Конкистадор

Население Санто-Доминго стало слишком велико для спокойной жизни колонии, и даже не столько по причине его количества, сколько из-за специфического состава поселенцев. Овандо привез с собой достаточно внушительное количество воинов: идальго, жаждавших богатств и приключений, единственным состоянием которых была шпага. Каждая флотилия привозила все новых солдат, и весь этот поток энергии застревал в столице, а губернатор не знал, как всем этим беспокойным людям дать возможность проявить себя.

Войны в глубине острова уже закончились. Все касики были покорены. Малоимущие идальго мечтали об экспедициях для открытия новых земель, но не имели денег для их снаряжения. К тому же вице-король Диего Колумб чинил всевозможные препоны инициативам конкистадоров, настаивая на том, что все открытые ими земли будут принадлежать ему, как сыну и наследнику Христофора Колумба. Чтобы добиться в Испании получения лицензии от королей, которые были главным образом озабочены вопросами европейской политики, требовались целые годы и мощная протекция.

На Эспаньоле оказался переизбыток младших отпрысков благородных испанских семей, равно как и рыцарей Ордена Калатравы и Ордена Алькантары, которые жили бок о бок с другими бедными идальго, что считали себя не менее знатными, но выглядели при этом более нуждающимися.

Единственное реальное отличие этих гордых людей, испытывающих лишения, по любому поводу выхватывающих шпагу из ножен, свято верящих в то, что они не менее знатны, чем сам король, и не признающих превосходства тех, кто имеет больше денег, чем они, – это то естественное разделение, которое всегда устанавливается между бедными и богатыми.

Те, кто успел разбогатеть на острове, старались жить на своих землях или держаться в гордом одиночестве в каменных домах в Санто-Доминго, они общались лишь с себе подобными и с вице-королем. Бедные же идальго собирались на перекрестке Четырех улиц, бесконечно обсуждая свои приключения времен войны в Европе или плавания с доном Христофором Колумбом, которого называли старым адмиралом, чтобы отличать его от сына, молодого адмирала. Частенько они вспоминали свои военные походы с Охедой или коммерческие экспедиции с Бастидасом.

Многие из этих будущих конкистадоров ходили, не снимая руки с рукояти меча, без плащей, хотя эта часть одежды в те времена была обязательна и летом, и зимой, да к тому же могла скрыть дыры и заплаты на куртке и чулках. Благородные идальго называли это «проесть свои плащи», тем самым подчеркивая, что они отдали одежду в залог или продали с целью получить хоть какие-то деньги на жизнь. Некоторые, более прямодушные, вспоминая свои плащи, которых они лишились, честно признавались, что «пропили их».

Отважный капитан дон Алонсо де Охеда каждый день появлялся на перекрестке Четырех улиц и по-дружески беседовал с этими простодушными, тщеславными и опасными людьми, и они этим гордились. Он был так же беден, как и они, но, несмотря на это, всегда находил способ одолжить им немного денег. К тому же все знали, с какой щедростью он раздавал деньги в те времена, когда ему сопутствовала удача.

Он был героем новых земель. Истории его приключений передавались из уст в уста, с каждым разом все более приукрашенные. Как о рыцарском подвиге рассказывали о хитрой ловушке, которую он придумал, чтобы заключить в тюрьму Каонабо.

Обсуждали его способности фехтовальщика, а также ловкость и силу этого маленького тела, в котором, казалось, невозможно было поместить столько неукротимой энергии. Тот самый идальго, бывший студент Университета Саламанки, который сопровождал Охеду во время поездки к Анакаоне, восхвалял его способности поистине языком Гомера и наградил его прозвищем, словно персонажа «Илиады» или «Одиссеи», называя дона Алонсо «тот, у кого быстрые ноги».

Эта искренняя и бескорыстная популярность еще более возросла, когда по Санто-Доминго разошлась новость, что Фернандо Куэвас и сеньор Хуан де ла Коса находятся в Испании, пытаясь добыть для Охеды королевскую лицензию, которая даст ему возможность отправиться на завоевание Верагуа, «земли золотых зеркал».

Все понимали, что это будет делом небыстрым, но для людей, привыкших жить в этом неизведанном и загадочном мире, время и расстояние не имели такого значения, как для жителей Старого Света. Они терпеливо ждали момента, когда дон Алонсо поднимет флаг, чтобы приветствовать его как своего будущего капитана, и каждый лелеял надежду стать его лейтенантом.

Среди этих отважных бойцов, большинству из которых была уготована смерть в безвестности, и лишь единицам – слава удачливых завоевателей, опустошавших целые империи, немногие заслужили благосклонность Охеды, на которого, несмотря на то, что ему было всего лишь тридцать, смотрели как на учителя даже те, кто был старше его по возрасту.

Он дружелюбно относился к Диего Веласкесу, прекрасному воину, несмотря на его излишнюю тучность, а также еще к одному, несколько пафосному в речах и склонному к помпезным жестам, по имени Панфило де Нарваэс. Вице-король Колумб собирался направить их на завоевание все еще неисследованной Кубы, а потому они восхищались Охедой без всякой корысти.

Был еще один: юноша с веселыми глазами, рыжей бородой и очень белой кожей, эстремадурец, родившийся в Медельине, который развлекал дона Алонсо своим талантом сочинять стихи и любивший порассказать о своих амурных похождениях, его живой ум позволял ему выкручиваться даже из самых запутанных ситуаций. Одно время он даже учился в Университете Саламанки, но был вынужден уехать из Испании, когда после ночного визита к одной замужней женщине пробирался по каменной стене, сорвался с нее и был в этот момент застигнут медельинцами. Недоучившийся поэт одинаково виртуозно владел как игрой на виуэле, так и своей шпагой. Звали его Фернандо Кортес, но друзья перевирали это имя, называя его то Эрнандо, то Эрнан.

Он прибыл на Эспаньолу с той же флотилией, что и губернатор Овандо, а поскольку тот тоже был из Эстремадуры, то оказал протекцию юноше, выделив ему некоторое количество земли и нескольких индейцев. Теперь же, с приходом вице-короля Диего Колумба, в судьбе Эрнана Кортеса наступили перемены, и он не видел для себя иного покровителя, кроме их наставника дона Алонсо.

– Сеньор капитан, – говорил он, – рассчитывайте на меня как на верного солдата для экспедиции в Верагуа. Не только туда, но и в саму преисподнюю я с удовольствием отправлюсь за вашей светлостью.

Охеда также с симпатией смотрел и на другого эстремадурца, чуть постарше, замкнутого и немногословного. Его звали Франсиско Писарро, и он приехал на Эспаньолу с одной из следующих экспедиций после прибытия Овандо.

Он был лет на пять-шесть старше дона Алонсо и потому считался стариком в среде всей этой жаждавшей славы и приключений молодежи. Однако это не мешало ему относиться к дону Алонсо с уважительным восхищением, словно тот был его отцом или страшим братом. Это чувство побудило Писарро в одной из первых бесед рассказать рыцарю Пресвятой Девы всю свою историю.

Франсиско Писарро считал себя не менее знатным, чем остальные, хотя и был незаконнорожденным, что, впрочем, в те времена бастардов, занимающих высокое положение даже в самых знатных кругах, не считалось непоправимым изъяном. Отец, так и не признавший его своим сыном, был воином, капитаном Гонсало Писарро, которого земляки из Трухильо прозвали «Римлянином», поскольку большую часть своей жизни он сражался в Италии под командованием Великого Капитана[18], а затем и под знаменами Цезаря Борджиа, сына последнего папы римского. Мать Франсиско, скромная женщина по имени Каталина, была служанкой в монастыре Трухильо, и во время одного из кратких визитов на родину капитан сделал ее своей любовницей.

Потерявший мать и брошенный отцом Франсиско пас свиней в полях Эстремадуры. Он рос сиротой, не научился ни читать, ни писать, однако обладал природным талантом в воинском деле и умел командовать людьми. Юноша пешком дошел до Италии, чтобы стать солдатом и сражаться рядом со своим отцом, но предусмотрительно хранил молчание об этом периоде своей жизни. Возможно, «Римлянин» или «Длинный», как еще называли его отца из-за высокого роста, не захотел признать своего внезапно объявившегося сына.

– И вот я здесь, дон Алонсо, – скромно и серьезно закончил он. – И если вашей светлости нужны верные люди, немногословные, без бравады, не знающие страха и не отступающие никогда, тогда вот он я, к вашим услугам.

Был у Охеды еще один поклонник, с которым он частенько беседовал и который не входил в этот круг искателей приключений, высокомерных, отважных и обидчивых, недовольных нищетой, влекомых опасностью и смертью, проевших и пропивших свои плащи.

Этим человеком был лиценциат Мартин Фернандес де Энсисо, живший в одном из новых каменных особняков и считавшийся одним из самых талантливых и богатых адвокатов в Санто-Доминго. Всего за несколько лет он заработал две тысячи кастельяно золотом, или двенадцать тысяч дуро, состояние значительное в те времена нехватки денег. Так сильна была страсть испанцев к судебным тяжбам в этой едва зародившейся колонии, где до сих пор не хватало для жизни многих элементарных вещей.

Этот молодой адвокат с отважным характером был таким же поклонником меча и шпаги, как и большинство его клиентов. Недовольство своим текущим положением – тайная болезнь большинства мужчин, отравляющая их благополучие. Под влиянием атмосферы этого города он мечтал о завоеваниях неведомых земель, полных золота. Поэтому ему нравилось общаться с Охедой, и адвокат с восхищением слушал его рассказы о дерзких приключениях.

Дон Алонсо в свою очередь осторожно подогревал авантюрные устремления юриста. Склонный, как все военные, направить в дело любые ресурсы, которые окажутся в его распоряжении, Охеда размышлял о двух тысячах золотых кастельяно адвоката и о том, как можно будет их использовать для будущей экспедиции.

Помимо общения с шумной компанией с перекрестка Четырех улиц и бесед с адвокатом Энсисо отважный идальго время от времени навещал жену Фернандо Куэваса в ее саду в окрестностях города.

С появлением в Санто-Доминго большого количества дам из Испании обычаи в городе стали меняться. Женой вице-короля дона Диего Колумба была донья Мария Энрикес – племянница герцога де Альбы и родственница самого короля дона Фердинанда Католика. Христофор Колумб, этот бывший «человек в рваном плаще», сумел добиться того, что его сын женился на девушке из среды высшей испанской знати, принадлежавшей к королевской семье, но при этом до самой своей смерти не переставал жаловаться на неблагодарность королей.

Вице-королева организовала в Санто-Доминго некое подобие королевского двора. Она привезла с собой несколько девушек – знатных, но небогатых, чтобы выдать их замуж за состоятельных колонистов. Санто-Доминго, который до этого напоминал военный лагерь, постепенно перенимал обычаи Севильи и других испанских городов. Мужчины вновь начали следить за своим внешним видом и вспомнили о приветствиях и других жестах вежливости, которые раньше, много лет назад, использовали у себя на далекой родине, пока война и экспедиции в этом враждебном к белым людям мире не вынудили их загрубеть.

Днем состоятельные идальго ходили с переброшенным через локоть плащом, держа левую руку на эфесе шпаги, а правой искусно снимали украшенную перьями шляпу, чтобы поприветствовать дам, прогуливавшихся с женой вице-короля по берегу реки. По ночам на улицах города звучали виуэлы, и любовные серенады заполняли шепотом и смехом оконные решетки домов, увенчанные железными крестами.

Дон Алонсо появлялся в своем доме лишь для того, чтобы поесть или поспать, словно старался избежать общения со своей верной индианкой Изабель и маленькими ребятишками-метисами, которых она ему подарила.

При любой возможности он навещал дом Лусеро, своим присутствием там стремясь подчеркнуть, что жена его верного товарища не должна чувствовать себя покинутой и всегда может рассчитывать на его защиту.

В действительности же Лусеро была вполне самодостаточна, поскольку с шестнадцати лет привыкла к опасностям и неопределенностям экстремальной жизни на новых землях.

Вдвоем со своим сыном, который уже превращался в юношу, мужественного и храброго, как его отец, она и за городом жила с ощущением безопасности, словно в центре, у перекрестка Четырех улиц.

Уезжая, Фернандо оставил дома свой щит, воинский меч, копье и арбалет, из которого учился стрелять непоседливый Алонсико. Кроме того, Лусеро хранила свой собственный кинжал еще с тех времен, когда они жили на рудниках и находились в состоянии постоянной тревоги из-за близости восставших индейцев. А потому она лишь улыбалась, когда дон Алонсо, навещая их дом по вечерам, пытался вынудить ее признаться, что она боится жить в одиночестве.

Лусеро никогда не испытывала чувство страха. Она руководила работами в своем саду, управляясь с четырьмя индейцами, переданными Куэвасу в «энкомьенду». Командовала ими по-мужски, как голосом, так и жестами. Иногда для удобства в работе, а также чтобы внушить уважение индейцам – переодевалась в мужское платье, то самое, которое использовала раньше, когда сопровождала своего мужа в путешествиях по внутренним провинциям острова. Она была истинной женщиной первых лет колонизации, жительницей Ла-Изабеллы, похороненного в памяти города, где испанцы умирали сотнями.

Когда в первый раз дон Алонсо застал ее в мужской одежде, Лусеро невольно покраснела. Но уже потом она не раз принимала его в мужском костюме без особого стеснения, памятуя о том, что многие видели ее в таком обличье. Поскольку с прибытием дам из свиты вице-королевы жизнь колонии начала меняться, Лусеро определенно гордилась, вспоминая о том, что живет на острове с тех тяжелых и героических времен голодной осады форта Святого Фомы.

Отважный Охеда едва доставал до плеча этой юной амазонке. Ее стройное тело, с виду не особо крепкое, обладало внутренней силой и не раз подвергалось испытаниям.

Последние годы Лусеро и дон Алонсо виделись лишь изредка, как правило в присутствии Куэваса и остальных их друзей. Во время осады форта индейцами Каонабо в те времена, когда она еще кормила грудью Алонсико, они встречались гораздо чаще.

Охеде все больше становились по душе эти вечерние разговоры с женой его друга. В конце концов визиты его стали ежедневными, и он превратил их в свою обязанность, которая, казалось, наполняла его жизнь новым смыслом.

Обычно они беседовали в саду, расположившись у подножия какого-нибудь дерева, говорили о двух посланцах, уехавших в Испанию, чтобы хлопотать о великом деле завоевания Верагуа, а также обсуждали новости из тех нескольких писем, которые были доставлены из Испании двумя разными каравеллами, в которых Хуан де ла Коса и Куэвас поведали им о своих больших надеждах.

Временами они обменивались мнениями о развитии колонии, говорили о новых плантациях сахарного тростника, завезенного из Андалусии или с Канарских островов, о мельницах для его дробления, которые устанавливали зажиточные горожане. Обсуждали бурный рост поголовья скота и адаптацию растений, завезенных из Европы, одни из которых быстро разрослись за очень короткое время, а другие захирели и погибли, так и не приспособившись к новым условиям.

Но разговор неизменно возвращался к теме золота и его громадных залежей в таинственных краях вдали от Эспаньолы. Разве могли животные и растения стать основой для богатства в том мире, где согласно идеям старого адмирала, от которых он так и не отказался до самой своей смерти, существуют копи царя Соломона и пролив Золотого Херсонеса, та открытая дорога, по которой всего за несколько дней пути можно достичь истинных земель Великого Хана?

Алонсико, каждый раз, пока его мать и крестный отец беседовали в зыбкой синеватой тени деревьев жаркими вечерами, наполненными запахами растений и жужжанием насекомых, скучал от серьезных разговоров, а потому, испытывая необходимость в постоянном движении, бегал по саду, кидал камни в птиц или болтал с рабочими-индейцами, чей язык находился в большей гармонии с его детским умом.

Казалось, на дона Алонсо все больше оказывали влияние разговоры с этой энергичной красавицей, женственной по своему внешнему виду и мужественной по своей силе. Иногда она встречала его в юбках, словно городская сеньора, а иногда одетой, словно солдат, в куртку и чулки, с мокрыми от домашней работы руками.

Забыв на какое-то время о планах и амбициях, Охеда жаловался ей на свое одиночество. Он внезапно осознал всю безрезультатность собственной жизни. Буйная энергия швыряла его из стороны в сторону, как один из тех ураганов, что, время от времени обрушиваясь на остров, переворачивают все на своем пути. Он был знаменитым Алонсо де Охедой, бесстрашными подвигами которого восхищались все как в Новом Свете, так и в Старом; однако он не смог ни создать дом, ни найти и полюбить женщину, которая будет служить ему поддержкой и утешением, как сумел Фернандо Куэвас.

Лусеро, услышав это, тут же напомнила ему об индианке Изабель, но Охеда пришел в негодование, посчитав это почти издевательством.

Суровый воин был искренен в своем отчаянном протесте. Голос его дрожал от эмоций, а в глазах этого боевого орла сверкнула скупая слеза…

Тот, кто прославился своими подвигами и получил известность еще подростком во время войны в Гранаде, совершил столько отчаянных путешествий к новым землям, стал первым, кто за свой счет снарядил экспедицию на поиски Империи Великого Хана, тем самым бросив вызов старому адмиралу, в итоге оказался простым бедняком в недавно построенном городе, занимая убогую хижину как самый захудалый касик, а единственным человеком, полюбившим его, оказалась недавно окрещенная индианка, которая, впрочем, довольно скоро вернулась в свое прежнее состояние, демонстрируя варварские привычки своих диких предков. Какое убожество!

Словно стремясь вызвать интерес Лусеро рассказами о тайных страданиях души, дон Алонсо говорил о своей жизни с индианкой Изабель, которая следовала за ним повсюду и в своей верности была больше похожа на прирученное домашнее животное, чем на влюбленную женщину.

Часто он испытывал потребность обманывать самого себя, приукрашивая свою интимную жизнь. После чисто животных плотских удовольствий Изабель как правило оставалась лежать на полу, нагая, без сковывающей ее европейской одежды, положив голову на колени Охеде, и смотрела на него снизу вверх с благоговейным почитанием, словно на всемогущего идола. Он останавливал свой взгляд на ее лице, прищуривая глаза так, что взгляд его становился скорее обращенным внутрь себя.

«Изабель… Изабель…», – шептал он, и это имя, которое он дал ей при крещении, словно по волшебству меняло черты лица индианки.

Вместо нее он видел блондинку с голубыми глазами. На губах ее играла мягкая упоительная улыбка, дышавшая добротой. Это была его королева, донья Изабель, его первая юношеская любовь, любовь рыцарская, исполненная почтения, которая была обычным идеалом для странствующих рыцарей, осаждавших Гранаду, страстно желавших отличиться на глазах у дамы своего сердца.

«Изабель… Изабель», – повторял он снова и снова, белокурые волосы постепенно меняли свой цвет. Пепельно-золотые локоны темнели. Голубые глаза превращались в черные. Казавшееся взрослым величественное лицо знатной сеньоры вновь превращалось в молодое, с легким ароматом горьковатой свежести весенних фруктов и цветочных бутонов.

Лишь мгновение он видел Изабель Эрбосо так же отчетливо, будто она вновь была в его руках во время их побега в Севилью, еще до того, как суровый отец в тайне от Алонсо запер ее в монастыре и тем довел Изабель до смерти.

Охеда наклонялся, чтобы поцеловать девушку с печальной нежностью. Она вновь была с ним, его любовь, воскресшая, чтобы сопровождать его в Новом Свете. Но как только он приближал свое лицо к этому видению, любимые черты исчезали, и реальность брала свое. В отчаянии он отталкивал индианку, а та лишь улыбалась с животной покорностью, демонстрируя свои острые зубки, и начинала плакать, как всегда, когда он без причины плохо обращался с ней.

Жизнь его была трагична. Казалось, нечто мистическое не позволяет сбыться его мечтам. Судьба подарила ему намного больше возможностей, чем большинству мужчин. Некоторые добивались успеха, имея куда меньше оснований для этого. В минуты уныния Охеда представлял себе, что судьба уготовила ему умереть в нищете, быть может, даже голодной смертью, как когда-то в молодости предсказала в Андалусии одна цыганка.

Вера в злой рок судьбы заставляла его вспоминать Анакаону, прекрасную королеву Золотой Цветок. Она стремительно ворвалась в жизнь капитана, любовь их, продлившись несколько коротких дней, осталась лишь чудесным воздушным воспоминанием, а судьба готовила ему новые душевные испытания: видеть это восхитительное создание, идущее на виселицу, и при этом не иметь возможности что-либо сделать, чтобы спасти ее.

Каждый раз, когда дон Алонсо начинал сокрушаться по поводу несчастий своей жизни, Лусеро входила в роль матери семейства: матроны, живущей вне юношеских страстей и отрешившейся от любви, чтобы полностью посвятить себя домашнему очагу.

– Не думайте больше об этом, дон Алонсо, – говорила она Охеде. – Да поможет вам бог во всем, что связано с Верагуа, и вы соберете там горы золота. И вы увидите, как самые знатные дамы Испании будут искать встречи с вами, мечтая о том, чтобы вы взяли их в жены. Почему бы и нет, посмотрите, как молодой адмирал, будучи сыном того человека, с которым мы приехали на этот остров, сейчас стал мужем доньи Марии, родственницы короля.

Однако то спокойствие сильной женщины, которое демонстрировала Лусеро, смелая в разговорах, но благоразумная и верная в своих семейных привязанностях, не препятствовало нарастающему внутри нее беспокойству.

Ей уже хотелось, чтобы дон Алонсо как можно реже навещал ее. В его глазах Лусеро замечала какое-то тревожное выражение. Ей было известно, с какой агрессией этот порывистый и отважный человек устремлялся к своей цели.

Женская интуиция подсказывала ей, что вокруг нее сжимается кольцо желания, стремящегося ее подавить.

С каждым разом во время своих визитов Охеда говорил все меньше и меньше, подолгу молчал, и это казалось ей угрожающим: капитан постоянно опускал глаза, словно внутри у него шла бесконечная битва между сомнениями и желаниями.

Дон Алонсо стал появляться в самое неожиданное время, словно пытался застать молодую женщину в одиночестве. Лусеро чувствовала себя спокойнее, когда сын был дома, однако Алонсико приводили в восторг занятия с этим ветераном колонии, другом отца, каждый день бравшим его с собой в дальний лес, чтобы научить обращению с арбалетом, стреляя по попугаям и обезьянам.

Отважная Лусеро размышляла, нет ли в этом какого-нибудь скрытого замысла дона Алонсо, однако поскольку Алонсико отказывался ее слушаться и постоянно следовал по пятам за своим учителем, она смирилась с тем, что ей придется в одиночку противостоять опасности, исходящей от Охеды.

Она старалась не встречаться со своим гостем в глубине сада вдали от дома, словно тень деревьев, река, море вдали, пение птиц и даже шелест листьев могут побудить Охеду к дурным поступкам. Она всегда старалась усадить его у входа в свое скромное жилище, на том месте, откуда было видно распятие, висящее на стене, а также меч, щит и остальное оружие уехавшего Фернандо. Словно это все могло вернуть разум рыцарю, из-за дьявольских соблазнов сбившемуся с пути.

То, чего так опасалась Лусеро, надеясь в то же время, что этого не произойдет, случилось однажды вечером, внезапно и грубо, как столкновение тел в неожиданной схватке.

Речь дона Алонсо была полна отчаяния. Лишь сейчас он понял, что всегда любил лишь Лусеро, с того самого момента, как увидел ее на карраке в порту Кадиса, и ограничивал себя в пище во время осады форта Святого Фомы, лишь бы она не страдала от голода. Теперь он убедился, что это – любовь. А в те далекие времена он смотрел на нее с притворным равнодушием, словно она была одним из них, юношей – искателей приключений. К тому же ее будущее материнство внушало уважение.

Единственной женщиной, достойной такого вождя, как он, была сильная духом Лусеро, готовая следовать за ним в самых рискованных путешествиях, с телом амазонки, которое в любви способно подарить грубое удовольствие двух столкнувшихся необузданных стихий.

И тут он внезапно набросился на нее в порыве страсти, с обезумевшими глазами и трясущимися от возбуждения руками.

Лусеро, с мужской ловкостью увернувшись от его натиска, заскочила внутрь дома. Глаза ее полыхнули гневом. Голос стал хриплым, как уже случалось однажды, когда она сражалась рядом с Куэвасом, отбиваясь от толпы вооруженных индейцев.

– Какая низость! Поступок, достойный дикого индейца! – срывающимся от переполняющих ее эмоций голосом воскликнула Лусеро. – И это вы, ваша светлость, дон Алонсо, творите это?

Она потянулась рукой к мечу мужа, висящему на стене, и выхватила его из ножен с такой яростью, что все остальное оружие закачалось и обрушилось на пол.

Не задумываясь о том, что может ранить Охеду, ослепленная своей яростью, Лусеро вытянула руку, коснувшись острием меча груди человека, который охотился за ней.

На мгновение оба замерли. В порыве своего гнева она казалась еще выше, и с каким-то превосходством смотрела на этого разъяренного самца, который был ниже ее ростом и которого девушка пыталась обуздать с помощью меча.

Ситуацию изменила удивительная ловкость «того, у кого быстрые ноги».

Лусеро вдруг потеряла его из виду, и тут же рука, словно железные наручники сдавившая правое запястье, заставила ее выронить оружие.

Она вдруг почувствовала, как твердые, обволакивающие и беспокойные, словно живой металл, мужские руки стиснули ее тело.

Лусеро отчаянно сопротивлялась этому натиску. Она поняла, что капитан вот-вот одержит верх, и ощущение того, что ей придется сдаться против своей воли, еще больше усилило ярость.

Девушка почувствовала на губах поцелуй Охеды, и в ответ укусила его до крови. Рана еще больше усилила агрессию нападавшего, и он, словно Лусеро была врагом, встряхнул ее так, что она согнулась пополам.

Лусеро упала на пол и, понимая всю свою беспомощность против такого ловкого и сильного противника и то, что в конечном итоге он все равно справится с ней, попыталась использовать голос.

Кричать и звать на помощь – бесполезно, вряд ли кто-нибудь услышит ее. Индейцы, работая в саду, находятся слишком далеко, две служанки стирают одежду в ближнем ручье. Но она все равно интуитивно начала говорить, полагая, что в данный момент слова могут стать ее единственным оружием.

Защищаясь из последних сил, хрипя, Лусеро призывала на помощь уважаемого Хуана де ла Косу, просила защиты у своего Фернандо, словно голосом могла материализовать их.

Произнесенные несколько раз подряд два этих имени возымели действие, и железные тиски, сковавшие молодую женщину, ослабли, она смогла приподняться, столкнув с себя это враждебное тело, которое перестало давить на нее своей тяжестью.

Встав, Лусеро продолжила:

– И ваша светлость считает себя рыцарем? Прийти сюда и попытаться силой украсть жену товарища, который всегда был готов пожертвовать своей жизнью во имя дружбы с вами, который уехал в далекие края трудиться на благо вашей светлости! Вам не стыдно при мысли о том, что скажет о вашем бесчестном поступке Пресвятая Дева, ваша заступница?

Оба неподвижно замерли лицом к лицу, лишь в нескольких шагах друг от друга. Охеда стоял, опустив руки и склонив голову на грудь, глядя в пол, а по лицу его сбегала струйка крови. Имена отсутствующих друзей, упоминание Пресвятой Девы, рыцарем которой он называл себя, привели его в чувство, заставили устыдиться и присмиреть. Он был похож на пьяного, недавно очнувшегося от белой горячки при помощи сильнодействующих лекарств.

Его вид был таким жалким, что Лусеро, забыв о своей ярости, смотрела на него с состраданием.

– Уходите, дон Алонсо, – сказала она. – По счастью, мы были одни, и я верю, то, что произошло между нами, никогда не повторится. Что касается меня, я уже забыла об этом.

Рыцарь Пресвятой девы шаг за шагом отступал к выходу. Вдруг он резко обернулся, словно намеревался повторить свое нападение.

Лусеро не пошевелилась. Она спокойно сидела, словно прочла его мысли.

Она наблюдала, как дон Алонсо опустился перед ней на колено, одновременно ища ее пальцы.

Трижды он поцеловал ей руку, орошая капающей с лица кровью и своими слезами.

Он не произнес ни слова, но Лусеро догадалась о значении этих поцелуев, которые словами раздавались у нее в ушах:

– Благодарю вас! Благодарю!..

Отважный идальго, такой неистовый и непостоянный в своих страстях, был благодарен ей за это отчаянное сопротивление, за то, что ее призывы помешали ему совершить бесчестный поступок по отношению к своему лучшему брату по оружию.

V

О соперничестве двух губернаторов и о том, как Охеда наконец отправился на завоевание золотых земель Азии, перед этим во всеуслышание пообещав отрубить головы своим врагам

В порту Санто-Доминго почти одновременно на якорь встали две небольшие флотилии, прозванные испанцами «маленькими армадами», которые должны были отправиться на завоевание знаменитых золотых берегов Ганга.

Во главе первой флотилии, состоявшей лишь из двух каравелл, прибыл Хуан де ла Коса. Он вынужден был проявить воистину чудеса экономии, чтобы приобрести в Португалии эти два судна, поскольку на данный момент был единственным значимым спонсором этой экспедиции.

– Мой карман, – говорил достопочтенный мореход, – не так уж и полон, а у моего компаньона Охеды – так и вовсе пуст.