами, и фланги батальонов попали бы под огонь японцев. Но как этого добиться? Ведь связь отсутствовала. И тогда командир полка решил послать в 1-й батальон начальника штаба, а меня — в батальон Зайюльева. Нам предстояло не допустить смешивания боевых порядков подразделений, объединить и согласовать их удары. Общими усилиями положение было выправлено. Хотя удар получился не такой мощный, как бы нам хотелось, противника удалось остановить. Действия наших батальонов охладили пыл наступающих японцев. Понеся чувствительные потери, они в тот день прекратили атаки. Наступила первая ночь после боя. Ночь тревожная, бессонная. То здесь, то там вспыхивали перестрелки, хотя ни с нашей стороны, ни со стороны японцев активных действий не велось, если не считать работы разведки».

Полк принял участок фронта, окапывался, устраивался. Связисты налаживали телефонную связь — радиостанций в войсках тогда еще не было. Телефонной связью соединили батальоны, роты. Одну нитку протянули до Тамсаг-Булака, на командный пункт комкора Жукова.

Ночью Федюнинский обошел все подразделения, которые ему поручил комполка, проверил их готовность, обеспеченность боеприпасами. Поговорил с бойцами. Настрой у всех был решительный.

Наступило утро 29 мая 1939 года.

После короткой артиллерийской подготовки части 1-й армейской группы поднялись в атаку. Достигли первой траншеи. Обрушили приклады и штыки на ошеломленных японцев и баргутов. Однако те не дрогнули, своих окопов не бросали, защищались до последнего в рукопашном бою.

Траншейный бой — самый трудный для пехоты. Когда бойцы с обеих сторон остаются один на один. Когда артиллерия и минометы либо переносят свой огонь в глубину обороны противника, либо замолкают совсем. Когда невозможно стрелять пулеметчикам, потому что везде — и чужие, и свои, все перепутано. Когда израсходована обойма, остались два-три патрона, защелкнутые в магазин еще на подходе к линии окопов, а новую обойму заряжать уже поздно: закопошишься с подсумком, отвлечешься от главного, и тебе в это время прикладом разнесут голову… Траншейный бой — работа особенная. Противники здесь сходятся грудь в грудь, глаза в глаза. Гранаты тоже, как правило, расходуются в первые минуты схватки. А потом — штыком и прикладом, кулаком и зубами. Японские офицеры кидались навстречу с обнаженными самурайскими мечами — острыми, как бритва, катанами. Рукопашная — дело страшное. Лязг железа о железо, хруст костей, человечий рев, крики, стоны…

К 16 часам батальоны 149-го полка, пройдя буквально по головам японцев и баргутов, достигли высоты на восточном берегу Халхин-Гола. Захватили еще одну траншею.

Дальше продвинуться не удалось. Сверху плотным ружейно-пулеметным огнем и артиллерией японцы перекрыли все подступы к высоте.

Вскоре стрельба начала стихать, и наконец наступило затишье.

Наблюдатели засекли движение автотранспорта противника — с востока к позициям японцев двигалась колонна грузовиков. Подводят резервы? Готовят новую атаку?

Федюнинский побежал по траншее, подбадривая красноармейцев, чтобы они не расслаблялись и готовились к отражению возможной контратаки.

Но контратаки не последовало.

Выслали разведку. Разведчики вскоре вернулись, доложили: японцев в окопах нет, погрузились на машины и уехали…

Первый бой Квантунская армия проиграла. Японцы потеряли до 400 человек убитыми, много боевой техники и отошли на линию государственной границы.

Начали подсчитывать потери и трофеи. Переправили в тыл пленных японских солдат и офицеров, захваченных во время траншейных схваток. Среди трофеев обнаружились довольно экзотические. В полевых сумках офицеров и солдатских ранцах часто попадались пузырьки с опиумом. В окопах валялись бутылки из-под рисовой водки. Когда не помогали штык и катана, для поддержки самурайского духа японцам выдавали более простое и проверенное средство.

Все армии мира в трудное время поддерживали солдатскую стойкость спиртным. В вермахте вдобавок к шнапсу будут выдавать первитин — легкий наркотик в таблетках. «Наркомовские» сто грамм будут давать и в Красной армии.

Первый, майский период боев на реке Халхин-Гол завершился. Враг убрался восвояси — как вскоре выяснится, ненадолго. В частях и соединениях 1-й армейской группы проводили перегруппировку, обсуждали итоги первого столкновения, готовились к следующему.

Кончался июнь.

В один из дней Федюнинского вызвали в штаб дивизии. Командир дивизии Иван Петрович Дорофеев сказал:

— Принимай, Иван Иванович, свой полк!

— Какой — свой? — растерялся Федюнинский.

— Двадцать четвертый! Бывший Сто шестой Сахалинский! В котором ты командовал шестой ротой!

Это было радостным назначением. Он возвращался к своим боевым товарищам, с которыми плечом к плечу сражался на КВЖД, с кем хлебал из одного котелка под Чжалайнором и трофейной казачьей шашкой делил мерзлый хлеб на разъезде Абагайтуй.

Полк тем временем находился в резерве командующего 1-й армейской группой и располагался в районе Тамсаг-Булака. Личный состав после семисоткилометрового марша отдыхал и приводил себя в порядок.

К тому времени Федюнинский прослужил в Забайкалье уже пятнадцать лет, из них три с половиной года в Даурии. По сути дела, становление его как командира Красной армии происходило здесь — на полигонах, в летних лагерях, в боях и походах. А потому многих командиров знал в лицо. Многие знали его. В 24-м мотострелковом полку он, к своей радости, застал почти весь прежний командный состав: комиссара полка старшего политрука Ивана Васильевича Щелчкова, заместителя командира полка майора Акима Семеновича Белякова, начальника штаба капитана Василия Васильевича Полунина. Старыми знакомыми оказались и комбаты Соловьев, Кожухов и Завьялов. Поэтому для знакомства и притирки времени не понадобилось, сразу взялись за дело сообща, единым коллективом.

Позже Федюнинский узнал, что за его назначением стоял командующий 1-й армейской группой комкор Г. К. Жуков.

Разведка доносила: японцы подводят к границе новые соединения и сосредоточивают их в непосредственной близости к участку, атакованному в мае и потому хорошо знакомому им.

Полк — главная школа для будущего полководца. Федюнинского назначили на полк, по сути дела, в бою. Он принял 24-й мотострелковый во время короткой паузы между майской и июньской атаками японцев.

Уже в двадцатых числах июня 1939 года японская авиация возобновила интенсивность полетов. Бомбили позиции на западном и восточном берегах Халхин-Гола, разведчики же пытались залететь в глубокий тыл. По инициативе Жукова была усилена авиационная группировка. Из внутренних военных округов Москва прислала лучших воздушных асов. Наши истребители перехватывали японцев, не позволяя им хозяйничать в небе Монголии. Постепенно инициатива перешла к ним.

Резкое оживление в воздухе, попытка японской воздушной разведки обследовать тылы свидетельствовали о явном — японцы вот-вот ударят снова. Уже после боев были захвачены многие штабные документы соединений и частей Квантунской армии. Среди них приказ командира 23-й пехотной дивизии японских войск генерала Мититаро Комацубары: «Дивизии главными силами переправиться через реку Халхин-Гол, захватить войска противника и уничтожить их».

В район боевых действий были приглашены иностранные корреспонденты и военные атташе японских союзников — Германии и Италии. Планировался триумф, показательная победа над Красной армией с последующей публикацией панорамных фотографий, которые бы наглядно демонстрировали этот разгром.

Японская группировка превосходила численностью силы 1-й армейской группы. Поэтому Жуков попросил Москву в срочном порядке усилить вверенную ему группировку. В район Тамсаг-Булака были спешно переброшены 11-я танковая бригада, 7-я, 8-я и 9-я мотоброневые бригады, тяжелый артиллерийский дивизион, свыше 100 истребителей. Сюда же, на Халхин-Гол, была передислоцирована 8-я кавалерийская дивизия Монгольской народно-революционной армии.

Плацдарм на восточном берегу по-прежнему удерживался. По замыслу штаба 1-й армейской группы, противника предполагалось измотать в оборонительном бою, истощить его ресурсы, а затем «сокрушить сильными контратаками из глубины». Для обеспечения маневра резервных соединений и успеха планируемых контратак нужен был плацдарм. На нем-то и сидела костью в горле у японцев 36-я мотострелковая дивизия, сидела прочно, основательно.

В ночь на 2 июля 1939 года полк Федюнинского был поднят по тревоге и получил задачу «ускоренным маршем следовать в район озер — 25–30 километров западнее горы Хамар-Даба». Туда же командование армейской группы перебрасывало основную часть подвижного резерва — 11-ю танковую и 7-ю мотоброневую бригады.

Марш проходил в высоком темпе. 24-й мотострелковый полк двигался четырьмя колоннами. С воздуха группировку прикрывал целый истребительный полк. Несколько раз японские самолеты пытались прорваться к колоннам, но всякий раз «сталинские соколы» перехватывали их, навязывали воздушный бой и либо сбивали, либо отгоняли от маршрутных путей полка и бригад.

Пехота с земли наблюдала за действиями авиации, за схватками и поединками «сталинских соколов» и пилотов «зеро». Один из таких эпизодов любил рассказывать Федюнинский, когда его расспрашивали о той необъявленной войне в монгольской пустыне: «Одному японскому самолету удалось прорваться через заслон наших истребителей, и он зашел для атаки колонны полка. Однако тут же к нему устремился наш истребитель. Воздушный бой разгорелся прямо над нашими головами. Самолеты выписывали фигуры высшего пилотажа, а мы с замиранием сердца следили за нашей краснозвездной машиной, болея за летчика.

Наконец наш истребитель оказался в хвосте у вражеского, и тут же к японскому самолету потянулись огненные трассы. Он загорелся и, кувыркаясь, стал беспорядочно падать вниз. Метрах в трехстах от нас взметнулся столб огня и дыма.

Советский самолет сделал круг над нашей колонной и взял направление к своей группе. И тут на него напали четыре японских самолета. Я даже не заметил, откуда они появились. Наш самолет маневрировал, уходя от непрерывных атак врага. Самураи наседали — сказывалось численное превосходство, — и очень туго пришлось бы нашему соколу, если бы ему на выручку не пришел товарищ, который отвлек на себя часть вражеских самолетов. Воспользовавшись этим, советский летчик нырнул в облака, но через несколько секунд появился вновь, сразу ринувшись в атаку, чтобы помочь своему спасителю, которого атаковали те же четыре японских самолета. Снова началась карусель, небо прочертили трассы пуль. Наконец японцы не выдержали и покинули место схватки.

Впоследствии я узнал, что мужественно сражался с врагом, защищая нашу колонну, летчик-истребитель Юдаев».

В тот же день, 2 июля, японцы атаковали в направлении горы Баин-Цаган с целью как можно скорее выйти к реке Халхин-Гол. Началось главное сражение этой во многом странной, кратковременной, но чрезвычайно жестокой войны.

К исходу дня, наращивая удар, японцы ввели в дело до 80 танков. В результате этой атаки противник сбил боевое охранение 149-го полка и 9-й мотоброневой бригады, оттеснил боевые порядки левого фланга советско-монгольских частей и местами вклинился в их оборону. На отдельных участках линия фронта оказалась разорванной, и противник хлынул вглубь, к позициям артиллеристов. Как известно, самый опасный враг артиллерии, которая работает с закрытых позиций, — прорвавшаяся пехота противника. А тут японцы действовали с танковым усилением. Однако артиллеристы вовремя обнаружили прорыв, поставили орудия на прямую наводку и открыли огонь по танкам и пехоте.

В этот день на плацдарме артиллеристы уничтожили 30 танков. Одиннадцать японских танкистов, в том числе три офицера, были взяты в плен.

Противник был остановлен. К ночи атаки прекратились, работала лишь разведка. По всей вероятности, она-то и обнаружила слабое место в советско-монгольской обороне. Ночью последовала атака. Два пехотных полка с артиллерией и минометами переправились через Халхин-Гол, захватили гору Баин-Цаган и тут же начали окапываться, устраивая пулеметные гнезда, позиции противотанковой артиллерии и минометов. Впереди основной линии, в качестве боевого охранения, одиночные ячейки заняли солдаты-смертники. Они имели небольшой арсенал: гранату и бутылку с бензином. Задачей смертников было дождаться танковой атаки и поразить ценою своей жизни первый же советский танк, который приблизится к тщательно замаскированному окопу.

Генерал Комацубара ликовал: в его руках была господствующая высота, все развивалось по тщательно разработанному плану, его солдаты действовали безупречно. Комацубара подвел из резерва еще несколько батальонов, более полутора десятков противотанковых батарей, десять батарей орудий калибра 75-мм, батарею тяжелых гаубиц, кавалерийские и другие части. Сила на Баин-Цагане и в окрестностях была собрана значительная.

Не дремал и штаб Жукова. Командование 1-й армейской группой вводило в бой резервы. В том числе 24-й полк подполковника Федюнинского. Еще во время марша, когда обстановка в районе Баин-Цагана начала резко осложняться в связи с мощной атакой японцев, Федюнинский получил приказ Жукова изменить направление движения и выйти в район озера Хуху-Усу-Нор для нанесения удара по противнику, который втянулся в сражение за Баин-Цаган своими основными силами, с запада. Там развертывалась еще одна группировка японских войск, которой командовал генерал Кобаяси. Эта группировка уже двигалась на усиление прорыва Комацубары. Появление на ее пути полка Федюнинского и других советских войск было совершенной неожиданностью.

Когда Жукову доложили о захвате японцами горы Баин-Цаган, он принял совершенно неожиданное решение: главными силами 11-й танковой бригады приказал нанести удар с севера, 2-му танковому батальону и бронедивизиону 8-й кавалерийской дивизии связать противника и не допустить его движения на юг, а 24-му мотострелковому полку ударить с северо-запада. Одновременно вся авиация была брошена для прикрытия этого маневра с воздуха. Главная роль отводилась 11-й танковой бригаде М. П. Яковлева[7], и танкисты с честью ее выполнили. До сих пор Баин-Цаганское сражение или бои на реке Халхин-Гол в памяти наших соотечественников ассоциируются в первую очередь с лихой атакой быстроходных БТ-7 и БТ-5 на позиции японцев.

Это решение командующего и то, как оно было исполнено, Иван Иванович Федюнинский комментировал и оценивал уже не как подполковник и командир мотострелкового полка, а как генерал, которому после Халхин-Гол а довелось командовать армиями, управлять войсками фронтов. «Г. К. Жуков бросил на японцев 11-ю танковую, 7-ю мотоброневую бригады и отдельный монгольский броневой дивизион, зная, что враг успел создать на горе Баин-Цаган сильную противотанковую оборону, что у него здесь свыше 100 противотанковых орудий и наши части понесут потери. Знал и сознательно пошел на такой рискованный шаг. Он понимал — другого выхода нет. Промедлить — значит вообще проиграть сражение.

И вот танковые части с ходу развернулись и с трех сторон ринулись на противника. Завязался жестокий бой. Как потом рассказал мне комбриг М. П. Яковлев, японская артиллерия открыла сильный огонь. Стали вспыхивать наши танки, но танкисты стремительно продвигались вперед, огнем и гусеницами сминая вражеские подразделения.

Первым на позиции врага ворвался взвод лейтенанта Кудряшева. Японские артиллеристы сосредоточили на нем весь огонь. Механики-водители, искусно маневрируя, не давали японским артиллеристам вести по ним прицельный огонь. Вслед за танкистами Кудряшева в расположение противника ворвались другие подразделения, а вскоре и вся бригада. Неудержимой лавиной танки все глубже и глубже врезались в оборону врага. Над полем боя стоял несмолкаемый гул. Рев моторов, выстрелы орудий, разрывы снарядов, треск пулеметов — все слилось воедино.

Как мы узнали потом от пленных, японцы были застигнуты явно врасплох. Они не ожидали такого мощного и дерзкого удара, зная, что к горе Баин-Цаган подошли только бронетанковые войска, и полагая, что без пехоты они не отважатся атаковать. Считали и просчитались. Первой не выдержала натиска наших танков баргутская конница. Оставив свои позиции, она в панике кинулась к реке Халхин-Гол.

Остальные японские части продолжали оказывать еще упорное сопротивление, но остановить наступательный порыв советских танкистов было уже невозможно».

Да, это была потрясающая атака! Задумал ее человек дерзкий и решительный. И исполнил командир, обладавший такой же твердой волей. Жукова впоследствии, да и теперь порой, за эту атаку бранили и бранят на все лады. Мол, не по уставу. Неграмотно. Танки, без пехоты — на противотанковые пушки… Неуч, мясник, для которого солдатские жизни — ничто. И тому подобное. Но большинство военных, в особенности те, кто был тогда на Халхин-Голе, были восхищены той «неправильной» и «неуставной» атакой, которая коренным образом повлияла на исход всей битвы.

Конечно, и вне всякого сомнения, в Жукове в те часы и минуты, когда огнем и кровью писалась история Баин-Цаганского сражения, проснулся лихой кавалерист. И танковая атака была, по сути дела, кавалерийской атакой. Жуков бросил на японцев стальную лаву и выиграл бой, а затем и сражение.

Халхин-Гол родил много героев. Героем Советского Союза стал и полковник Федюнинский. Но об этом чуть позже. А пока он со своим полком отстал от танков комбрига Яковлева. Батальоны 24-го полка подошли к горе Баин-Цаган, когда бой уже затихал. Японцы отошли, бросив своих убитых и окопы, забитые вооружением, боеприпасами и бутылками саке.

Федюнинский отдал распоряжение командирам батальонов занимать позиции, а сам пошел разыскивать командира танковой бригады. На марше они были вместе. А потом, получив приказ изменить направление движения, комбриг Яковлев погнал свои легкие танки форсированным маршем. Пехота так быстро двигаться не могла, отстала.

— Запаздываешь, Иван Иванович! — издали окликнул его комбриг.

Яковлев стоял возле боевых машин одной из танковых рот и о чем-то возбужденно беседовал с экипажами. О бое, конечно. О том, как лихо они опрокинули японцев и баргутов, как кромсали их ряды огнем и гусеницами.

Федюнинский переживал, что полк подошел к Баин-Цагану, когда дело уже было сделано. А комбриг подливал масла в огонь.

— Если так дальше дело пойдет, — сказал он, подмигивая танкистам, — глядишь, и без пехоты с японцами управимся! Верно я говорю, ребята?

— Управимся, командир! — улыбались чумазые танкисты.

Многим из них после той атаки вручат ордена.

— Поздравляю, Михаил Павлович, с победой! Вас и ваши экипажи, — нашелся Федюнинский. — Полк, как видишь, подошел — не уводить же его обратно. Тем более, что гора пока в руках противника и брать ее, похоже, нам предстоит вместе. Так что давайте поговорим о взаимодействии.

Комбриг посмотрел на гору, указал на нее биноклем и сказал:

— Да, Иван Иванович, брать эту проклятую высоту придется нам. Будем ждать приказа.

Полк занимал позиции за левым флангом танковой бригады. Батальоны закапывались в горячий, нагретый солнцем песок.

Приказ вскоре поступил: танковой бригаде ударом с севера, 24-му мотострелковому полку ударом с северо-запада и с запада, 7-й мотобронебригаде ударом с юга окружить и уничтожить главную группировку противника.

Третьего июля после короткой артподготовки пошли в атаку. Бились за каждый окоп, за каждый камень. Казалось, снова все повторялось. Японцы начали пятиться, но отходили с боем, собранно, цепляясь за каждую позицию. А потому каждый отбитый метр давался кровью. Бойцы изнывали от жары и жажды.

Во время боя водитель Громов посмотрел на изнуренное лицо своего командира полка, на пустую фляжку, которую подполковник время от времени нервно перекладывал с места на место, и куда-то исчез. Жажда, как известно, сильнее голода, а на войне может стать самым жестоким противником. Река была рядом, но к берегу не пробраться. Японцы обстреливали все пространство вокруг, особенно прибрежную полосу.

Водитель Громов вскоре появился с солдатским котелком и протянул его командиру полка. Федюнинский глотнул. Вначале ему показалось, что это чай — котелок и его содержимое были горячими. Потом решил, что это подогретый квас. Снова глотнул. Поморщился. Квас или чай имел странный привкус.