Конкистадор

Куэвас также был в числе тех, к кому дон Диего обратился с этой просьбой, но все проявили слабость и нерешительность, поскольку появление Бобадильи вызвало восторженный порыв среди большинства колонистов. Мигель Диас, муж индейской правительницы Каталины, который был комендантом крепости Санто-Доминго, отказался передать ее в руки королевского посланника, но так и не нашел того, кто исполнил бы его приказ защищать крепость. И командор, на глазах у всех жителей, без всякого сопротивления вошел в крепость и освободил заключенных, которые там находились в ожидании казни.

Как и несколько лет назад, когда приезжал предыдущий посланник королей Хуан Агуадо, Колумб не торопился вернуться в Санто-Доминго. По городу ходили слухи, что адмирал просил касиков Королевской долины вооружить своих людей и помочь ему выдворить Бобадилью, восстав таким образом против королевской власти.

По мере того как семейство Колумбов тянуло время, не торопясь подчиняться, Бобадилья, диктатор по натуре, разъярялся все больше и больше. Куэвас в дальнейшем смог оценить его характер, поскольку Бобадилья оставался править в Санто-Доминго еще в течение двух лет. Королевский посланник был порядочным человеком, хотя и склонным к ошибкам в силу своего бурного темперамента, в своих решениях он всегда оставался неподкупным и честным и не слишком стремился к собственному обогащению. Обладая надменным характером, он никому не позволял поставить под сомнение ту власть, которую осуществлял.

Не обращая внимания на сопротивление дона Диего Колумба, Бобадилья приказал надеть на него ножные кандалы: главное средство, которое применялось в те времена ко всем задержанным для ограничения свободы арестанта, кем бы тот ни являлся. Заковывать в кандалы задержанного было первым предписанием судей, и достаточно было даже на несколько дней попасть в европейскую тюрьму, чтобы тут же ощутить на руках и ногах железные кольца.

Когда Колумб наконец появился в городе, Бобадилья распорядился и его заковать в кандалы и препроводить на одну из каравелл; то же самое он проделал через несколько дней и с его братом Бартоломео, водворив его на другой корабль.

Никто не протестовал против этих решений нового губернатора. Простой народ ликовал. Знатные горожане, которые в плаваниях под командованием дона Колумба привыкли относиться с почтением к его персоне, смотрели на все происходящее с чувством сострадания, однако молчали. А тем самым человеком, кто с нескрываемой радостью заклепал железо на ногах Колумба, оказался его личный повар.

На каравелле к Колумбу отнеслись с уважением. Но та толпа, которая собралась на берегу во время отплытия кораблей, провожала Колумба оскорблениями, проклятиями и пожеланиями никогда его больше не видеть.

Едва вышли в море, Андрес Мартин, капитан каравеллы, на которой везли Колумба, собирался снять оковы с адмирала, однако тот, всегда склонный к крайностям в своих поступках, пожелал оставить кандалы на ногах – как вещественное доказательство неблагодарности королей по отношению к нему.

Впоследствии Куэвас узнал, что, несмотря на всю свою браваду, перед королевой Изабеллой Колумб предстал не надменной жертвой несправедливости, а раскаивающимся и смиренно просящим о помиловании. Многие из обвинений, выдвигаемые противниками адмирала, были эмоциональными и несправедливыми, но вместе с тем невозможно было объяснить его жестокость как правителя, бессердечность при распределении провизии, а главное, почему он и его братья столько времени хранили в подвалах золото, добытое в шахтах, не распределяя ту часть, которая была положена работавшим на рудниках.

Тем не менее короли публично простили его со словами, что «скорее хотят видеть его исправившимся, чем наказанным», а для того, чтобы он мог оправдать себя и вернуть свой авторитет, решили оплатить ему четвертое и последнее плавание на поиски Великого Хана, поскольку адмирал сейчас как никогда раньше был уверен, что найдет пролив Золотого Херсонеса и дойдет до устья Ганга.

Для Куэваса правление Бобадильи было периодом малоприятных воспоминаний. Его отстранили от руководства на шахтах царя Соломона. Он уже не получал поддержки от Колумбов, если та несущественная помощь, которую раньше выделял ему аделантадо, заслуживала такого названия. Его молодость, благоразумие и дельный совет Лусеро держаться подальше от распрей в колонии освободили его от преследований, которым подверглись другие верные друзья адмирала.

Фернандо ограничился тем, что жил в Санто-Доминго на доходы от своих земель. Он был уверен, что Колумб и его братья никогда больше не вернутся в колонию. Куэвас часто вспоминал дона Алонсо – своего дружелюбного защитника и самого замечательного хозяина. Временами он надеялся все-таки увидеть появление Охеды на острове. А иногда – сомневался в этом.

До Санто-Доминго долетали вести о тех плаваниях, которые предпринимали исследователи новых земель. Быть может, в это время и Охеда бороздил морские просторы где-то в дальних краях и получал невероятную прибыль. А Куэвас, рыцарь шпаги, оказался простым землепашцем в окрестностях зарождающегося города!..

Бобадилью, правившего лишь временно, в должности действующего губернатора сменил дон Николас де Овандо, человек знатный, прибывший на остров во главе такого огромного флота, какого до сей поры не видели в этих морях.

Флотилия состояла из тридцати кораблей, на которых разместились больше полутора тысяч человек. Многие из пассажиров были знатными рыцарями и привезли с собой свои семьи. Так впервые с официального разрешения правительства в колонии появились замужние женщины. Началась настоящая жизнь маленького городка, который до этих пор все-таки больше походил на военный лагерь.

Овандо был похож на Бобадилью, впрочем, как и на множество других мужчин своего времени: обладал благородным характером, но был горд и надменен в своих решениях, проявлял рыцарскую щедрость к людям белой расы, но к индейцам относился как к существам низшим и неразумным.

Жестокость и насилие испанцев в итоге вынудили всех коренных жителей страны, которые еще могли оказывать сопротивление, начать войну. Чтобы предотвратить этот мятеж, Овандо вероломно пригласил на праздник в лагерь главных касиков, где и истребил их всех.

В организации всебощего мятежа обвинили и Анакаону, ее заковали в цепи и доставили в Санто-Доминго. Губернатор приговорил ее к повешению, и жители города все как один явились, чтобы поглазеть на казнь королевы Золотой Цветок.

Большинство населения Санто-Доминго составляли люди, прибывшие с Овандо; они лишь по рассказам старых колонистов слышали о свирепости Каонабо и красоте Анакаоны. Фернандо оказался одним из тех немногих, кто был лично знаком со знаменитой королевой.

Лусеро никогда ее не видела и потому из женского любопытства захотела присутствовать при последних мгновениях ее жизни. В те времена любая казнь даже у цивилизованных народов была подобна всеобщему празднику. Фернандо был вынужден сопровождать жену, а в его памяти всплывали картины того сладострастного искушения и его доблестной жертвы, о которой Лусеро никогда не узнает.

Куэвас смотрел, как индейская правительница идет, закованная в наручники, как когда-то Каонабо, практически обнаженная, без своих цветочных гирлянд, одетая лишь в простой хлопковый фартук, обернутый вокруг бедер. Несмотря на прошедшие годы, она по-прежнему казалась юной, словно ее молодость постоянно обновлялась как вечный весенний сад в тропиках, не знающий ни зим, ни осенних листопадов.

Она шла на смерть без обычного стоического спокойствия индейцев, но и не выказывая страха. Двигалась плавно и уверенно, не стремясь продлить свое существование еще на несколько мгновений… но и не скрывая своей грусти. Слезы сверкали хрусталем в ее глазах кроткого животного…

Умереть той, которая так любила все прекрасное в жизни! И умереть по воле белых людей, которыми она всегда так восхищалась!

Быть может, стоя у виселицы, она вспоминала того юношу, повелителя кентавров, в сверкающих доспехах, чья грудь сияла словно реки и озера в лучах солнца. Он не позволил бы ей умереть, если бы сейчас был здесь.

Анакаона даже не могла представить себе, что ее герой, ее сияющая звезда находится всего лишь в нескольких шагах от нее, затерявшись в толпе, что пришла поглазеть на ее смерть.

Выглядел он уже иначе: его состарила горечь разочарований, от былого высокомерия «белого вождя» не осталось и следа.

Через несколько минут Куэвас увидел, как в петле на веревке, привязанной к перекладине вертикального столба, раскачивается Анакаона: подбородок упал на грудь, длинные волосы закрыли лицо; так она и парила вверху над головами черни.

Бедная королева Золотой Цветок!

II

Где появляется индианка Изабель, а Лусеро наконец понимает, в чем истинное богатство Нового Света

В конце 1500 года, когда губернатором Санто-Доминго был еще Бобадилья, на пороге дома Куэваса и Лусеро появился сеньор Хуан де ла Коса.

Выглядел он неважно – как человек, которому совсем недавно пришлось пережить множество страданий. При первых же его словах Фернандо сразу вспомнил, о чем говорили в городе несколько дней назад.

Три небольших отряда искателей приключений пересекали Эспаньолу, по пути торгуя с местным населением без разрешения губернатора, при этом в городе рассказывали, что каждая из групп несла сундук, полный жемчуга и золота. Это были моряки, потерявшие свои каравеллы из-за кораблекрушения на дальнем побережье острова; они были вынуждены торговать с индейцами, чтобы добыть себе пропитание и продолжить свой путь к Санто-Доминго, а знаменитый штурман возглавлял один из этих отрядов.

После возвращения из той экспедиции, в которой он был главным штурманом Алонсо де Охеды и одновременно наставником Америко Веспусио, де Ла Коса соблазнился предложением одного нотариуса из Трианы, пригорода Севильи, по имени Родриго де Бастидас, мечтавшего стать первооткрывателем и воодушевленного рассказами всех тех, кто вернулся из новых земель. Этот нотариус не был тихим, пожилым домоседом, что, казалось бы, свойственно людям его профессии. Он был молод и хорошо известен в окрестностях Севильи своим умением обращаться с мечом, виртуозной игрой на гитаре, а также страстью к любовным похождениям.

Он понимал, как приспособить свою хитрость и предприимчивость к образу жизни первооткрывателя. Родриго де Бастидас начал с того, что в качестве советника нашел одного из самых известных штурманов того времени – сеньора Хуана де ла Косу, который после провального путешествия с Охедой жил в Пуэрто-де-Санта-Мария неподалеку от Кадиса, занимаясь составлением первой карты Нового Света.

Бравому нотариусу, решившему стать мореплавателем, сопутствовала удивительная удача. Его плавание стало первым, которое принесло богатство. Вместе с де ла Косой они прошли вдоль Материка от мыса Вела, где штурман уже бывал с Охедой, до самой бухты Номбре-де-Диас.

Бастидас отличался от Колумба и других путешественников хорошими манерами, уживчивым характером и дружелюбным отношением к местному населению. Это позволяло ему мирно торговать и получать в результате значительное количество золота и жемчуга. Это была первая по-настоящему торговая экспедиция, во главе которой стояли такой спокойный и миролюбивый мореплаватель, как Хуан де ла Коса, и коммерсант, который вел дела с тем же андалузским остроумием, как привык в своей нотариальной конторе в Триане.

Когда они наполнили золотом и жемчугом три сундука, а вдали замаячила прибыль, которая могла превратить их в богатейших людей Нового Света, это удивительное процветание внезапно рухнуло. Днища кораблей были изъедены отвратительными «брома»: водившимися в изобилии в тропических водах корабельными червями, о существовании которых испанские мореплаватели тогда начинали лишь догадываться.

Два корабля ценой неимоверных усилий Хуана де ла Косы смогли доплыть от материка до острова Эспаньола; там корпуса кораблей окончательно развалились и суда пошли ко дну, однако Бастидасу и его людям удалось спасти самое ценное, что было на борту.

Эти места не могли обеспечить достаточного количества пищи для стольких путешественников, поэтому, чтобы не умереть от голода, они разделились на три отряда и разными тропами направились к Санто-Доминго. Когда Бастидас прибыл на день раньше всех в Санто-Доминго, он попытался объяснить губернатору Бобадилье, что был вынужден торговать с местным населением, чтобы обеспечить людей провизией и нанять проводников; однако губернатор не принял во внимание этих оправданий и привлек Бастидаса и Хуана де ла Косу к суду, наложив арест на все три сундука с драгоценностями.

Отважный штурман почти никого не знал в Санто-Доминго. Вот почему он отправился на поиски той семейной пары, чей дом так часто посещал в ныне оставленном испанцами городе Ла-Изабелла.

Около полутора лет провели Бастидас и его главный штурман в Санто-Доминго в ожидании отправки в Испанию вместе с конфискованными у них ценностями, где они смогли бы защитить свою правоту перед королями; за это время Куэвас с женой выяснили все, что моряк знал об Охеде.

У Хуана де ла Косы сохранились плохие воспоминания о той экспедиции с доном Алонсо, она оказалась самой бесприбыльной из всех, в которых он участвовал. Путешественники открыли землю, названную ими Венецией, и на северо-западе от нее еще одну, когда двигались вдоль берега испанских владений на материке; они постоянно вступали в стычки с индейцами, поскольку, где бы ни появлялся дон Алонсо, кровь текла рекой.

Его воинственный характер приводил к тому, что едва около кораблей появлялись индейцы, он отдавал приказ открывать артиллерийский огонь, дабы продемонстрировать свое могущество, и все краснокожие – и мужчины, и женщины – от грохота пушек бросались в море, «словно лягушки в пруд от брошенного камня», по меткому выражению Америко Веспусио.

Несколько торговцев из Севильи предоставили Охеде четыре корабля и оплатили необходимые расходы, надеясь, что храбрый капитан привезет несметные богатства; однако тот вернулся, не найдя почти ничего, кроме низкопробного золота, похожего на то, которое Колумб привозил из первого плавания.

Разочарованный дон Алонсо, стремясь привезти своим компаньонам хоть что-то, что могло бы принести прибыль, бросил якорь у западного побережья Эспаньолы для заготовки кампешевого дерева, однако посланник адмирала Ролдан помешал этим планам. Охеде пришлось снова кружить среди близлежащих островов, охотясь на карибов, чтобы затем продать их на невольничьем рынке в Севилье – несмотря на всю жестокость этого бизнеса, по тем временам вполне обычное дело – тем не менее финансовый результат был таким мизерным, что после покрытия всех расходов на руках у него осталось лишь пятьсот дукатов, которые надо было разделить между всем экипажем, насчитывающем более пятидесяти человек.

Про Охеду опытный штурман больше ничего не знал. Последний раз он видел дона Алонсо в Севилье, когда тот занимался подготовкой к следующей экспедиции, финансируемой некими частными предпринимателями, которые собирались отправиться вместе с ним и использовать его отвагу и полученный в прошлых путешествиях опыт; при этом они оставляли за собой права на коммерческие результаты этого плавания в надежде получить грандиозную прибыль.

Хуану де ла Косе общество этих компаньонов показалось малоприятным, а потому он предпочел последовать за нотариусом Бастидасом, человеком веселого нрава и всегда уважительного по отношению к мореплавателям.

Куэваса в отличие от почтенного штурмана также интересовали и подробности личной жизни дона Алонсо. Его бывшего капитана теперь везде сопровождала некая индианка из Венесуэлы.

Хуан де ла Коса упоминал о женщинах, с которыми он познакомился во время своего плавания с доном Алонсо в одном из поселений на сваях. В отличие от других племен они были высокими и стройными, а их кожа была более светлого оттенка. Некоторые по собственной воле хотели остаться на кораблях с белыми людьми, а одна из них увлеклась молодым капитаном экспедиции. В итоге Охеда взял ее с собой в Испанию, хотя поначалу не проявлял к ней особого интереса.

– Она была его любовницей, – продолжил штурман. – Он вел себя с ней так же, как другие его товарищи ведут себя по отношению к индейским женщинам; однако в последний раз, что я видел его в Испании, мне показалось, он был благодарен ей за ту преданность, которую она демонстрировала, повсюду следуя за ним, верная и покорная, словно ручной зверек. В Севилье он окрестил ее, дав ей имя Изабель.

Куэвас и Лусеро тут же вспомнили о донье Изабель Эрбосо, про смерть которой им также рассказал Хуан де ла Коса. Охеда, несмотря на то что прошло уже немало времени, так и не забыл о своем горе.

– Раньше, когда адмирал нам рассказывал об обширных владениях Великого Хана, – с легкой иронией говорил моряк, – Охеда мечтал о богатствах, вплоть до завоевания какого-нибудь королевства. А после смерти доньи Изабелиты, кажется, лишь желание совершать путешествия отвлекают его, заставляя думать о других больше, чем о себе самом. Ему нравится командовать, чтобы все остальные ему подчинялись, а когда приходит время делить прибыль, он уступает свою долю товарищам. Дон Алонсо спорит по любому поводу, кроме денег. Капитан все так же возит с собой иконку Пресвятой Девы, но утверждает, что этот образ лишь оберегает ему жизнь, и ничего более. По словам Охеды, донья Изабелита приносила ему удачу, и теперь он думает, что навсегда останется нищим. Несомненно, так он считает, потому что после того как не стало юной сеньориты, золото для него ничего не значит и нужно лишь для того, чтобы щедро раздавать его беднякам.

Когда Бобадилья передал управление островом Овандо и наконец собрался отправиться в обратный путь, Бастидаса и Хуана де ла Косу почти как заключенных отвели на корабль для того, чтобы по возвращении в Испанию они ответили на все предъявленные им обвинения.

Куэвас стал очевидцем, как внезапно налетевший шторм, прямо напротив Санто-Доминго, пустил ко дну большую часть готовой к отплытию флотилии. Буквально за день до этого на четырех кораблях прибыла экспедиция Колумба, собиравшегося осуществить свое четвертое и последнее путешествие в поисках Азии. Короли запретили ему приближаться к Санто-Доминго, пытаясь таким образом избежать новых беспорядков, поскольку знали, что жители колонии настроены против Колумба; однако адмирал под предлогом того, что его корабли получили повреждения во время пути из Испании, со старческим упрямством встал на якорь прямо напротив Санто-Доминго.

Он жаждал предстать перед своими недругами командующим отправленной на средства королей флотилией, после того как всего два года назад покидал остров с кандалами на ногах. Догадываясь о провокационных намерениях адмирала и зная о той ненависти, которую до сих пор испытывало к нему большинство горожан, новый губернатор Овандо категорически запретил флотилии Колумба заходить в порт.

Колумб, хорошо изучивший тропические моря в отличие от большинства капитанов, совершающих свое первое плавание к новым землям, предупредил Овандо, что по его наблюдениям приближается один из тех циклонов, которые время от времени терзают остров. Однако совет его услышан не был, и всего несколько часов спустя часть флота была потоплена ураганом.

Удалость спасти лишь суда Колумба, капитаны которых вовремя нашли место для укрытия, и корабли губернатора под командованием мореходов, побывавших уже не в одном плавании. Благодаря указаниям Хуана де ла Косы была спасена и не получила никаких повреждений и каравелла с конфискованным золотом, на которой находились Бастидас и сам знаменитый штурман.

Корабль же Бобадильи затонул практически мгновенно, погибли и он, и весь его экипаж. Навсегда исчезли документы процесса по делу Колумба, где были засвидетельствованы все нарушения и злоупотребления адмирала для обоснования его заключения под стражу, которые губернатор вез с собой. В этом кораблекрушении также исчез и самый крупный золотой самородок, найденный в этих краях, весом в несколько фунтов и размером с буханку кастильского хлеба.

Куэвас и несколько испанцев, работавшие в шахтах царя Соломона, как раз накануне отвезли в порт для отправки в Испанию это доказательство богатства новых земель.

Они уже начали испытывать определенную гордость патриотов этого острова, словно он был их родиной, и радовались богатствам этой земли как своим собственным, несмотря на то, что пользовались ими совсем другие люди. Фернандо вспомнил праздничное застолье, которое они устроили на шахте, чтобы торжественно попрощаться с этим золотым самородком перед тем, как передать его губернатору. Его пригласили шахтеры – его старые друзья, и все они ели жареного поросенка, поданного на золотом блюде.

Испанцы, которые работали в шахтах, скатились, сами не замечая того, к жизни совсем примитивной, из одежды носили только хлопковые подштанники и нижнюю рубаху и отличались от индейцев лишь наличием меча и щита. Но инстинктивно они все-таки пытались скрасить эту почти дикую жизнь неожиданной и грубоватой роскошью. Часть золота, полученного в качестве вознаграждения за свою работу, они использовали на то, чтобы изготовить золотые блюда и кувшины, подобные тем, какими пользовались короли в Европе. Они ели и пили из них, а объедки и кости бросали слугам-индейцам, крутившимся у их ног, подобно домашним животным.

Хуан де ла Коса уехал, однако в сентябре 1502 года Куэвас и Лусеро испытали немалое удивление, когда снова увидели знаменитого штурмана на пороге своего дома.

Кроме того, один испанец, из тех, кто когда-то жил в Ла-Изабелле, сказал Фернандо, что его бывший капитан дон Алонсо со вчерашнего дня находится в Санто-Доминго, но заключен в тюрьму.

Куэвас побежал туда в сопровождении слуги-индейца, который тащил на голове корзину с лучшими продуктами, какие только смогла собрать Лусеро. Охеду он нашел в хижине, которая служила тому тюрьмой, но охранники больше походили на его слуг – с таким уважением они разговаривали с этим знаменитым своей отвагой героем.

Он выглядел так же, как и раньше: небольшого роста, хорошо сложенный, стремительный в своих движениях, и в каждом его жесте буквально вибрировала еле сдерживаемая сила, готовая в любой момент прорваться наружу. Ему уже исполнилось тридцать, однако он до сих пор сохранял легкость и бесшабашную отвагу своей героической юности.

Из второго плавания он вернулся в Санто-Доминго обворованным компаньонами и был заключен под арест. Спустя несколько дней верховный судья острова вернет ему свободу, однако согласно судебному решению оставит его под надзором.

Впоследствии из его рассказов Куэвас восстановит подробности этого второго плавания, еще более неудачного, чем предыдущее.

В Испании епископ Фонсека в очередной раз оказал Охеде покровительство. Подвиги дона Алонсо становились все более известными во всех портовых городах, и особенно в Севилье, где собирались все искатели приключений, мечтавшие отправиться на поиски новых земель.

Принимая во внимание прошлые заслуги Охеды, короли подарили ему шесть лиг земли в южной части острова Эспаньола и назначили губернатором в провинции Кокибакоа, которая была открыта во время его первой экспедиции на Материк, а также разрешили на собственные средства экипировать флотилию в количестве не более десяти кораблей. Не располагая достаточным капиталом и опасаясь ростовщических процентов торговцев, как случилось в предыдущей экспедиции, он искал финансовую поддержку у частных лиц, которые и стали его компаньонами: Вергара, мажордом одного из богатых каноников Севильи, и еще один по имени Окампо. Эти партнеры в последний момент предоставили сумму, необходимую для того, чтобы снарядить четыре каравеллы с экипажами из самых отважных искателей приключений, какие только нашлись на тот момент в Севилье. Большинство этих людей уже побывали в экспедициях в Новый Свет.

Эти люди, привыкшие безжалостно обращаться с индейцами, жаждущие добыть богатства любым способом, но при этом весьма посредственные торговцы, были способны провоцировать стычки и грабежи везде, где бы они ни появлялись, и в конечном итоге все заканчивалось неповиновением и беспорядками. Высадившись в Кумане, они разграбили индейские деревни и, нарушив приказ Охеды, убили множество жителей, а оставшихся захватили в плен. Из всех пленных женщин Вергара и Окампо отпустили на свободу старых и уродливых, а за остальных потребовали выкуп у их мужей.

В этом налете Охеда не взял для себя ничего, кроме простого хлопкового гамака. Индианка Изабель сопровождала его в этом путешествии. Собрав немного золота, экспедиция отправилась дальше, и в провинции Ситарме они наткнулись на испанца с одного из кораблей Бастидаса, который дезертировал три месяца назад, остался среди индейцев и уже успел выучить их язык.

Охеда часто вступал в стычки с индейцами, затеял строительство крепости и поселения, однако недостаток продовольствия и бедность этих краев привели к тому, что его люди вышли из повиновения.

Золото, собранное во время набегов, находилось в небольшом сундуке, оба ключа от которого, к большому неудовольствию компаньонов, хранились у Охеды. Они организовали бунт против капитана и, захватив его врасплох, когда он спал, заковали в цепи и заперли на одном из кораблей.

Вот так и отбыл дон Алонсо из провинции, где должен был стать губернатором и в которой основал свой первый город под названием Санта-Крус.

Два его компаньона и ставший причиной спора сундук находились на той же каравелле, где и пленный губернатор. Поскольку состояние кораблей не позволяло продолжить плавание до самой Испании, компаньоны решили доставить Алонсо де Охеду в Санто-Доминго и там выдвинуть против него обвинения.

Они бросили якорь неподалеку от западного побережья Эспаньолы. Охеда, понадеявшись на свою ловкость и выносливость, под покровом ночи тихо спрыгнул с борта корабля в воду и попытался доплыть до берега. Руки его были свободны, но ноги закованы в цепи с кандалами, и груз этого железа потянул его ко дну.

Ему пришлось позвать на помощь, и в тот же самый момент индианка Изабель, увидев, что он в опасности, подняла крик. Противники Охеды спустили на воду шлюпку, и отважный губернатор с позором был вынужден вернуться под власть вероломных компаньонов. В конце концов они передали дона Алонсо губернатору Санто-Доминго, после чего вскрыли сундук – предмет этих раздоров – и разделили между собой его содержимое.

В тюрьме Куэвас увидел индианку Изабель, которая находилась рядом со своим возлюбленным. Она была одета по испанской моде: в широкие юбки и с мантильей на голове. Эти богатые наряды были куплены еще в Севилье во время подготовки к экспедиции. Когда у Охеды была возможность распоряжаться деньгами, в силу своего расточительного характера он тратил их направо и налево. Сейчас эта одежда, когда-то великолепного качества, выглядела уже сильно потрепанной за время полного опасностей путешествия.

Однако как только Изабель оказалась в краях, так похожих по обычаям на ее родные места, то мало-помалу стала обходиться без некоторых предметов своего европейского туалета; год спустя Лусеро увидела, что своим внешним видом девушка уже мало отличается от других индианок, которые были замужем за испанцами или сожительствовали с ними: свою традиционную наготу они прикрывали лишь старой юбкой, обозначающей их превосходство над остальными индианками, не связанными отношениями с белыми мужчинами.

В Изабель Куэвас находил некоторое сходство с Королевой Золотой цветок. Это была та же Анакаона, только моложе, менее томная и без величественных манер; боевая подруга отважного путешественника, готовая как пересекать джунгли, служа проводником своему мужу, так и стряпать незамысловатую еду или чистить его оружие в течение долгих монотонных часов, проводимых на корме корабля.

Как это бывает у всех женщин первобытных племен, ее увядание началось уже в юности. Скорее всего, было ей чуть больше двадцати лет, но она уже обладала внешностью зрелой женщины, сулившей ей скорую преждевременную старость.

Охеда и Изабель поселились в домике в окрестностях Санто-Доминго, который капитану помогли получить Куэвас и другие его друзья по совместной нелегкой жизни в Ла-Изабелле.

К событиям, происходящим в Санто-Доминго, дон Алонсо оставался безучастным. Его совсем не интересовала жизнь колонии, в которой он мог быть лишь простым поселенцем. Охеда был из тех, кто основывает города; рожденный для того, чтобы командовать, а не для того, чтобы подчиняться. Если он и жил там, то лишь в ожидании восстановления справедливости, и терпел эту долгую тяжбу, лишь чтобы вернуть свое.

В перипетиях судебного процесса Охеда трепыхался, словно в бесконечной паутине. Самыми важными персонами в Санто-Доминго становились судьи, адвокаты и нотариусы.

Как говаривал Куэвас:

– Одна половина города судится с другой половиной.

Шахтеры, землевладельцы, мореплаватели – не было ни одного белого человека, который не считал бы себя ограбленным и не вел бы судебную тяжбу против другого своего соотечественника.

Несмотря на то что у Охеды не было ни гроша в кармане, имелось множество завистников к его героической славе, а также масса врагов, нажитых в силу его высокомерия и вспыльчивого характера. Довольно скоро главный судья острова вынес приговор: лишить его всего добытого за время плавания и объявить должником короны, поскольку, как утверждали противники, он присвоил себе ту часть добычи, которая полагалась королям.

Это решение он обжаловал в испанском суде, обратившись за поддержкой к своему покровителю Фонсеке, и благодаря ему смог добиться восстановления справедливости. Однако судебные издержки, которые предстояло оплатить, оказались настолько велики, что Охеда потратил не только то, что вернули ему компаньоны, но и все содержимое сундука с добычей.

С дона Алонсо де Охеды сняли все обвинения, но в результате он оказался еще беднее, чем в тот момент, когда отправился в первое свое путешествие, и дон Алонсо уже сомневался в том, что когда-нибудь получит возможность покинуть Санто-Доминго во главе новой экспедиции. Он вырвался из лап правосудия победившим, но совершенно разоренным.

Однажды утром, когда Охеда все еще ожидал решения Королевского совета в Санто-Доминго, он случайно проходил мимо главной площади города и остановился, привлеченный большим скоплением народа.

Дон Алонсо увидел, как к виселице шла королева Анакаона, и он, давно привычный к убийствам, не мог смотреть на эту расправу, проклиная в душе бессмысленную жестокость Овандо и совершенно никому не нужную смерть этой женщины.

В этом внутреннем протесте было больше сострадания, чем любви. Дни, проведенные с Королевой Золотой Цветок, остались лишь размытым пятном в его памяти.

Любовь в конце концов отступила под натиском других его желаний. Он жаждал загребать богатства обеими руками, но главное – стремился к власти, сила которой давала ему ощущение какого-то животного удовольствия. Единственное, что тяготило его в нынешней ситуации, – это то, что он оказался никому не известным и забытым на том самом острове, в числе первооткрывателей которого он был.

Куэвас привык к присутствию своего бывшего капитана. Не переставая восхищаться им, он видел, как тот меняется, вызывая сочувствие. Фернандо привык к его героическим подвигам, но не к его неудачам.

Собственные дела Куэваса несколько отдалили его от Охеды. Казалось, наконец-то к ним с Лусеро пришло богатство, однако не внезапной вспышкой из шахты, как появилось у некоторых, а скромно, постепенно, шаг за шагом, но при этом надежно, как давалось оно тем мирным испанцам, которые посвятили себя возделыванию этой земли.

Старая индианка, вдова одного мелкого касика из внутренних провинций острова, с которой Лусеро познакомилась еще в те времена, когда они с мужем жили на шахтах, преклонялась перед ней, проявляя чувства, которые обычно рабы испытывают в отношении хозяев, стоящих выше них по происхождению. Ее имущество немногого стоило в этих краях, где белые получали в качестве королевских милостей землю, исчисляемую днями пути. Наследство старухи, полученное от касика, составляли лишь две лиги земли, но зато это была плодороднейшая земля на берегу реки. Бакалавр Энсисо, адвокат из Санто-Доминго, с которым Куэвас был знаком через Охеду, взялся узаконить право собственности на эту землю для старой жены касика, к тому времени уже обращенной в христианство.

Лусеро знала о том, что индианка хочет оставить свое состояние им и их сыну Алонсико, к которому та была привязана, словно была его старой кормилицей. Адвокат Энсисо уладил все, что касалось этого наследства, и Фернандо уже посматривал на эти земли как на свои собственные, сожалея лишь о том, что ему из-за нехватки средств приходится осваивать их слишком медленно.

От нового губернатора Овандо и монахов ордена Святого Иеронима, которые также обладали властью на острове, Куэвасу удалось получить в свое распоряжение некоторое количество индейцев, которые могли бы помочь ему в работах, и он старался по-доброму обращаться с ними. Но на деле индейцы оказались слабыми для такого труда, и лишь принуждением можно было добиться от них большей эффективности.

На острове построили первые прессы для переработки сахарного тростника: достопочтенные предшественники тех, которые впоследствии будут называться «сахарными заводами». Конкистадоры привезли в Новый Свет азиатский сахарный тростник, который много столетий назад мавры начали культивировать в Испании.