Помоги проекту - поделись книгой:
— Ясно. Надо подготовить роту. Разрешите идти?
— Подождите. Возьмите… Это вам поможет ориентироваться в темноте. — Комполка достал из полевой сумки компас и протянул ротному.
Федюнинский прибыл в роту, собрал командиров взводов. Политрук роты Бабушкин был всегда рядом. Развернул карту местности, поставил задачу.
Перед рассветом из взводов прибыли связные и доложили о полной готовности. Прибежал посыльный и от командира полка и передал короткое: «Действуйте».
Ночная темень еще не сошла, и сопки укутывал густой туман, когда рота пересекла границу и подошла к железнодорожному разъезду. Остановились. Федюнинский выслал вперед двоих дозорных. Те вскоре вернулись, доложили: разъезд охраняется часовыми, дежурное подразделение спит в казарме. Разведчикам тут же приказал:
— Снять часовых. Действовать тихо.
Вскоре разведчики прислали связного: часовые сняты, всё тихо, караул спит.
Окружили казарму. Вошли. Офицер, сидевший на топчане, поднялся навстречу, попытался выхватить пистолет. Его тут же сбили с ног, прижали к полу. Всем приказали оставаться на своих местах. Собрали оружие. Караул заперли в небольшом складском помещении без окон. Выставили часового.
Взводы уже приступили к выполнению основной задачи. Обрезали провода связи. Красноармейцы, захватив найденные в казарме ломы и кирки, побежали разбирать рельсы. В это время дозорные доложили: приближается поезд. Федюнинский приказал залечь, затаиться.
Маньчжурский экспресс промчался через разъезд, мимо казармы и затаившейся 6-й роты, не снижая скорости, сияя огнями и паровозными искрами.
Если бы успели разобрать рельсы, состав можно было остановить. Но что делать, трофей теперь достанется другой роте…
Позже узнали: недалеко от Хайлара поезд был задержан кавалеристами.
Генерал Федюнинский вспоминал: «Упущенный поезд словно подхлестнул всех. Заскрежетали ломы, завизжали пилы, которые, к нашему счастью, мы нашли в казарме. Один за другим падали телеграфные столбы, полетели под откос рельсы, шпалы. За каких-нибудь полчаса путь был разобран, связь нарушена».
Рассветало. Уже проступили на фоне розовеющего неба сопки, грядой уходящие в сторону границы. Там, на сопках, припорошенных снегом, все эти дни окапывались китайские солдаты. Ночью рота прошла мимо них, удачно минуя китайские посты, и оказалась, по сути дела, в тылу обороны противника.
Федюнинский поглядывал на часы. Через пятнадцать минут основные силы дивизии должны были пойти вперед. Задача роты — удерживать разъезд до подхода основных сил. Стрелка, будто влипшая в смолу, двигалась медленно.
Он хотел было обойти взводы, проверить готовность, но передумал: незачем маячить по полустанку, привлекать внимание китайских наблюдателей. Наверняка с сопок уже заметили, что исчезли часовые, что разобраны рельсы и валяются под откосом телеграфные столбы. Когда рассветет, следует ждать атаку. К ней-то и готовились взводы, по периметру охватив разъезд, пристанционные постройки и казарму. Взводных предупредил, что, прежде чем спуститься с сопок и атаковать разъезд, китайцы попытаются провести тщательную разведку, а значит, надо боевые охранения выставить на местах возможных проходов, усилить их пулеметами и держать в полной готовности, соблюдая тишину и полную маскировку.
Рассвело. Туман стал расползаться и вскоре исчез. Сопки в одно мгновение ожили — поднялся грохот, вспышки выстрелов охватили гряду ближних высот. Защелкали, зашлепали пули. Китайцы наконец открыли огонь по разъезду.
Федюнинский окинул взглядом свою оборону. Бойцы еще быстрее заработали лопатами.
То, что он видел на Березине и под Варшавой, лишь отдаленно напоминало события, которые происходили теперь. Другой рельеф. Другие бойцы, более подготовленные и более уверенные. Другой противник. Другие ощущения перед боем. Там, на польском фронте, он был просто рядовой красноармеец, окопный человек, который в бою имел возможность видеть только своих соседей в ближних окопах. А теперь он — командир. Десятки человек ждут его приказа. Они будут нуждаться в его постоянном присутствии в бою, оглядываться на него, сверять свои действия с его поведением и настроением.
В биографических книгах принято в своих героях, в их ранней поре, в начале пути отыскивать черты, которые приведут их к подвигу, успеху, к той жизненной завершенности, к которой они как будто стремились с юных лет. В Федюнинском ничего этого, пожалуй, не было. Работал в строительной артели, потом надел шинель. Армейская служба понравилась. Возможно, она влекла еще и потому, что в деревне царила бедность. Повторять жизнь отца, в которой крестьянские заботы — а им нет конца! — чередовались с необходимостью заработать копейку на сезонных работах в большом городе у состоятельных людей, — эту нелегкую жизнь и судьбу он копировать не пожелал. К тому же всё вокруг бурлило, менялось. Социальные лифты буквально подхватывали молодых и энергичных, тащили вверх целыми коллективами, бригадами, ротами…
Биографам генерала ничего выдающегося и даже особенного разглядеть в первых его шагах не удалось. Служил добросовестно. Вкладывал в армейские будни всего себя. При переводе из Владимирского полка в Сахалинский рота ему досталась не лучшая, с расшатанной дисциплиной. Но в короткий срок вместе с политруком Бабушкиным он навел порядок. И теперь вел взводы на первое серьезное задание с уверенностью в главном — в решительную минуту люди не дрогнут.
Если же и были минуты, поступки, действия, определяющие будущее нашего героя, то они происходили тогда, на разъезде Абагайтуй перед грядой сопок, где сосредоточились китайцы, готовые в любую минуту броситься на его 6-ю роту. Китайцев было значительно больше. Но ротный был уверен в каждом из своих бойцов и знал — любой из них стоит десятка гаминов[4].
И тут со стороны границы ухнуло-зарокотало — ударила тяжелая артиллерия. Это началась артподготовка перед наступлением дивизии. Сопки полыхали огнем взрывов. Пыль и копоть смешивались со снежной пылью и издали напоминали серый туман.
Теперь нужно было ожидать, что китайцы вот-вот атакуют, и атакуют более яростно. Если дивизия нажмет с той стороны, то деваться им будет некуда — спустятся с сопок и валом повалят через разъезд.
Но дальше произошло следующее. Из воспоминаний генерала Федюнинского: «Неожиданно в наших боевых порядках появилась легковая машина. Из нее вышел рослый мужчина в полушубке нараспашку. На гимнастерке сверкали ордена Красного Знамени. Поражало его удивительное хладнокровие. Посвистывали пули, рвались снаряды, а он словно не замечал опасности.
Это был комкор Степан Сергеевич Вострецов[5], возглавивший Забайкальскую группу войск Особой Дальневосточной армии.
Я подбежал к нему, намереваясь доложить о наших действиях. Но он опередил меня вопросами:
— Кто вы? Что за подразделение?
— Командир Шестой стрелковой роты Сто шестого полка Федюнинский. Имею задачу… — И я подробно доложил, что мы делали и делаем.
— Хорошо, — сказал Вострецов. — Правильно действуете. А теперь… Видите вон те сопки?
— Вижу.
— Возьмите их и держите крепко».
Приказ командира Забайкальской группы войск рота Федюнинского выполнила до конца.
Взводы уже приготовились к атаке, когда в тылу послышался рокот моторов. Разведка доложила: два танка МС-1[6], движутся в направлении роты. Федюнинский выбежал на дорогу, поднял руку. Танки остановились. Командиры танков тут же вылезли из боевых машин, доложили: отстали от своего подразделения из-за поломки, заблудились и теперь не знают, что делать, где искать своих. Раций в танках тогда еще не было.
— Я — начальник боевого участка! Переподчиняю вас себе! — приказал Федюнинский, быстро сообразив, что при поддержке брони взять сопки им будет куда легче. — Поддержите атаку роты.
Он быстро поставил задачу танкистам. Те с готовностью кинулись выполнять приказ старшего по званию, хорошо понимая, что это реабилитирует их в глазах командования.
Первая линия обороны китайцев проходила у подножия сопок. Здесь были построены блиндажи с бетонными перекрытиями. Но расположены они были так, что полностью не перекрывали своим огнем пространство справа и слева. Разведка это выяснила заранее. Ударные группы Федюнинский пустил именно в эти непростреливаемые, мертвые «коридоры».
В ходе первой же атаки взводы ворвались в окопы. Начался траншейный бой, где все решали характер, напор, штык и граната.
Из воспоминаний генерала Федюнинского: «Обходя захваченные нами позиции, я не мог не отметить, сколь тщательно строили китайцы свои оборонительные сооружения. Они, видимо, считали оборону основным видом боевых действий, полагая, что если в начале наступления не добьются успеха, то постараются измотать силы наших войск в боях на укрепленных позициях, а уже затем нанесут решительный удар. В районах Маньчжурии и Чжалайнора китайцы возвели мощные фортификационные сооружения, подготовили оборону и в противотанковом отношении: отрыли широкие, до 4 метров, рвы, в промежутках между ними установили минные поля, камнеметные фугасы. Инженерные сооружения прикрывались ружейно-пулеметным огнем. Правда, маскировка их оставляла желать много лучшего, и этим, конечно, воспользовалось наше командование. Разведка быстро установила расположение и характер вражеских укреплений.
Общая глубина полосы оборонительных сооружений составляла от 2 до 5 километров. Сооружения располагались, как правило, в линию, круговая оборона отсутствовала. Надо сказать, что укрепления были достаточно мощными. Артиллерийские снаряды малого калибра вреда им никакого не причиняли.
Решающая роль в обороне отводилась ружейно-пулеметному огню и бомбометам. Артиллерийские орудия вели огонь, как правило, с закрытых позиций, беспорядочно. Маневр ни живой силой, ни огневыми средствами в ходе боя не проводился. Разведка велась плохо или совсем не велась. Взаимодействие между подразделениями отсутствовало, что позволяло громить их по очереди, расчленяя боевые порядки и совершая обходы и охваты.
В ходе боев противник не организовывал ни одной контратаки, ни одного контрудара. Китайские солдаты оказывали сопротивление нашим воинам, не выходя из окопов и блиндажей».
Жаль, что Иван Иванович не оставил воспоминаний о Советско-польской войне. Мы получили бы подробные и очень ценные, прежде всего с исторической точки зрения, свидетельства о противнике Красной армии на Западном фронте — польском солдате. Увы, участники того похода, закончившегося поражением на Висле, вспоминать бои 1920 года не любили. Ни бои, ни отступление, ни польский плен.
…Первая траншея и линия блиндажей вскоре оказались в руках 6-й роты. Надо было двигаться дальше. Поступил приказ: занять господствующие высоты вдоль железной дороги и тем самым лишить противника возможности отхода от станции Маньчжурия. На усиление из резерва командира батальона Федюнинскому передали двенадцать пулеметов с расчетами. Двенадцать «максимов» плюс шесть своих. Это была уже сила. И распорядиться ею надо было быстро и правильно, чтобы не исправлять ошибки во время боя, не оплачивать просчеты кровью подчиненных.
Он выслушал пулеметчиков. Люди опытные, не раз побывавшие в боях с белогвардейскими отрядами. Белогвардейцы часто переходили границу и гуляли по таежным распадкам и селениям, убивали, грабили. Пулеметчики тут же оценили рельеф местности и обстановку, помогли выбрать наиболее выгодные позиции.
— Командир, пойдут они по железке, — сказали пулеметчики.
— По шпалам и пойдут. Больше некуда.
— По шпалам и шоссе.
Пулеметы расположил вдоль железной и шоссейной дорог на высотах. Расчеты хорошо просматривали пространство перед собой, насыпь, откосы, шоссе и его обочины. При необходимости могли прикрыть друг друга сосредоточенным огнем.
Ночь на 18 ноября выдалась морозной, с резким каленым ветром. Холод пронизывал до костей. Бойцы доедали сухой паек. Горячего подвезти не было возможности. Терпели. Хлеб рубили топором.
В полночь, чтобы хоть как-то поддержать личный состав, Федюнинский приказал развести костры. Костры запалили на обратных скатах высот, но китайские наблюдатели тут же засекли цели и дали залп. Снаряды ложились неточно, вразброс. Но точного залпа решили не дожидаться — костры забросали снегом.
После полуночи из-за сопок появилась луна. Яркая, необычно большая в морозном небе, она сразу осветила окрестность.
«Ну, командир, смотри в оба!» — приказал себе Федюнинский, глядя вниз, где сходились, будто сливаясь в одну, широкую, как остановившаяся река, железная и шоссейная дороги. Пойдешь направо — попадешь в Маньчжурию. Пойдешь налево — в Чжалайнор…
Разведка тем временем доложила: со стороны станции Маньчжурия слышен гул моторов. Федюнинский тут же отдал приказ: «Приготовиться к бою». Приказ мгновенно облетел притаившуюся в окопах роту. Подумал: вот и согреемся сейчас, закипит вода в пулеметах…
Все 18 «максимов» заработали почти одновременно. Огонь по движущейся внизу плотной массе вели и стрелки. Море огня! Внизу сразу началась паника. Однако голова колонны, по всей вероятности сформированная из лучших воинов и возглавляемая опытным и хладнокровным командиром, продолжила движение и, потеряв некоторую часть убитыми и ранеными на шоссе и обочинах, оторвалась и ринулась вперед.
Видя опасность прорыва, Федюнинский приказал часть пулеметов перебросить на участок, куда устремились китайцы. Стало очевидным: тонкая цепочка стрелков, окопавшихся у шоссе, не выдержит, лавина китайцев их попросту сомнет. Без пулеметов бегущих не остановить. Оставив за себя политрука Бабушкина, Федюнинский сам возглавил группу пулеметчиков и стрелков. «Обезумевшие массы солдат панически бежали на наши позиции, — вспоминал генерал тот ночной бой между станциями Маньчжурия и Чжалайнор. — Кинжальный огонь остановил толпу. Не давая врагу опомниться, мы ударили в штыки».
Через несколько минут все было кончено. Пулеметы, переброшенные с высот к шоссе, сделали свое дело. КожухА пылали от перегрева. Красноармейцы с винтовками наперевес с примкнутыми штыками теснили к обрыву пленных. Те все плотнее сбивались в толпу. Время от времени оттуда на затоптанный снег выбрасывали винтовки и подсумки. Потом начали выводить раненых. Ими тут же занялись санинструкторы.
В полдень прибыл командир Забайкальской группы Вострецов. Федюнинский доложил о выполнении задачи, о потерях.
— Раненых всех отправить в тыл.
— Уже отправили, — ответил ротный.
Вострецов поднялся к пулеметному окопу. Снег был усыпан стреляными гильзами. Пулеметчики грелись у костра. Теперь по огням уже никто не стрелял.
— Это твоя работа? — указал Вострецов на дорогу и обочины, заваленные трупами китайских солдат.
— Это, товарищ Вострецов, работа красноармейцев, которыми я командую, — ответил Федюнинский.
Ответ ротного Вострецову понравился. Он похлопал молодого командира по плечу и начал расспрашивать, как было дело. Федюнинский охотно рассказывал, всячески стараясь отметить храбрость и выучку своих бойцов. В конце разговора протянул портфель, набитый бумагами:
— Вот, товарищ Вострецов, среди пленных оказалось несколько офицеров и начальник полиции Маньчжурской провинции. Во всяком случае, так он представился. Этот портфель изъят у него. Документы. Возможно, важные. Все — на китайском. Переводчика у нас нет.
— Хорошо. С документами разберусь, — сказал Вострецов, забирая портфель.
Они еще встретятся. Когда утихнут бои на КВЖД, когда политики и штатские уладят все дела, касающиеся дальнейшего использования железной дороги, Федюнинского и других командиров и бойцов, представленных к наградам, пригласят на прием к командиру корпуса. Спустя десятилетия Иван Иванович вспоминал о той яркой встрече — награжден орденом Красного Знамени! — с сердечной теплотой: «Степан Сергеевич подарил мне полевую сумку и именной револьвер. Мне было очень приятно получить подарок от такого заслуженного и известного военачальника. Это был поистине бесстрашный командир, человек большого мужества, храбрости и выдержки, могучей энергии и твердой командирской воли».
Как видим, эпитетов для своего кумира автор мемуаров не жалеет. И это было искренне: и любовь, и уважение. В своей книге «На Востоке» Иван Иванович Федюнинский уделил Степану Вострецову достаточно много места, рассказал о его боевом пути до боев на КВЖД, о его четырех орденах Красного Знамени, об операции по окружению и пленению Сибирской добровольческой дружины генерала Пепеляева в Охотско-Аянском районе. Тогда Вострецов командовал особым экспедиционным отрядом. Пепеляев, видя безвыходное положение, принял предложение Вострецова о сдаче. Кровь русских людей в той блестяще проведенной операции не пролилась. Те из дружинников, кто не запятнал себя расстрелами и казнями красноармейцев и большевиков, были отпущены, многие вступили в Красную армию. Пепеляева судили, приговорили к расстрелу. В 1928 году Вострецов обратился с письмом, в котором просил о помиловании своего бывшего врага. Учли ли его просьбу, нет ли, но генерала, одного из последних, кто продолжал драться за «белое дело», тогда не расстреляли. До 1936 года Пепеляев сидел в ярославской тюрьме «Коровники», работал в столярной мастерской. Много читал. Писал. В 1936 году его выпустили на свободу, но ненадолго. В 1937-м он был арестован, в 1938-м расстрелян. Вострецова пережил на шесть лет — по тем временам, на целую жизнь.
В своих мемуарах Федюнинский умолчал о смерти Вострецова. Официальная версия объясняла выстрел героя Гражданской войны его расшатанными нервами, хроническими болезнями, которые к тому времени обострились… Конечно, с войн возвращаются с расшатанными нервами. А вернее, с войн не возвращаются…
Но правда о выстреле Вострецова, по всей вероятности, все же иная. В 1932 году на Кубани в станице вспыхнуло восстание. Вызвано оно было, как и крестьянские бунты в Тамбовской и Воронежской губерниях, насильственной коллективизацией, а еще тем, что в порядке «расказачивания» молодых мужчин из станиц и городов бывшего Войска Донского, в то время Северо-Кавказского края, начали, тоже насильно, зачастую разделяя семьи, отправлять на работу в северные районы страны. Вострецов в то время командовал 9-м стрелковым корпусом, его штаб находился в Новочеркасске. Местные органы власти, милиция, чекисты не справлялись с ситуацией, и все чаще приходилось прибегать к силе красноармейского штыка. Вострецов не давал согласия на участие частей и подразделений своего корпуса в «проведении политики партии» в жизнь в казачьих станицах. Вошел в глубокий конфликт с партийцами. Этот конфликт и «расшатал нервы» комкора окончательно.
У каждого солдата и молодого командира тех лет был свой кумир. У кого-то — Василий Иванович Чапаев. У кого-то — Василий Константинович Блюхер. У кого-то — Семен Михайлович Буденный. Для командира 6-й стрелковой роты 106-го Сахалинского полка 36-й стрелковой дивизии героем, по которому он и строил свою жизнь, стал командир корпуса краском Степан Сергеевич Вострецов.
Конечно, Иван Иванович Федюнинский знал об истинных мотивах самоубийства Вострецова. Внутреннее нежелание воевать со своими соотечественниками проявилось еще на Дальнем Востоке, когда Вострецов, командир особого экспедиционного отряда, получил приказ ликвидировать «банду генерала Пепеляева». Жизнь и смерть краскома Вострецова были, по меркам того времени, высоким нравственным ориентиром.
…Между тем бой продолжался.
Соседний 107-й Владимирский стрелковый полк атакой, усиленной артиллерией и танками, овладел сопкой № 9. Тем временем 108-й Белореченский полк захватил сопки Жаба и Кольцо.
Наступление развивалось. В небе появились самолеты 26-й отдельной легкобомбардировочной эскадрильи. Атаки на укрепрайоны и узлы сопротивления поддерживали танки. К исходу 17 ноября 1929 года части Забайкальской группы охватили позиции противника в районе города Чжалайнор и станции Маньчжурия. В «котле» оказалась основная часть маньчжурской группировки численностью до девяти тысяч солдат и офицеров.
Сахалинский полк стоял фронтом к сопкам, за которыми лежал Чжалайнор, и отбивал отчаянные атаки китайцев, которые пытались деблокировать окруженных. На отдельных участках дело доходило до штыковых атак.
И вот наконец враг дрогнул и начал отход. Дивизия пошла вперед, заняла гряду сопок, а затем вышла к западным окраинам Чжалайнора. «В это время, — вспоминал Федюнинский, — 5-я Кубанская кавалерийская бригада К. К. Рокоссовского, перерезав железную дорогу, вышла в тыл чжалайнорской группировке врага. Белокитайцы не раз контратаковали части кавбригады во фланг, но безуспешно. В 12 часов 18 ноября 108-й полк при поддержке 5-й кавалерийской бригады занял Чжалайнор, взяв в плен около 500 солдат и офицеров врага и трофеи».
После взятия Чжалайнора 36-я дивизия была переброшена на ликвидацию маньчжурского «котла». Окруженные постоянно атаковали, пытаясь вырваться на юго-восток через перевалы. Но все попытки пресекались заставами Владимирского и Сахалинского стрелковых полков. На усиление участка, занимаемого 36-й дивизией, Вострецов передал Бурят-Монгольский кавалерийский дивизион и 5-ю Кубанскую кавалерийскую бригаду К. К. Рокоссовского. Кавалеристы действовали молниеносно, перехватывали те немногочисленные группы китайцев, которым удавалось во время очередной атаки просочиться через боевые порядки дивизии. И вскоре противник понял, что «котел» заклепан и запаян намертво.
Начались переговоры. Вострецов предложил окруженным сложить оружие. Китайская сторона на ультиматум вначале отвечала уклончиво. Потом, делать нечего, уступила. 36-я и 21-я стрелковые дивизии Забайкальской группы вошли в город и приняли капитуляцию маньчжурского гарнизона. Командующий группировкой генерал Лян Чжуцзян укрылся в японском консульстве, но вскоре его оттуда выставили и он предстал перед Вострецовым.
После допроса генерала Ляна Вострецов вышел к пленным китайцам и через переводчика сказал им, что их жизнь в безопасности, что генерал Лян тоже в плену и сейчас решается вопрос, когда они смогут быть свободными. Пленные закивали головами: «Красная солдат шибко воюй, большой капитана забирай!»
«Большим капитаном» китайские солдаты называли генерала.
Двадцатого ноября 1929 года В. К. Блюхер писал Народному комиссару обороны К. Е. Ворошилову: «Чжалайнор занят 18 ноября. Вторым ударом занят г. Маньчжурия 20 ноября. Бой за Чжалайнор длился двое суток. Противник, несмотря на превосходство нашей техники и полное окружение, оказывал небывалое по упорству сопротивление.
Чжалайнор и Маньчжурия были противником настолько укреплены, что полевая и гаубичная артиллерия не пробивала верхних перекрытий окопов и блиндажей. Несмотря на это, разгромлены полностью 15-я и 17-я смешанные бригады противника. В результате боев взято свыше восьми тысяч пленных и около тысячи раненых солдат. В числе пленных захвачен командующий Северо-Западным фронтом генерал Лян Чжуцзян со своим штабом и около 250 офицеров. Противник потерял убитыми около полутора тысяч.
Нами взята почти вся имеющаяся артиллерия, два бронепоезда, большое количество военного имущества, снаряжение, оружие и прочее.
…Наши войска дрались отлично, проявляя высокую доблесть и героизм. Настроение войск отличное».
Забайкальской группе потребовалось всего четверо суток для того, чтобы разгромить крупную группировку китайских войск в районах Чжалайнора и Маньчжурии. Дальше войска двинулись на Мишаньфу и Хайлар. Оба города были вскоре заняты советскими войсками. Под Мишаньфу противник потерял до 1500 убитыми. Хайлар китайцы оставили без боя. Город был разграблен, на улицах лежали тела зверски убитых железнодорожников.
С падением Хайлара и подавлением последних очагов сопротивления китайской армии судьба дальнейшего использования Китайско-Восточной железной дороги была решена в пользу СССР. Требования советской стороны были приняты китайским правительством. 23 декабря в Хабаровске обе стороны подписали соглашение, по которому китайцы обязались восстановить прежнее положение на КВЖД, разоружить отряды белогвардейцев и выслать их командиров из Маньчжурии. Ни одного пункта, унижающего побежденную сторону, советское правительство в соглашение не внесло. 8 января 1930 года по Китайско-Восточной железной дороге пошли поезда.
Бои на КВЖД отгремели. Ордена розданы. Убитые похоронены. Штабы проводили «разборки полетов».
«Маньчжуро-Чжалайнорская операция, — напишет годы спустя И. И. Федюнинский, — является первым примером операции на окружение, проведенной нашими войсками в период после иностранной интервенции и Гражданской войны. Особенность ее состояла в том, что в ней во взаимодействии с общевойсковыми соединениями принимали участие советские танки отечественной конструкции (МС-1) и авиация. Советские войска приобрели в этой операции немалый боевой опыт, который пригодился и в последующих боях в сражениях за нашу любимую Родину».
Глава четвертая
Халхин-Гол
Дивизия возвращалась из Китая на родину победительницей. За образцовое выполнение приказов командования ей присвоили звание Краснознаменной. Командующий ОДВА Блюхер на торжественном построении прикрепил к ее боевому стягу орден Красного Знамени.
Войска возвращались в свои казармы к местам постоянной дислокации. Началась повседневная боевая учеба. 36-я стрелковая дивизия прибыла в Читу. Жители города встречали победителей с оркестром. Среди встречающих состав с Сахалинским полком были жены командиров. Еще издали Федюнинский увидел на перроне Елену Владимировну. Не раз потом она будет встречать мужа из дальних походов, навещать в госпиталях.
Лето 1938 года. Мир все еще держался за край пропасти, но в Европе уже пахло порохом. Войска маршировали, правда, пока вокруг своих казарм, на полигонах отрабатывали приемы современного боя. В штабах верстались секретные планы. Заводы спешно переналаживались на выпуск танков, артиллерийских орудий, самолетов, стрелкового оружия, другого воинского снаряжения. Европа готовилась к Мюнхенскому сговору: Англия, Франция, Германия и Италия делили за чужой счет сферы своего влияния. Уже в сентябре германские войска войдут в Судетскую область Чехословакии. Азарт хищника охватит и Польшу — они потребуют свою долю от распадающейся Чехословакии — Тишинскую область, считавшуюся спорной. Но, как известно, все спорное в смутные времена отходит сильному. Польша пойдет и дальше: предложит «возможность присоединения Варшавы к Антикоминтерновскому пакту», с условием, что Германия уступит ей Украину с выходом к Черному морю. Пепел Речи Посполитой стучал в груди Польши…
Германия, в свою очередь, грезила решением проблемы «Данцигского коридора», отделяющего от нее Восточную Пруссию. Европа склонялась к тому, чтобы проблему эту поскорее решить — но решать ее нужно было за счет польских земель. В британских газетах появились статьи с заголовками вроде такого: «Если немцы так могущественны, не должны ли мы пойти вместе с ними?». Но все компромиссы, ущемляющие национальные интересы, как правило, ведут к худшему. Сбывалось пророчество Черчилля, произнесенное им в речи во время выступления в палате общин: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».
Не пройдет и года, как она загрохочет на полях Европы, а потом перекинется и на другие континенты. Уже в апреле 1939 года Гитлер подпишет приказ о начале операции «Вайс» — вторжения в Польшу.
В Испании между тем уже полыхало.
Неспокойно было и на Дальнем Востоке.
Федюнинский к тому времени был переведен в 108-й стрелковый Белореченский полк на должность заместителя командира полка по хозяйственной части. На первый взгляд странно: боевого командира, отличившегося в сражении на КВЖД, орденоносца запихивают в завхозы… По всей вероятности, дело обстояло следующим образом. К тому времени он получил очередное воинское звание — «подполковник», — а подполковничья вакансия открылась только в соседнем полку. Так он на время стал хозяйственником, и это ему в дальнейшем всегда помогало. Война — это на 60–80 процентов снабжение, обеспечение, расквартирование, одним словом, хорошо налаженный тыл и подвоз.
Однажды ночью полк подняли по тревоге. Поступил приказ: следовать на железнодорожную станцию и грузиться в эшелоны. Куда дальше? Почему подняли так спешно — по тревоге? Никто в штабе не мог толком объяснить такую внезапность и спешку. Эшелоны один за другим двинулись. Стало понятно хотя бы одно — на восток. Утром прибыли в Улан-Удэ. Выгрузились. Только теперь стало известно, что в тупиках станции выгружаются и другие полки дивизии — Владимирский, Сахалинский и Волжский артиллерийский.
Поделиться книгой: