Вожди СССР

— Ты правильно отметил, Сергей, — ответил Сталин. — За нас рабочие и солдаты. Это главное. У них реальная сила. С ними мы выкинем Временное правительство, всех этих болтунов. Возьмем власть. И уже никому ее не отдадим.

Он посмотрел на часы:

— Наверное, мне пора.

Вновь обратился к Аллилуеву:

— Судьба страны, Сергей, решается не на выборах. И не на митингах. Мы шестой съезд партии провели в полулегальной обстановке. Протокола даже не вели — на случай если полиция нагрянет. Без Ленина, без Зиновьева. Записных ораторов не было. Главный доклад мне поручили. И все нужные решения приняли. Пугали нас: как без Ленина? Справились. Партия под нашим руководством только крепче стала.

Он стал не спеша одеваться. Ольга Аллилуева отгладила ему недавно купленный костюм.

Сергей Яковлевич Аллилуев достал газету:

— Я тут встревожился, когда купил «Петроградский листок». Не читал?

Сталин покачал головой:

— А что там?

— Заметка, которая меня напугала. Читаю:

«Вчера в цирке Модерн при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. “Что будет 20 октября?»” — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: “Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам”, то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация».

Аллилуев отложил газету:

— Чуть ли не дату вооруженного восстания назвали! Разве так можно?

— И что же? Ничего, — снисходительно сказал Сталин. — Наши враги бессильны. Они только красиво говорить умеют. Действовать не умеют. Могли нас в июле передушить, как слепых котят. Духу им не хватило! Выступали, совещались, резолюции принимали… Все профукали. А теперь поздно. Сила на нашей стороне. И когда Зиновьев с Каменевым выступили против вооруженного восстания, это нам на самом деле тоже никак не помешало. Предупредили Временное правительство? А что Керенский может? Ничего! Ему никто не подчиняется. Проступок Зиновьева и Каменева в другом. В партии должна быть железная дисциплина, и все обязаны ей подчиняться. Дисциплина хромает. Людей надо подтянуть. Так что не тревожься, Сергей, нас теперь никто не остановит.

Сталин похлопал Аллилуева по плечу:

— Совершим революцию, пришлю сватов.

Когда он спустился вниз, старик-швейцар, отставной солдат, предупредительно распахнул перед ним тяжелую дверь. Сталин равнодушно кивнул ему и хотел пройти. Словоохотливый швейцар заговорил с ним:

— А я раньше в гостинице работал. Однажды сам Александр Федорович Керенский, председатель Временного правительства, к нам приехал. Я дверь распахнул, а он вместо денег подал мне руку. То ли дело раньше, приедет какой-нибудь генерал да рубль на чай даст. Вот это я понимаю. А то руку сует. На что она мне…

И швейцар выжидающе посмотрел на Сталина.

— Правильно, отец, — одобряюще кивнул Сталин. — Революционно мыслишь.

Он засунул руки в карманы пальто, поднял воротник и зашагал в сторону Смольного.

Младшая дочь Аллилуева Надя, несмотря на октябрьскую свежесть, распахнула окно, чтобы проводить его взглядом.

Кабинет Ленина

Политическая жизнь страны сосредоточилась в двух служебных кабинетах.

В одном — у себя в Кремле — сидел в кресле смертельно усталый и очевидно нездоровый Ленин. Он работал из последних сил. Глаза больные, лоб потный, он постоянно вытирал его платком. Действовала только левая рука. Правая, пораженная параличом, бессильно лежала на подлокотнике кресла. Всякое усилие давалось ему с большим трудом. Но Владимир Ильич не хотел на покой.

По другому кабинету — в здании ЦК партии на Воздвиженке (потом аппарат переехал на Старую площадь) — с трубкой в руке расхаживал бодрый и веселый Сталин в новеньком френче. Трубку он держал в левой руке, которая с детских лет плохо сгибалась и разгибалась. Ничего тяжелее трубки он левой рукой держать не мог. Зато правой он действовал крайне энергично.

Присев за стол, Сталин принялся заполнять анкету. В графе «образование» написал: окончил духовную семинарию. И пометил: православную. Он только в одном завидовал Ленину — русский и дворянин. А ему-то еще придется доказывать, что он свой.

Чем хуже чувствовал себя Ленин, с тем большей готовностью он откликался на просьбы тех, кого знал и ценил.

Секретарь доложила Владимиру Ильичу:

— Очень болен Юлий Осипович Мартов. Он плох.

Лидера меньшевиков Юлия Мартова называют «великим неудачником», потому что он потерял свою партию. На Первом съезде Советов в июне 1917 года меньшевиков было в два с половиной раза больше, чем большевиков. Совет рабочих и солдатских депутатов в Петрограде создали меньшевики. Во ВЦИКе меньшевики в сентябре — октябре 1917 года играли ведущую роль.

А после большевистского переворота другие левые социалисты растерялись. Меньшевики не могли понять, как их товарищи по подполью и эмиграции могли узурпировать власть. Сам Мартов был избран членом ВЦИКа, затем депутатом Моссовета. Но умеренность в России не ценится, и меньшевики быстро утратили свои позиции.

— Что врачи говорят? — огорчился Ленин. — Диагноз поставили?

— Туберкулез.

— Так немедленно ехать в Швейцарию, в санаторий!

— Дорогое удовольствие.

— Надо помочь, — констатировал Владимир Ильич. — Почему он сразу ко мне не обратился?

— Вы же знаете щепетильность Юлия Осиповича.

— Попросите Сталина оформить решением политбюро выделение денег — ну, сколько нужно, — Мартову на лечение.

Кабинет Сталина

Помощник вошел к генеральному секретарю ЦК партии большевиков с отпечатанным на пишущей машинке проектом решения политбюро.

— Владимир Ильич просил оформить.

Сталин небрежно просмотрел текст и, не подписав, вернул страницу.

— Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела? Ищите себе для этого другого секретаря, — ответил он грубо.

— Владимир Ильич будет чрезвычайно расстроен и рассержен, — предупредил помощник.

Сталин только хмыкнул — пренебрежительно. Он не сомневался, что, заняв принципиальную позицию, поступил правильно, по-ленински.

Без билета мы нули

— Слышали новый стишок, Владимир Ильич? — спросила секретарь.

Ленин вопросительно посмотрел на нее.

— А вот. — Она держала в руках свежий номер сатирического журнала:

«Партбилетик, партбилетик, Оставайся с нами.

Ты добудешь нам конфет, Чая с сухарями.

Словно раки на мели

Без тебя мы будем.

Без билета мы нули, А с билетом люди».

Дочитав, спросила:

— Правда, смешно? И похоже на правду.

Она не развеселила Ленина.

От желающих вступить в партию, стоявшую у власти, отбоя не было. Новые люди хлынули в партию. Но они не радовали вождя.

Слова Владимира Ильича можно было принять за жалобу:

— Новое поколение партийцев не очень ко мне прислушивается. Тут интрига сложная. Используют, что умерли Свердлов, Загорский и другие. Есть и предубеждение, и упорная оппозиция, и сугубое недоверие ко мне… Это мне крайне больно. Но это факт… Новые пришли, стариков не знают. Рекомендуешь — не доверяют. Повторяешь рекомендацию — усугубляется недоверие, рождается упорство. «А мы не хотим»!!!

— А что же делать?

— Ничего не остается, — бодрился Ленин, — начать сначала, с боем завоевать новую молодежь.

Свободная камера на Лубянке

Неспешно расхаживая по комнате, Сталин возмущенно внушал своим помощникам:

— Старики мешают новым кадрам продвигаться. В основном это эмигранты, которые полжизни прожили вне России. Эти люди на самом деле партии не знали. От партии стояли далеко. Их следовало бы назвать чужестранцами в партии… В партии нет порядка. А Владимир Ильич болен. Все вожди тянут в свою сторону. Превратились в удельных князей, у каждого свое хозяйство, и к нему не подступись. Надо заставить всех грести в одну сторону.

Сталина в стране практически не знали. В революционные месяцы и в годы Гражданской войны он был мало заметен. Но в качестве государственного чиновника оказался на месте. Видных большевиков вообще было немного, и в основном государственная работа у них не получалась. А Сталин принимал одну должность за другой и справлялся. Ему хватало для этого характера, воли и настойчивости.

В кабинет генерального секретаря ЦК вошел председатель Государственного политического управления (так после Гражданской войны называли ведомство госбезопасности) Феликс Эдмундович Дзержинский. Сталин обратился к нему:

— Товарищ Дзержинский, вот мой помощник Григорий Каннер подал заявление — просит отпустить его на учебу. Что вы об этом думаете?

— Это очень хорошо, — немедленно ответил Дзержинский, — у меня как раз есть свободная камера на Лубянке. Пусть садится. И учится.

У Ленина секретарями работали женщины. У Сталина — только мужчины. Но после слов Дзержинского и у них — словно мороз по коже. На Каннера старались не смотреть.

На заседании оргбюро ЦК под председательством Сталина обсуждался список должностей в системе госбезопасности, включенных в номенклатуру ЦК: назначать на эти должности можно было только с санкции партийного руководства.

Дзержинский возмутился: он руководит госбезопасностью, он кандидат в члены политбюро — и ему не доверяют? Не он будет решать, кто ему нужен на той или иной должности, а аппарат ЦК станет проверять чекистов и говорить, годны они или не годны?

Но Сталин твердо стоял на своем:

— Нет, Феликс, ты не прав. Речь идет о системе партийного контроля, о системе партийного руководства. Нужно, чтобы партия назначала руководящих людей. И ты должен быть благодарен ЦК, а не спорить.

К Сталину в кабинет запросто могли войти только члены политбюро и секретари ЦК партии. Остальным, в том числе работникам его аппарата, следовало заранее договориться по телефону — испросить аудиенцию, осведомиться, в какое время можно зайти.

«Сто раз подумаешь, прежде чем позвонить ему, — вспоминал служивший в его секретариате Алексей Павлович Балашов, — но я не помню случая, чтобы он отказал. Говорил — заходите сейчас или через полчаса. В приемной Товстухе докладываешь, что тебя вызвали. Мы же все подчинялись Товстухе и Мехлису. Надо еще подумать, а как они посмотрят на то, что ты действуешь через их голову».

Иван Павлович Товстуха в 1911 году был сослан в Иркутскую губернию, в 1912 году бежал за границу, в 1913-м присоединился к большевикам. Вернулся на родину после февральской революции. Работал у Сталина в Наркомате по делам национальностей, в 1922 году стал его помощником в ЦК.

«Истинный тип коммуниста-большевика из каторжан или голодных эмигрантов, — таким Товстуху увидел невзлюбивший новую власть профессор Московского университета, — желчный, раздражительный, угрюмый, злой, худой, быть может, чахоточный, несомненно ненавидящий и презирающий всех не-большевиков».

Льва Захаровича Мехлиса Сталин приметил еще в Гражданскую войну, после войны взял его в Наркомат рабочекрестьянской инспекции, став генсеком, забрал в ЦК. Мех-лиса, глубоко преданного вождю, ждала завидная карьера…

Утром первый или второй помощник докладывал Сталину наиболее важные документы, телеграммы и письма. Записывал распоряжения вождя и распределял работу между сотрудниками аппарата.

Сталин не любил, когда помощники задавали ему вопрос: «Что делать?». Неизменно отвечал: «А вы как думаете?» Все это хорошо знали и уж второй раз не попадались. Если идешь к генсеку, то неси готовое решение. Он мог и не согласиться, предложить свое, но не смотрел на помощника исподлобья.

Алексей Балашов ночью дежурил в приемной генсека. Важные сообщения, в том числе и из-за границы, поступали круглосуточно. Утром надо было доложить обо всем Сталину. Проснувшись, генсек звонил дежурному, и тот сообщал всю информацию, пришедшую за ночь, делал краткий обзор поступивших газет.

После полуночи неожиданно появились рабочие. Управляющий делами ЦК Иван Ксенофонтович Ксенофонтов прислал их сделать мелкий ремонт в кабинете Сталина. Балашов рабочих не пустил, отправил назад. Через некоторое время позвонил взбешенный Ксенофонтов:

— Ты что себе позволяешь, почему не выполняешь мои распоряжения? Молод еще!

Балашов уверенно ответил, что Сталин ему о ремонте не говорил, а без его распоряжения он никого в кабинет не пустит.

— Я тебя уволю! — пообещал Ксенофонтов.

— Доложу о вашем решении товарищу Сталину, — хладнокровно ответил Балашов.

Утром, когда пришел генсек, Балашов оставил ему докладную записку относительно ночного происшествия и ушел домой отсыпаться. К вечеру вернулся на работу и узнал от коллег, что приходил Ксенофонтов, но Сталин посчитал правым своего секретаря.

В небольшой проходной комнате между приемной и кабинетом находился личный телефонный коммутатор Сталина. Там посменно дежурили две девушки-телефонистки. Напрямую связаться со Сталиным можно было только по вертушке, аппарату правительственной связи, остальных соединяли телефонистки. Такие же коммутаторы стояли и у других членов политбюро, наркомов, командующих военными округами.

Клянемся тебе, товарищ Ленин

Сталин у зеркала репетировал свою речь на предстоящем траурном заседании съезда Советов:

— Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним твою заповедь… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин…

Пуговицы к пальто

Лев Борисович Каменев и Григорий Евсеевич Зиновьев были друзьями и соратниками Владимира Ильича. О Зиновьеве говорили, что он следует за Лениным как нитка за иголкой. Каменева, которого товарищи считали излишне мягким и интеллигентным, вождь ценил как дельного администратора и мастера компромиссов, поэтому сделал заместителем в правительстве и поручал в свое отсутствие вести заседания политбюро и Совнаркома.

17 декабря 1922 года на торжественном заседании, посвященном празднованию пятой годовщины ВЧК, председательствовал Дзержинский. Он предоставил слово Льву Борисовичу Каменеву:

— Да здравствует новый председатель Московского совета товарищ Каменев!

Каменев говорил:

— Мы не знаем ни одного отказа от исполнения какого бы то ни было приказания, которое пришло бы в ВЧК. Мы не видели ни разу колебания в рядах передовых бойцов ВЧК. Мы всегда могли рассчитывать, что любой приказ, переданный по этой боевой колонне нашей армии, будет исполнен и исполнен во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило тем или другим бойцам ВЧК.