Конкистадор

Однажды некий монах, прибывший в Санто-Доминго, разыскал Куэваса и передал письмо из Кордовы и небольшой кошелек с золотыми монетами. Доктор Акоста помнил о Лусеро и ее сыне.

Эти деньги Куэвас использовал на развитие своего сельскохозяйственного предприятия, а потому, погруженный в работу, он уже несколько месяцев не встречался со своим бывшим капитаном.

Тот угрюмо жил в своей хижине с индианкой Изабель, и у них уже было двое детей. Несколько раз он добывал деньги, беря в долг под залог земель, пожалованных ему королем, или играя в карты с другими искателями приключений, вернувшимися с рудников или из каких-нибудь тайных экспедиций.

При этом он по-прежнему проявлял беззаботность и расточительность и тут же снова оставался без денег. Высокомерный и гордый в отношениях с забияками, которых всегда немало было в колонии, он часто вступал с ними в драки, но, пуская кровь другим, сам оставался целым и невредимым.

Фернандо не виделся с ним уйму времени, но слышал, что Охеда, с группой таких же отчаянных смельчаков вышел в море на старом корабле с минимальным запасом продуктов, чтобы попытаться во второй раз основать Санта-Крус в той провинции в испанских владениях на материке, губернаторство в которой было пожаловано ему королями.

Довольно скоро он вернулся лишь с горсткой своих товарищей, разоренный и несчастный. Все остальные полегли в тех землях, где он пытался безуспешно губернаторствовать.

Лусеро, обладая присущим женщинам духом консерватизма, все больше становилась противницей всяческих приключений и геройства.

– Пусть другие едут в поисках золота, – говорила она мужу. – Мы обеспечиваем себя тем, что дает наша земля, ухаживаем за нашими коровами и свиньями, выращиваем маниоку и кукурузу. Пусть дон Алонсо и ему подобные ищут залежи золота. Мы же будем продавать им провизию для путешествий и, даст бог благодаря этому мы станем богатыми, даже никуда не уезжая из дома.

Муж признал здравый смысл ее слов и подавил в себе ту страсть искателя приключений, опасностей и могущества, что сидела у него внутри. Казалось, ее укротила ежедневная мирная борьба с этой землей.

В конечном итоге он оценил мудрость своей жены. Охеда и сейчас продолжал внушать ему уважение, однако казалось, он принадлежал к другой породе людей, достойных того, чтобы издалека восхищаться этими смельчаками, но никогда не следовать за ними.

И супруги продолжали жить этими мирными и спокойными заботами, когда в Санто-Доминго пришла весть о том, что несколько месяцев назад, 20 мая 1506 года, в Вальядолиде скончался адмирал дон Христофор Колумб.

III

Об истинных копях царя Соломона, обнаруженных доном Христофором в Панаме, рядом с Гангом, и о том, как Фернандо Куэвас ездил в Испанию по просьбе Охеды за разрешением на их завоевание

В последний раз перед смертью адмирала в Испании Куэвас и Лусеро встречались с ним в Санто-Доминго.

Губернатору острова пришлось отправить каравеллу, чтобы забрать Колумба с Ямайки, где он уже в течение нескольких месяцев был отрезан от мира; корабли его сгнили, а большая часть экипажей – бунтовала.

Его четвертое плавание, после множества колебаний и проволочек снаряженное королями с целью дать возможность Колумбу реабилитироваться после неудач его предыдущей экспедиции, сопровождалось бесконечными несчастьями. После того как Овандо не позволил им высадиться в Санто-Доминго, они направились на запад, в поисках пролива, через который можно было бы попасть в истинные земли Великого Хана и в устье Ганга.

Но, казалось, и силы самой природы, и его собственные болезни сговорились, чтобы сделать еще более безрадостным последнее путешествие этого мореплавателя-фантазера. Море постоянно штормило; самого адмирала мучил ревматизм, и он вынужден был провести почти все путешествие в лежачем положении, для чего на корме из досок построили капитанскую рубку; из нее он мог следить за курсом корабля, не покидая своей постели.

Умственное расстройство Колумба становилось все более заметным. Он разговаривал с воображаемыми людьми, якобы приходившими к нему по ночам, чтобы дать совет или просто приободрить его. Плыли они вдоль побережья тех стран, которые позже получат имя Панама, Коста-Рика и Гондурас, а адмирал обозначал их под общим названием Верагуа.

Верагуа станет последней химерой его жизни, последней золотой мечтой, разжигающей в нем тягу к власти и богатству. Жители этого побережья рассказывали разведчикам Колумба о землях, находящихся всего в нескольких днях пути, где люди носят длинные белые туники, а на голове и руках – украшения из золота. Вне всякого сомнения, речь шла о Юкатане и Мехико. Эти рассказы и послужили новым толчком для географических фантазий адмирала, убеждая его в том, что они находятся неподалеку от стран, описанных Марко Поло. Он даже утверждал, что по его расчетам всего через десять пеших переходов в глубь Верагуа можно достигнуть берегов Ганга и расположенных на них знаменитых городов.

Краткие вылазки его людей в окрестные поселения на побережье не представляли собой сколько-нибудь серьезного исследования этих земель, однако, поскольку многие из индейцев носили на груди большие медальоны из золота, которые Колумб называл «зеркалами», он безоговорочно поверил в то, что обнаружил самые большие залежи золота в мире.

Он перестал утверждать, что копи царя Соломона находятся на Эспаньоле. Настоящие копи находились здесь, на землях Верагуа.

У побережья они захватили огромное каноэ, самое большое из когда-либо виденных адмиралом: с плетеной соломенной крышей, полное гребцов и пассажиров, груженное массой занимательных вещей – все это подтверждало принадлежность к какой-то цивилизации. Это торговое судно, прибывшее с севера, где жили люди, одетые в туники и носящие украшения из золота, адмирал расценил как образец азиатского флота, курсировавшего через проливы и архипелаги обширных побережий Империи Великого Хана.

Колумб попытался основать колонию на берегах реки, которую он назвал Белен, но был вынужден покинуть это место, получив отпор туземцев, более грозных, чем индейцы на Эспаньоле, поскольку стреляли они отравленными стрелами. Плохое состояние кораблей заставило адмирала отступить и бросить якорь на Ямайке, где корпуса судов, изъеденные корабельными червями, окончательно развалились и остались лежать на песке, словно остовы деревянных зданий.

Несколько месяцев он и его люди прожили, выменивая у местного населения еду за безделушки, но и те в конце концов закончились. Колумб взял в экспедицию Фернандо, своего внебрачного сына от Беатрис Энрикес, который только вступил в подростковый возраст; присутствие этого юного товарища по путешествиям еще больше усиливало горечь всей ситуации.

Как не раз случалось в жизни бывшего губернатора, со временем большинство людей вновь восстали против него. Его брат Бартоломео, во главе тех, кто остался верным адмиралу, был вынужден сражаться с мятежниками прямо на глазах у индейцев, с удовольствием наблюдавших за этой кровавой бойней между белыми людьми.

Один из сторонников адмирала по имени Диего Мендес совершил отчаянный, геройский поступок, чтобы вызволить всех из этого богом забытого места, в котором они должны были погибнуть. В индейском каноэ, без сопровождения кого-либо из своих товарищей, лишь с несколькими ямайскими гребцами, он проплыл многие лиги в сторону Эспаньолы, и после нескольких безуспешных попыток ему в конце концов удалось достичь берегов острова. Он разыскал губернатора Овандо и рассказал ему о бедственном положении адмирала; с Санто-Доминго отправили каравеллу, чтобы доставить в столицу Эспаньолы всех выживших в этом четвертом плавании Колумба, к тому времени ставших уже заклятыми врагами и даже на улицах Санто-Доминго продолжавших свои споры, рассорившие их на побережье Ямайки.

Жители Санто-Доминго, которые несколько лет назад провожали закованного в цепи Колумба злобными выкриками и пожеланиями смерти, теперь, когда увидели больного и окончательно сломленного адмирала, встречали его приветливо и даже уважительно. Он уже не мог использовать свою фантазию, которая всегда являлась его главной силой. Овандо поселил его в своем собственном доме, а те, кто еще несколько лет назад были непримиримыми врагами дона Христофора, теперь же смотрели на него с тем состраданием, которое обычно внушает поражение.

Фернандо и Лусеро пришли навестить старика, проводящего большую часть дня в постели, мучаясь от ревматизма; тот, казалось, обрадовался, узнав двух своих бывших слуг, сопровождавших его в самом первом и самом успешном путешествии.

В это же время после одной из своих экспедиций в Санто-Доминго вернулся Хуан де ла Коса – еще один человек, безмерно уважаемый в семье Куэваса. О некоторых из своих путешествий штурман рассказывал откровенно. О других же благоразумно умолчал или ограничился лишь несколькими словами.

Как человек, живущий в Санто-Доминго, Куэвас, конечно же, был осведомлен о некоторых тайных экспедициях, предпринимаемых без королевского разрешения. Чтобы в портах Испании организовать экспедицию, капитанам необходимо было получить официальный королевский приказ. А поскольку для получения этого разрешения требовалась масса времени и специальных рекомендаций, некоторые пускались в тайные экспедиции по неизведанным морям на свой страх и риск, умалчивая о том, куда они направляются, и храня в секрете открытые ими земли.

Помимо тех экспедиций, которые Хуан де ла Коса совершил под командованием Алонсо де Охеды, самостоятельно с нотариусом Бастидасом или Алонсо Ниньей Могуэром, он лишь загадочно намекал на свое участие в недавнем походе в земли жемчуга с Висенте Яньесом Пинсоном. Вновь отправившийся в плавание Висенте был братом Мартина Алонсо, который командовал «Ниньей» в первом плавании Колумба. Пока Колумб обладал монополией на путешествия, Пинсон и не помышлял о плаваниях к новым землям. Никто из его семьи даже слышать не желал этого имени. Но когда пути Океана распахнулись для всех, Висенте устремился к новым землям во главе флотилии из четырех кораблей, снаряженных алчными ростовщиками. Он больше стремился к славе первооткрывателя земель, чем к богатству. И в конечном итоге стал первым, кто увидел созвездие Южный Крест и другие звезды южного полушария, до того совершенно не известные европейцам. Он открыл север Бразилии и пресное море, образованное устьем огромной реки, названной впоследствии Амазонкой.

Менее удачливый, чем Бастидас и другие конкистадоры, вернувшиеся с жемчугом, Пинсон смог загрузить на борт лишь кампешевое дерево, и по прибытии в Испанию всем его имуществом завладели кредиторы.

Хуан де ла Коса также старался не упоминать о тайной экспедиции вместе с Америко Веспусио на север от пресловутого Верагуа, о котором столько говорил Колумб; однако по некоторым оброненным фразам Куэвас заподозрил, что и она не обошлась без знаменитого штурмана.

Судя по благосостоянию де ла Косы, он, видимо, участвовал и в других секретных экспедициях.

Добившись справедливости в Испании, и Бастидас, и Хуан де ла Коса вернули большую часть того, что добыли в путешествии, но несомненно в дальнейших экспедициях, совершенных в тайне, они получили куда больше золота. Подозрение вызывало и знание новых земель, с точностью указанных на карте штурмана, хотя в тех местах еще не побывала ни одна официальная экспедиция. Он был мореплавателем-реалистом, опирающимся лишь на конкретные факты, и не строил на их основе фантастических конструкций.

Опытный мореход трезво оценивал действительность и потому лишь с сожалением улыбался, когда слышал фантазии адмирала. Хуан де ла Коса считал, что Колумб далеко отстал от всех тех, кто занят поиском новых земель среди тайн пустынных морей.

– Он так ничему и не научился и ничего не выбросил из своей головы, – сказал однажды штурман, беседуя с Куэвасом и Охедой.

Тем самым он хотел сказать, что все открытия, сделанные как им самим, так и другими мореплавателями, не научили Колумба ничему новому и не заставили его забыть всю бредовую географию, почерпнутую им у Марко Поло и Мандевилля,[16] и не поколебали его веру в то, что это – Азия. Те же, кто смотрел на все это без всяких причуд богатого воображения, имели точное представление о новых землях.

Колумб, этот романтик моря, к старости совсем повредился умом и, растворившись в своих фантазиях, понимал уже меньше, чем большинство рядовых опытных капитанов. К тому же в Испании ученые все чаще высмеивали азиатские химеры адмирала и его идеи об империи Великого Хана, утверждая, что все открытые земли – это новый мир. Но дон Христофор продолжал цепляться за свои иллюзии и объявлял невеждами тех, кто ставил под сомнение его рассказы. Лишь он один знал правду.

Хуан де ла Коса ухмылялся, когда слышал и о превосходстве адмирала в морских делах. Колумб в своей безграничной гордыне, находясь в море, всегда был уверен в том, что лишь он один владеет секретом правильного курса.

– Ему кажется, что только у него есть глаза, а все те, кто его сопровождает, – либо совсем слепые, либо наивны как дети.

Дон Христофор, беседуя в доме Овандо с Хуаном де ла Косой, – единственным штурманом, которого он считал достойным внимания, – хвастался, что держит в секрете путь к богатейшим землям Верагуа. Никто, кроме него, не знает, как туда вернуться. Ради этого он изъял и уничтожил все записи и документы любого рода, которые видел в руках штурманов и моряков. Но де ла Коса знал, что Поррас и некоторые другие участники того плавания без труда нанесли на карты маршрут адмирала.

Из каждого плавания адмирал возвращался с новой победоносной золотой мечтой, и последняя всегда была лучше всех предыдущих.

– Вернувшись в Испанию из первого плавания, – продолжал рассуждать знаменитый штурман, – мы привезли весть об открытии Сипанго с «крышами из золота». Во втором плавании открыли, что Куба – материк, та точка, где начинается и заканчивается Азия, в зависимости от того, приезжаем мы туда или уезжаем. В третьем я не был, но, исходя из рассказов дона Христофора, он прошел рядом с раем земным и увидел одну из рек, спускающихся оттуда, а сейчас, в четвертом, он открыл истинные копи царя Соломона и остановился лишь в нескольких днях пути от устья Ганга. Все это может оказаться верным, если на то будет божья воля; однако меня вполне устроит, если там просто окажется так много «золотых зеркал», которые носят люди Верагуа, как он о том рассказывает. Если шахты в тех местах дают больше металла, чем здесь, то меня ни на грош не волнует, Соломоновы эти копи или нет.

Окрепнув физически после отдыха в Санто-Доминго, адмирал отбыл в Испанию; он чувствовал себя вполне поправившимся, и его воображение вновь обрело прежнюю силу.

Уехав с острова, этот сеятель золотых иллюзий оставил после себя сверкающий призрак Верагуа, последнего компаньона тех считанных дней, что судьба отмерила ему. В Санто-Доминго все вдруг заговорили об этих землях «золотых зеркал» рядом с Индией, где люди ездят на лодках и ходят одетыми. Даже самые недоверчивые и благоразумные почувствовали притяжение очарования Верагуа, древнего Золотого Херсонеса, где можно обнаружить кучу золота и нет необходимости работать, чтобы добывать его. Это были те же иллюзии, что и в первом плавании, которые этот гениальный мечтатель незадолго до своей смерти вновь возродил в умах людей.

Когда до Санто-Доминго дошла весть о кончине адмирала, Охеда загорелся желанием отправиться в Верагуа. Кто-то должен был завоевать эту золотую землю, а он, как и многие другие, знал о неприязненном отношении короля Фердинанда к амбициозным и неугомонным Колумбам, особенно после их наглого поведения во время правления на Эспаньоле.

Ревность и уязвленное самолюбие сделали и без того болезненное пребывание Охеды в Санто-Доминго еще более мучительным. Одновременно с губернатором Овандо на остров приехал друг его юности Диего де Никуэса. Невысокий, как и сам Охеда, и такой же сильный и ловкий, он был великолепным наездником и мастером фехтования; дерзкий в своих планах, но более благоразумный и основательный в их подготовке, чем Рыцарь Пресвятой Девы.

Ко всему прочему он был прекрасным музыкантом, играл на виуэле и превосходно исполнял те романсы, которые так ценились женщинами и возвышали Диего в их глазах. Никуэса происходил из богатой семьи, что также давало ему преимущество перед другом, простым искателем приключений.

Все эти различия привели к тому, что их отношения испортились. Уединенно живший в Санто-Доминго Охеда благодаря своим рискованным экспедициям высоко ценился среди воинов, в то время как городская знать относилась к нему с пренебрежением, поскольку он был беден, и дону Алонсо было невыносимо видеть, что Никуэса занимает куда более важное положение среди самых влиятельных людей колонии, является другом губернатора и потому получает всевозможные привилегии.

Сколотивший состояние на своих землях в Испании Диего де Никуэса за несколько лет пребывания в Санто-Доминго приумножил свое богатство, поскольку его деньги и поддержка Овандо позволили ему совершить ряд выгодных приобретений. Его авторитет и состояние были столь значительными, что жители Санто-Доминго направляли его в Испанию в качестве своего представителя, чтобы хлопотать по поводу положительного решения тех или иных вопросов колонии.

Охеда частенько наведывался к Хуану де ла Косе, поселившемуся в одном из каменных домов, построенных его старым другом капитаном Ролданом на лучшей улице Санто-Доминго. Де ла Коса жил, ни в чем себе не отказывая и не помышляя ни о каких новых плаваниях. К тому же он был уверен – проявляя при этом профессиональное тщеславие – что любой, кто собирается отправиться в новую экспедицию, будет вынужден обратиться за сотрудничеством к нему, Хуану де ла Косе.

Горячий Охеда обладал непреодолимой силой воздействия на этого благоразумного человека, и у него не заняло много времени заставить де ла Косу прервать его приятное времяпрепровождение. Рыцарь Пресвятой Девы рвался отправиться на покорение Верагуа, чтобы, пройдя через эти земли, достичь стран, где жили индейцы, носящие одежду.

Незадолго до смерти Колумба умерла королева донья Изабелла, и король дон Фердинанд, озабоченный войнами в Неаполе и на границе с Францией, все дела, связанные с вновь открытыми землями, полностью оставил Фонсеке, ставшему теперь епископом Бургоса. Этот суровый человек, монополизировавший управление всеми морскими делами, всегда покровительствовал дону Алонсо и с отеческой улыбкой слушал рассказы о героической удали этого храбреца. Состоятельный Хуан де ла Коса мог поехать в Испанию и от своего имени попросить епископа добиться от короля для штурмана и Алонсо де Охеды разрешения на завоевание Верагуа и других земель на Материке. Авторитет де ла Косы во всем, что связано с морем, также позволял рассчитывать на благосклонность короля.

В конце концов штурмана охватили те же тревоги и беспокойства, что и его друга дона Алонсо, а потому он постарался ускорить свое путешествие в Испанию. Друзья Никуэсы на Эспаньоле были уверены, что и дон Диего воспользуется своим пребыванием в Испании и своим огромным влиянием при дворе, поскольку воспитывался в доме Адмирала Кастилии, дяди короля, и тоже подаст прошение на получение этой привилегии.

Поэтому Охеде казалось, что одной лишь поддержки его постоянного покровителя – епископа Фонсеки, и того, что экспедицию лично возглавит знаменитый кантабрийский штурман, может оказаться недостаточно.

Призрак Верагуа манил и Куэваса. В нем проснулся былой дух конкистадора. В тех краях, полных золота, он мог бы сколотить состояние гораздо быстрее и куда более значительное, чем то, которое он зарабатывал трудом землепашца в колонии, изо дня в день сражаясь с этой землей. Вновь ощутив прилив этих чувств, он стал нервным и мечтательным, даже Лусеро, всегда мудро руководствующаяся здравым смыслом, питавшая неприязнь ко всем этим поискам золотых шахт и предпочитавшая тихое и скромное процветание земледельца, внезапно была ослеплена богатствами Верагуа. Казалось невозможным избежать той одержимости, которая охватила почти всех жителей колонии.

Где-то же должны были отыскаться все те богатства, о которых столько говорили и которые искали уже двенадцать лет. Разве мог ошибаться дон Христофор, которого она так почитала?

Рыцарь Пресвятой Девы, всегда скорый как в создании планов, так и в их воплощении, отрядил Фернандо в помощь Хуану де ла Косе. Куэвас должен был отправиться со штурманом в Испанию.

Охеда вспомнил и о докторе Акосте, так много сделавшем для молодой семьи, который часто отправлял им письма и даже деньги. Когда-то давно доктор Акоста спас самого короля, тяжело раненного в Барселоне, и потому этот один из самых достойнейших людей заслужил право быть выслушанным на королевском совете. Его слово в дополнение к речам епископа Фонсеки могло оказаться решающим.

А поскольку доктор Акоста был к тому же и богат, Охеда надеялся сделать его одним из коммерческих партнеров своей будущей экспедиции, полагая, что там, в Испании, открытие Верагуа вызвало такие же эмоции, как и в Санто-Доминго.

Куэвас без труда добился того, чтобы Лусеро согласилась на его поездку. Продлится она, должно быть, не больше года. Их покровители легко добьются королевского разрешения. На это время можно приостановить работы на земле касика, а жена с сыном переедут в их хижину рядом с Санто-Доминго.

Для Лусеро, пережившей столько рискованных испытаний, не имело серьезного значения, что она останется одна в этом городе искателей приключений и женщин свободных нравов. В последнее время прибытие на остров испанцев с семьями привнесло здоровые привычки в жизнь города, и внутренняя обстановка в Санто-Доминго нормализовалась. Ко всему прочему, в городе оставались дон Алонсо со своей индианкой Изабель, а отважный идальго был тем самым покровителем, который легко мог внушить страх плохим людям.

Когда Хуан де ла Коса и Фернандо Куэвас несколько месяцев спустя высадились в Кадисе, они почувствовали огромное различие между обстановкой на острове и атмосферой в метрополии, в которую им пришлось погрузиться. Все вспоминали королеву Изабеллу и горевали по поводу ее смерти. О Колумбе же не вспоминал никто.

Только приехав в Севилью, а затем и в Кордову, они встретили тех, кто еще помнил о покойном адмирале. Все то, что касалось открытия Верагуа, «земли золотых зеркал» и неиссякаемых рудников царя Соломона, у людей вызывало смех. Поскольку после всех абсурдных иллюзий, которые Колумб породил в результате своего первого плавания, одна за другой последовали три неудачи. Те, кто вернулся из-за Океана, больные и упавшие духом, с видом потерпевших крушение, бродили по всей стране.

Ученые и исследователи морских экспедиций занимались открытиями Колумба, и все как один относились с недоверием к его азиатским химерам и бредовой географии, всему тому, что сопровождало его до последнего момента и без чего он не мог существовать.

Овдовевший король дон Фердинанд принял Колумба в последние дни жизни адмирала с тем почтительным сочувствием, которое сейчас вызывал этот мятущийся, богатый на фантазии, но полностью раздавленный человек. Монарх лишь вежливо улыбался, пытаясь скрыть свое удивление, когда Колумб просил у него корабли для того, чтобы совершить пятое плавание к землям Великого Хана и устью Ганга. Разве он уже недостаточно потерял? Такое затратное для казны требование Колумб выдвинул в неподходящий момент: король более всего был озабочен скорым прибытием в Испанию своего зятя и заклятого врага – фламандца дона Филиппа, а также своей дочери доньи Хуаны, обезумевшей от любви, а потому делавшей все, что приказывал ей муж. Кроме того, королю приходилось думать о прочих своих дипломатических и военных баталиях, на которые вечно не хватало денег.

В атмосфере всеобщего равнодушия король оказался единственным, кто оказал внимание старому адмиралу – как в память о своей покойной жене, так и потому, что любой мужчина, у которого неудачно идут дела, инстинктивно демонстрирует доброжелательность по отношению к другому, еще более несчастному и старому, чем он сам.

Король дон Фердинанд пообещал подумать о пятой экспедиции адмирала чуть позже, когда у него появятся деньги, а в качестве подарка от себя лично предложил любые привилегии, которые мог предоставить.

В те времена под страхом сурового наказания мужчинам было запрещено ездить на мулах, поскольку считалось, что мягкая поступь этих животных могла привести к утрате мужчинами навыков конной езды. На мулах могли разъезжать лишь женщины и церковники, однако король издал специальный указ, что Колумб – единственный мужчина, носящий шпагу, которому дозволено ездить на муле.

Колумб так и не разбогател, поскольку рудники на Эспаньоле, которые он поначалу принял за копи царя Соломона, не приносили достаточного количества золота, и следовательно, та часть, которая полагалась ему лично, была совсем небольшой. Общая стоимость золота, отправленного в Испанию за несколько лет, составила всего лишь сорок тысяч дуро. Тем не менее, несмотря на относительную скудость своего капитала, адмирал жил как вельможа и подчеркивал свое высокое положение в обществе большим количеством прислуги, сопровождавшей его повсюду.

Смерть настигла его в Вальядолиде, куда в сопровождении семи слуг он отправился, пытаясь добиться встречи с королем доном Фердинандом, который становился все более озабоченным как из-за семейных проблем, связанных с дочерью и зятем, так и из-за враждебно настроенной кастильской знати, собиравшейся принудить его отказаться от короны Кастилии и вернуться в своё королевство Арагон.

Доктор Акоста рассказал Куэвасу некоторые подробности смерти своего бывшего протеже, адмирала дона Христофора.

В последнем завещании Колумб наконец вспомнил о Беатрис Энрикес, демонстрируя раскаяние за неблагодарность по отношению к ней, однако ограничился лишь тем, что наказал своим сыновьям не забывать о Беатрис, но при этом сам не выделил ей никакого дохода.

Куэвас впоследствии много раз вспоминал то, что говорил ему доктор Акоста о неблагодарности всех Колумбов. Они уделяли внимание лишь тем, кто принадлежал к их роду и племени.

Годы спустя в Санто-Доминго Фернандо повстречал Диего Мендеса, совершившего для спасения адмирала то самое грандиозное плавание на утлом каноэ от берегов Ямайки к Эспаньоле. Он также оказался среди тех семерых, кто находился рядом с Колумбом, когда тот умирал в Вальядолиде, и адмирал отрекомендовал его своим сыновьям. Однако когда старший из них, дон Диего Колумб, стал вице-королем Санто-Доминго, Мендес не смог получить у него даже самую плохонькую работу.

Хуан де ла Коса частенько сопровождал Куэваса в его визитах к доктору Акосте, и они беседовали о бредовой географии Колумба и его чудовищных научных ошибках.

Адмирал так и умер, будучи уверенным, что открыл западный путь в Азию. В свои последние дни он писал папе римскому и хвастался, что исследовал триста лиг азиатского побережья и множество островов, среди которых был Сипанго.

– Он верил в то, что наш мир, – говорил Акоста, – намного меньше, чем он есть на самом деле, и что моря занимают лишь седьмую часть его поверхности. Он отметал все то, что ставило под сомнение принадлежность к Азии всех этих земель, из которых прибыли ваши сиятельства… Ученые люди уже представляли истинный размер нашего мира из трудов Птолемея и многих других, а также то, что моря занимают большую часть его поверхности, и потому мы всегда выступали против бредовых идей Колумба. Но тут неожиданно появились эти новые земли, о существовании которых никто и не подозревал, земли, которым адмирал не придавал значения… да и мы тоже.

Акоста прервался на мгновение, с некоторым смятением покачал головой, а затем продолжил:

– Кто знает, быть может однажды простой народ признает этого необразованного фантазера большим ученым, опередившим свое время, а нас, тех немногих, кто имел знания, более приближенные к реальности, потомки будут считать за ослов!

Доктор Акоста обсуждал с Хуаном де ла Косой взгляды европейских ученых на последние открытия покойного адмирала.

Его интересовало лишь первое плавание. Остальные сопровождались рассказами, полными таких фантастических неточностей, что ученый мир все чаще оставлял их без внимания. Адмирал не описывал увиденные земли как положено исследователю. Он подгонял эти описания к тому, что вычитал в книгах, и к своей выдуманной географии Азии.

Всем этим, наверное, и можно объяснить всеобщее безразличие к смерти адмирала и забвение его имени.

Акоста не верил в богатства Верагуа, как и в то, что Куба является оконечностью Азии, а та река, которую видел адмирал, спускается прямо из рая. Его удивляло то, что такой практичный человек, как Хуан де ла Коса, так хорошо разбирающийся в космографии, рискует всем своим состоянием, чтобы вновь открыть копи царя Соломона, найденные адмиралом в Верагуа: те самые, которые, по свидетельству Колумба, «дали царю Давиду три тысячи кинталей[17] золота из Индии, и он оставил их в наследство Соломону на строительство Храма».

Знаменитый штурман потеряет свое состояние на этом деле.

– Я, – говорил доктор, – не собираюсь вкладывать ни единого мараведи в эту экспедицию, даже несмотря на мое участие в жизни Фернандильо и его жены. Ограничусь тем, что постараюсь получить для вас необходимое разрешение у короля. Это ваши сиятельства по долгу службы солдатами и моряками охочи до подобных приключений.

Переменив тему, Акоста рассказал об Америко Веспусио, которого в Севилье звали Мериго Веспуче: после плавания тот написал рассказы о своих путешествиях и теперь без дела слонялся по городу.

В понимании доктора он был мечтателем, походившим на Колумба, как копия обычно похожа на оригинал.

– В разговорах он приписывает себе подвиги других, – рассказывал Акоста. – Будто бы он был капитаном в том плавании, где являлся лишь учеником штурмана. Сеньор Хуан де ла Коса, ваша милость должны знать об этом, поскольку именно вы являлись его наставником и первый раз вывели в море.

Доктор снова лишь покачал головой, так же как и в тот момент, когда говорил о будущей славе Колумба, и грустно сказал, словно обладал даром пророчества:

– Кто может знать, какая судьба ждет эти рассказы Веспуче, после того как их напечатают!

Но он даже не мог и представить себе, что эти рассказы ученика Хуана де ла Косы, такие же бессмысленные с географической точки зрения, как и записки Колумба, хотя и лишенные наивной романтики адмирала, будучи напечатаны маленьким академическим обществом в Сен-Дье, рядом с горами Вогезы, в качестве предисловия к новому изданию Птолемея, и послужат тому, что новые земли, которые адмирал Христофор Колумб всегда считал Азией, получат имя Веспусио, а весь мир с легкостью примет их название – «Америка».

Так был забыт Христофор Колумб – человек, умерший в Вальядолиде, который безуспешно искал Империю Великого Хана.

IV

В которой говорится о героях перекрестка Четырех улиц и о том, как храбрая Лусеро бросилась с мечом на отважного Охеду, заставив его пролить кровь и слезы

Одним из самых посещаемых жителями Санто-Доминго мест был перекресток под названием Четыре улицы, получивший это имя, поскольку являлся пересечением двух главных транспортных артерий города. Губернатор Овандо очень заботился о расширении и благоустройстве города, и к 1508 году, когда его сменил второй адмирал, – дон Диего Колумб, унаследовавший от своего отца дона Христофора титул вице-короля Индий, Санто-Доминго приобрел облик крупного города.

Его жители гордо заявляли, что во всей Испании не найдется ни одного столь прекрасно выстроенного города, за исключением разве что величественной Барселоны, и что его пока еще недостроенный собор будет не менее великолепен, чем европейские. В окрестностях Санто-Доминго было множество карьеров, где добывали великолепный камень. Поначалу здания строили из необожженного кирпича или дерева, с крышами из ветвей. Но затем такое изобилие строительного материала, а также то, что индейцев обучили помогать каменщикам, приехавшим из Европы, привело к тому, что количество каменных домов в городе стало быстро расти.

Санто-Доминго располагался на одном берегу глубокой судоходной реки, а вдоль другого тянулись вспаханные поля и сады с множеством апельсиновых деревьев, деревьев касии и других фруктовых деревьев, привезенных из Европы. Широкие благоустроенные улицы одним своим концом упирались в реку, а другим – в превосходные луга.

Корабли бросали якорь прямо возле домов, выстроенных на берегу реки. Даже крупные двухпарусники могли стать на якорь так близко к берегу, что не было необходимости использовать шлюпки для их разгрузки: тюки и бочки выгружали, просто перебросив на берег деревянную доску. Порт надежно защищала крепость.

Богатые колонисты строили в городе громадные особняки и заносчиво хвастались, что сам король Испании был бы не прочь разместиться в подобном жилье во время путешествий по своим владениям.

Коровы, завезенные колонистами, расплодились с такой быстротой, что шкуры уже стали отправлять в Испанию целыми кораблями. То же самое произошло и с привезенными андалузскими лошадьми, чудесно размножившимися до конных табунов. Часть поголовья коров и свиней, обитая в лесу, одичала. Множество кошек и собак, прибывших из Испании со своими хозяевами, сбежали в горы и из домашних питомцев превратились в диких животных.