Конкистадор

10 марта две каравеллы, битком набитые людьми, отправились в Испанию. На борту этой пары небольших кораблей кроме команды и множества захваченных индейцев было еще более двух сотен беглецов из колонии. Страдания и уныние этих людей по силе были сопоставимы лишь с теми завышенными ожиданиями, которые сопровождали их два года назад, в самом начале плавания к берегам Ганга, в богатую Индию, которую, по убеждению Колумба, они открыли.

Обратное плавание оказалось очень долгим, что еще больше усугубило несчастья этих людей. Оно длилось три месяца, поскольку адмирал решил держать курс на восток, вместо того чтобы взять курс на север, как было в первом плавании, а потому им постоянно приходилось мучиться то со встречным ветром, то с тропическим штилем.

В результате на кораблях осталось так мало провизии, что многие стали поговаривать о том, чтобы убить пленных индейцев и питаться их мясом. Те же, кто был менее кровожаден, ограничивались предложением просто бросить их в воду и избавиться от лишних ртов.

Во время этого мучительного плавания умер Каонабо, «властелин дома из золота», которого адмирал хотел показать испанским королям. Из-за чувства собственного унижения беспросветная тоска овладела касиком, что и стало основной причиной его смерти. Могучий воин, о котором восхищенно рассказывали испанцы, поначалу веря в то, что он и является королем Сипанго, где «крыши из золота», окончил свою жизнь тем, что был сброшен в море, как дохлое животное.

Когда обе каравеллы после тяжелого плавания бросили якорь в бухте Кадиса, Колумб сразу же почувствовал, с каким недружелюбием его встречают.

Ему припомнили все его умопомрачительные обещания при подготовке второй экспедиции на поиски Великого Хана. И то, что он собирался привести назад корабли с трюмами, полными золота и специй. А в итоге испанцы увидели лишь процессию несчастных людей – моряков и колонистов, измученных болезнями, пожелтевших от голода, лица которых своим цветом трагически напоминали желтоватый отблеск того сказочного золота, которое им так и не суждено было найти.

Колумб много говорил, пытаясь с помощью своего пылкого красноречия возродить тот энтузиазм, с которым приветствовали его возвращение из первого плавания, однако слушатели лишь улыбались, переглядываясь между собой, или недоверчиво пожимали плечами. Его уже не слушали так, как когда-то в Барселоне, когда он рассказывал о первой экспедиции. А имя Великого Хана вызывало насмешки.

Напрасно он рассказывал об исследовании побережья Кубы, объясняя, что эта земля находится недалеко от Золотого Херсонеса древних и является оконечностью богатых провинций Азии. Зря хвастался открытием копей царя Соломона на острове Эспаньола, который на самом деле является древним Офиром. Его блестящие географические фантазии слушатели встречали с недоверчивым сарказмом.

Поскольку он был необычайно красноречив от природы и обладал редким даром внушать свои иллюзии всем остальным, иногда ему удавалось снова, как в былые времена, очаровать своих слушателей; но стоило тем увидеть или услышать кого-либо из вернувшихся оттуда, они понимали, что все утверждения адмирала – сплошной вымысел.

Короли не забыли о нем. По прибытии в Кадис адмирал получил письмо с приглашением нанести им визит, как только отдохнет. И еще более страшным, чем негативное общественное мнение, для Колумба оказались их равнодушие и недоверие к его проектам. Интерес к поискам Империи Великого Хана угас.

Поскольку Колумб был человеком страстным как в проявлении радости, так и в своих разочарованиях, состояние его души отражалось и в его внешнем облике. Вместо того чтобы показываться на людях в адмиральской форме и с золотой шпагой, как это было по возвращении из первого путешествия, в этот раз он отпустил бороду и одевался на манер священника, подпоясываясь веревкой словно монах-францисканец.

Подчеркнутой скромностью и подавленным видом он стремился обезоружить тех, кто под влиянием вернувшихся с Эспаньолы демонстрировал неприязнь по отношению к его персоне. В поисках новых покровителей он провел какое-то время в самом известном тогдашнем монастыре Гуадалупе, община которого была тесно связана с королями. Там он окрестил нескольких привезенных индейцев и исполнил обеты, которые давал Пресвятой Деве.

Но при этом мореход, который одевался как монах, чтобы возбудить сочувствие публики, в своем стремлении ослепить толпу демонстрировал все те же театральные замашки, что и раньше, и ту же страсть обустраивать все с роскошью.

Отправившись в Бургос, где на тот момент находились короли, он выстроил в процессию всех, кто сопровождал его, и белых, и краснокожих, таким образом, чтобы золото, привезенное из-за Океана, выглядело более внушительно.

Впереди своей свиты он поставил всех пленных индейцев в их боевой раскраске, а позади нее – младшего брата Каонабо, молодого человека лет тридцати, и его племянника, которому не исполнилось еще и десяти лет. Перед въездом в каждый городок он заставлял брата Каонабо надевать ожерелье и массивную золотую цепь, выдавая его за законного правителя страны золота Сибао. Эта цепь, весившая шестьсот кастельяно (стоимость которой была эквивалентна 3200 долларов в 1929 году[14]), была самой значительной ценностью, привезенной из экспедиции. И поэтому, едва процессия покидала городок, адмирал спешил снять с брата Каонабо эту цепь и хранил ее в своем багаже. Остальные люди из его свиты демонстрировали индейские маски или картины из дерева и хлопковой ткани с изображениями фантастических зверей, которых толпа принимала за лики дьявола.

Дон Алонсо де Охеда по прибытии в Кадис сухо расстался с адмиралом. Он уже тоже начал сомневаться в правильности его географических утверждений и понимал, что даже если Империя Великого Хана будет наконец найдена, результаты этого великолепного похода будут присвоены Колумбами, людьми корыстолюбивыми и способными биться даже за крохи с любым, кто следует с ними. И Охеда распрощался с адмиралом, чтобы больше никогда не видеться.

Отважный идальго направился в Севилью поприветствовать своего покровителя архидиакона Фонсеку, который уже стал епископом, но продолжал заниматься организацией экспедиций в новые земли.

Фонсека, который всегда находился в неважных отношениях с Колумбом, заинтересованно выслушал рассказ Охеды о жизни за Океаном, хотя при этом молодой капитан и не выказывал столь сильной неприязни к адмиралу, как остальные, кто разочарованным вернулся из далекой колонии.

Дон Алонсо не мог оставаться в Севилье больше двух дней и уехал, заверив своего покровителя, что вскорости вернется, как только уладит некоторые дела, которые ждут его в Кордове.

С момента своего прибытия он безуспешно искал какие-либо известия о своей донье Изабель. Он нашел кое-кого, кто рассказал ему о лиценциате Эрбосо, известном юрисконсульте, состоявшем на службе у королей. Тот по-прежнему жил в Кордове, однако те, кто видел его в последнее время, заметили, как он резко состарился: верный признак того, что какая-то непонятная болезнь точит его изнутри. О его дочери, донье Изабель, знали только, что она была заперта отцом в монастыре. Это было обычным делом в те времена крайней набожности и ни у кого не вызывало удивления.

Добравшись до Кордовы, Охеда, которому необходимо было сохранить инкогнито, не стал предупреждать о своем появлении никого из друзей, живших в городе. Вместе с одним хворым солдатом, который служил у него оруженосцем с момента отплытия с острова Эспаньола, они разместились на постоялом дворе «Три волхва».

Дон Алонсо расстроился, узнав, что Буэносвинос, владелец заведения, умер еще год назад. Постоялый двор теперь принадлежал совершенно незнакомым ему людям, которым он решил не раскрывать своего имени.

Смеркалось, и дон Алонсо рассудил, что самое время под прикрытием темноты отправиться на поиски своих друзей. Он решил воспользоваться тем обстоятельством, что никто не знает о его присутствии в Кордове, и немного прогуляться по улочкам рядом с монастырем, где жила эти два года донья Изабель Эрбосо.

Это было решением бессмысленным, присущим лишь влюбленному. Ведь если Изабель заперта в этом огромном здании с множеством келий и огромным садом, прогулка не могла принести ему никакой пользы.

Монастырские порядки были в те времена более мягкие и свободные, чем в последующие эпохи. Нередко монахини и послушницы, выглядывая из-за решетки, на языке жестов объяснялись с поклонниками, которые прогуливались по улице, и даже обменивались с ними письмами, спуская их на нитке; однако вряд ли судьба подарит Охеде удачу и прекрасная послушница вдруг окажется у решетки окна, поджидая его, словно неведомый голос предупредил ее о приходе молодого капитана.

Он бесцельно бродил по лабиринту улочек, окружавших громаду монастыря. Но никого из тех беззаботных, платонических идальго, которых люди прозвали «поклонниками монашек» ему так и не удалось увидеть на углу; и ни за одной из решеток не мелькнуло даже смутной тени какого-нибудь силуэта.

Дону Алонсо пришла в голову мысль проникнуть в монастырскую церковь в надежде найти какого-нибудь разговорчивого дьячка, от которого можно было бы получить информацию о послушнице монастыря. Кто знает, вдруг он сможет послужить и посредником?

Если судить по тем мечтаниям, что Охеда вынашивал перед отправкой в путешествие, вернулся он бедным; и все же сейчас он был более успешным, чем в те времена, когда бродил вдоль решеток особняка Эрбосо.

Один обосновавшийся в Севилье генуэзский торговец, в обмен на несколько мелких самородков золота, которые удалось собрать в экспедициях в глубь Эспаньолы, дал ему сумку, полную золотых монет, называемых «кастельянос», и Охеда оставил у этого торговца на хранение еще некоторое количество этого драгоценного металла. Всегда щедрый в своих пожертвованиях, он был убежден, что в конце концов найдет в монастыре какого-нибудь посредника.

При входе в монастырскую церковь от неожиданности дон Алонсо даже подался назад и инстинктивно потянулся к рукоятке своего меча. В дверях он едва не столкнулся с человеком, выходившим из храма: это был его главный враг – лиценциат Эрбосо.

Не меньше эмоций он испытал, когда разглядел подавленный и несчастный вид знаменитого законника. Но суровый Эрбосо почти не выказал удивления, узнав Охеду, и это при том, что не подозревал о прибытии молодого капитана в Кордову.

Юрисконсульт взглянул на юношу красными, слезящимися, печальными глазами. Показалось, что его даже качнуло, и он инстинктивно подался навстречу юноше, словно хотел упасть в его объятья или прислониться к его плечу. Однако суровый законник не мог долго демонстрировать свою боль и, пройдя мимо, напоследок бросил на дона Алонсо печальный братский взгляд, будто протянув между ними нить, связавшую их судьбы.

Двое слуг, молодой и постарше, сопровождали дона Эрбосо с той бережной заботой, которой обычно окружают больного человека. Пока один сдвигал входную решетку церкви, второй дал старику опереться на свою руку, чтобы тот на своих подкашивающихся ногах не споткнулся о порог.

Его вид был настолько жалок, что Охеда, провожая его взглядом, даже проникся сочувствием к нему.

В конце концов в глубине церкви дон Алонсо отыскал-таки сведущего человека, который был ему нужен.

Один золотой кастельяно, скользнувший в ладонь дьячка, быстро сделал того разговорчивым; и он поведал то, что заставило бесстрашного Охеду, закрыв лицо руками, прислониться спиной к колонне храма, поскольку ноги его дрожали.

Лиценциат приходил навестить свою дочь. Не было и дня, чтобы он не побывал здесь.

Донья Изабель Эрбосо и сейчас находилась в церкви. Месяц назад ее опустили в склеп монастыря в одной из часовен, и она осталась там навсегда.

Дон Алонсо понял, что это обожаемое им тело находится всего в нескольких шагах от него и уже, быть может, начинает иссыхать под белой плитой с краткой надписью, которую капитан не смог разобрать, поскольку глаза заволокла пелена слез.

Часть вторая

Золото царя Соломона

I

В которой Колумб открывает рай на земле, прибывает в цепях в Испанию, а королева Золотой Цветок умирает на виселице

Минуло шесть лет, прежде чем Фернандо и Лусеро вновь увидели дона Алонсо де Охеду.

Эти годы их жизнь была наполнена переменами мест и занятий, но так и не принесла им богатства. Аделантадо дон Бартоломео Колумб иногда оказывал им покровительство, помня о том, что они сопровождали его брата в первом путешествии; однако эта поддержка позволяла бывшему слуге из Андухара и его жене жить лишь в чуть большем достатке, чем большинству из вновь прибывших на остров.

Долгожданное богатство каждый день маячило перед их глазами, но в руки не давалось. Куэвас видел все больше и больше золота, но ему оно не принадлежало. Казалось, из-за их молодости удача задвигает этих двоих на второй план, всегда пропуская вперед кого-то другого, более достойного, по ее мнению.

Испанцы наконец покинули Ла-Изабеллу – этот гиблый город, в окрестностях которого были похоронены сотни их соотечественников. На берегах реки Озама на землях предводительницы, которая теперь стала женой Мигеля Диаса, вырос город Санто-Доминго. Куэвас, как один из первых поселенцев на острове, получил большой участок земли у реки и возвел там индейскую хижину, похожую на ту, которая была у него в Ла-Изабелле. Несколько смирных индейцев были переданы ему в «энкомьенду»[15] – своего рода форму скрытого рабства; и они, работая на благо Куэваса, создавали наиболее значимую часть его зарождающегося состояния. Ему также принадлежало несколько полей в окрестностях города, которые обеспечивали его хлебом из маниоки и другими местными растениями для пропитания.

Здесь они жили более комфортно, чем в Ла-Изабелле. Злаки и овощи, привезенные из Европы, стремительно росли на этой благодатной почве. На лугах уже паслись коровы и лошади. В горах расплодились потомки тех восьми свиней, которых на глазах у Куэваса несколько лет назад погрузили на корабли на Канарских островах. Материальное благополучие, грубое и примитивное, скрашивало существование колонистов.

Они уже не страдали от ужасного голода как в Ла-Изабелле, когда были вынуждены питаться лишь морскими свинками, которых индейцы называли хутиас, и маленькими немыми собачками. Эти неспособные лаять песики уже начали исчезать. Те же люди, которые поначалу пожирали их с отвращением, теперь упорно охотились за этими собачками, ставшими притягательными из-за своей малочисленности.

Годы спустя уже считавшийся ветераном Фернандо, как все первые колонисты считавшийся ветераном, не раз рассказывал вновь прибывшим на остров испанцам об этих животных, к тому времени совершенно исчезнувших. Казалось, что коровы, свиньи, куры и индюшки, откормленные на сочных лугах, уже не имели для них большой ценности. А вот воспоминания о немых собачках вызывали у них прилив бурного энтузиазма. «Это была хорошая штука. Жаль, что от них не осталось и следа». Песики, зажаренные на углях костра посреди леса, стали символом их юности.

Фернандо часто и подолгу был вынужден отсутствовать в своем новом доме в Санто-Доминго из-за работы в рудниках. Аделантадо нужны были доверенные люди, чтобы предотвращать воровство испанцев и лень работников-индейцев. Из Испании прибыли люди, опытные в горнорудном деле, а индейцев обязали регулярно трудиться в шахтах.

Куэвас проводил много времени, работая управляющим на этих копях царя Соломона: подсчитывал количество добываемого металла, накапливал это золото в хижине, которая заодно служила ему и домом, а затем отвозил в королевское хранилище в Санто-Доминго.

Когда много лет спустя Куэвас услышал рассказы о количестве золота, добытого в Мексике и Перу, он понял, что золото, найденное на Эспаньоле, было сущей мелочью; но во времена его юности копи царя Соломона заслуживали свой титул хотя бы уже тем, что они были первым значимым богатством, найденным в землях Великого Хана, оправдывая тем самым библейское название Офир, которое адмирал присвоил острову.

Удивительная сила этой земли, передаваемая растениям и животным, казалось, дала толчок и развитию этой молодой пары. Куэвас превратился в могучего высокорослого мужчину. Длинная борода рассыпалась по груди, придавая его юной внешности спокойную авторитетность зрелого мужчины, закаленного множеством приключений. Лусеро тоже окрепла. Ловкая и проворная в движениях, она оставалась стройной, с сильным и здоровым телом, а под ее нежной женственной кожей угадывался крепкий костяк, обтянутый сухими мускулами.

После того как ей удалось пережить повальную смертность в первые годы колонизации, поразительная способность Лусеро адаптироваться ко всему через несколько лет сделала из нее сильную женщину. Глядя на нее, Фернандо порой едва мог вспомнить бывшую Лусеро, хрупкую и застенчивую. Она стала настоящей соратницей конкистадора.

Иногда она переодевалась в мужскую одежду и сопровождала своего мужа, словно тоже была солдатом, отправляющимся в экспедицию в глубь острова. И лишь по возвращении домой к своему хозяйству в Санто-Доминго снова надевала женские юбки. Она любила бывать на рудниках, переодевшись в мужское платье, и помогать мужу в его заботах. О том, что она мать, она вспоминала лишь когда Алонсико, который к тому времени уже подрос, вытворял какие-нибудь проделки во главе отряда индейских мальчишек во всем подчинявшихся ему, как белому человеку.

Хотя они до сих пор так и не добились желанного богатства, жизнь их была сытой и спокойной. Но, к сожалению, эта безмятежность зачастую нарушалась соперничеством, разделявшим испанцев. Куэвас стремился держаться подальше от тех и других, но это не помогало ему избежать тех последствий, которые несли за собой внутренние распри.

Адмирал отправился из Испании в свое третье плавание и, достигнув берегов Антильских островов, часть своей флотилии направил в Санто-Доминго, в то время как остальные корабли под его командованием продолжили путь к Империи Великого Хана и проливу Золотого Херсонеса.

В это время в Санто-Доминго поднялся мятеж против его брата. Один из ставленников адмирала по имени Ролдан, человек невежественный, но энергичный и гораздо более властный, чем Колумбы, взбунтовался против дона Бартоломео, поставив его в тяжелое положение. Ведь в это же время аделантадо должен был идти войной на вновь восставших касиков внутренних провинций, чтобы окончательно подчинить их.

На остров адмирал прибыл в августе 1498 года, и оба брата обняли его после двух с половиной лет разлуки. Куэвас с женой, наблюдая, как дон Христофор сходит на берег, заметили, что возраст и болезни оставили свой след в облике адмирала.

В нем еще больше усугубилась та тяга к мистике, которая в первом плавании заставила Лусеро поверить в то, что ее хозяин разговаривает с Богом один на один.

Во время третьего плавания адмирала часто посещали видения. В его каюте на корабле появлялись то ангелы небесные, то сам Бог, чтобы что-то посоветовать ему либо воодушевить в минуты отчаяния.

Колумб исследовал побережье Азии на протяжении многих лиг, обнаружил богатый жемчугом пролив Парии и привез с собой несколько фунтов жемчужин. Этого богатства было так много, что одному из соседних островов адмирал дал имя Маргарита, поскольку это имя всегда было синонимом жемчуга.

Нигде адмирал не обнаружил и следа того, что поблизости находится Империя Великого Хана, но зато определил точное местонахождение рая земного и сделал открытие, что земля «не круглая, как многие думают, но грушевидная или в форме женской груди», а на верхушке ее, или же на соске, находится сад Эдема, где жили Ева и Адам.

Сильные течения в заливе Парии заставили его поверить, что в этом месте есть уклон, море взбирается вверх, и адмирал счел это доказательством того, что земля не совершенно круглая, а имеет вершину.

Также он наблюдал, что на протяжении многих лиг море было пресным: это были воды реки Ориноко, проникающей далеко в Океан. Колумб решил, что эта огромная река является одной из тех четырех рек, которые спускаются с вершины рая, чтобы напоить всю землю… Уверенность в том, что он находится рядом с горой, на вершине которой цветет Эдем наших прародителей, еще больше укрепило его веру в то, что он плывет вдоль берегов Азии, поскольку, согласно описаниям всех авторов, рай находится именно в этой части мира.

Наконец состояние его кораблей и недостаток провизии вынудили Колумба повернуть к Эспаньоле. Адмирал хотел своими глазами увидеть новый город Санто-Доминго; он был доволен уже сделанными в этом плавании открытиями и спешил лично, своим собственным пером описать их королям.

Его возвращение на остров послужило восстановлению хороших отношений между аделантадо и Ролданом; последний вновь стал сторонником адмирала, хотя еще недавно возглавлял всех испанцев, недовольных Колумбом, количество которых росло день ото дня.

Несколько месяцев спустя Фернандо Куэвас и все его друзья с огромной радостью узнали о том, что четыре судна под командованием Алонсо де Охеды бросили якорь на западе острова.

Из-за относительной оторванности колонии от Испании большинство ее обитателей с большим опозданием узнавали о том, что происходит в их стране. Королям уже стало понятно, насколько абсурдно сохранять за Колумбом монополию на плавание к вновь открытым землям. Многие испанские мореплаватели, может и уступавшие Колумбу в воображении, но зато более рассудительные в оценке реальности, постоянно просили согласия королей на экспедиции к новым берегам.

Никто уже не верил ни в существование Великого Хана, ни в то, что новые земли принадлежат Азии. Колумб был единственным, кто продолжал цепляться за свою фантастическую географию. Этот человек, который всего восемь лет назад был новатором, теперь превратился в консерватора, упорно пребывающего в своих старых заблуждениях.

Все эти искатели новых земель просили лишь разрешения и не требовали никаких денег, в то время как Колумб свои плавания всегда совершал за счет королевской казны. Поэтому из экономических соображений, а также чтобы удовлетворить просителей, наконец было принято решение сделать Океан свободным для тех, кто хочет искать новые земли, упразднив эту эгоистичную и абсурдную привилегию.

Куэвас и Лусеро узнали, что одним из первых, кто отправился в плавание, был Охеда; он взял с собой главным штурманом своего друга Хуана де ла Косу, а также начинающего мореплавателя, который еще только обучался, – работника богатого флорентинца, торговавшего в Севилье различными товарами, – Джуаното Берарди по имени Америго Веспуччи, которого на испанский манер все звали Америко Веспусио. Четыре судна бросили якорь у западного берега Эспаньолы для того, чтобы заготовить кампешевое дерево, за его красный цвет называемое еще «раскаленным деревом» или «бразил», и отвезти этот груз в Испанию, окупив таким образом затраты на экспедицию.

По Санто-Доминго ходили истории, которые моряки этих судов, сойдя на берег, рассказывали обитавшим на том побережье немногочисленным испанцам.

Их плавание было бурным и захватывающим, но бесприбыльным. Они выдержали несколько крупных стычек на островах, где жили карибы, и в поселениях на берегах континента, мимо тридцати из которых несколько недель назад проходила флотилия адмирала дона Христофора.

Куэвас, слушая эти рассказы, улыбался. Естественно, то, что экспедицией командовал дон Алонсо, гарантировало множество сражений.

Корабли Охеды пересекли пресное море, образовавшееся в устье реки Ориноко, но ни Хуан де ла Коса, ни его ученик Веспусио не обнаружили никаких признаков ее райского происхождения. Затем, держа курс на запад, флотилия Охеды попала в некое подобие закрытого залива – внутреннее море, в котором они обнаружили поселения на воде, с островками из строений на сваях, напоминавших Венецию. И дон Алонсо дал этим краям название «маленькая Венеция», или Венесуэла, которым спустя годы стало именоваться все государство.

Колумб был встревожен, узнав о появлении на острове этого мореплавателя. Адмирал хорошо знал дерзкий характер своего бывшего капитана, а также то, что Охеда изменил свое отношение к нему. Все недовольные на острове, брошенные Ролданом, воодушевились, узнав о прибытии дона Алонсо, и рассчитывали на него как на своего будущего вождя.

Охеда же, побеседовав с несколькими испанцами, которых встретил на побережье, был немало впечатлен неприязнью к Колумбу; а зная о том, что и в Испании адмиралу уже не доверяют, дон Алонсо выразил готовность поддержать любой план, способствующий выдворению всех Колумбов с Эспаньолы.

Ролдан прибыл на дальнее побережье с теми людьми, которых смог собрать, чтобы предотвратить высадку Охеды. Несколько недель неприятных переговоров с Ролданом, когда один стремился обхитрить другого, закончились тем, что флотилия Охеды подняла якоря и вернулась в Испанию: состояние кораблей, а также недостаток провизии подтолкнули Охеду к быстрому принятию такого решения.

После того как дон Алонсо отплыл, Куэвас стал свидетелем, как в очередной раз было нарушено спокойствие острова. Причиной этого стала любовь, разрушившая мир между адмиралом и Ролданом.

Фернандо вновь услышал о прекрасной Анакаоне, королеве Золотой Цветок, которая уже много лет жила в Харагуа, рядом со своим братом, касиком Бехечио.

Дочь Анакаоны и ее покойного мужа, касика Каонабо, была в самом расцвете созревания, которое довольно рано наступает у индейских девушек. Она была восхитительно красива, унаследовала от своей матери страсть к музыке и песням-«аэритос», которые исполняла на публике в одеянии из цветов.

Один молодой идальго из знатной семьи по имени дон Эрнандо де Гевара – красавчик с обходительными манерами, изгнанный Колумбом из Санто-Доминго за постоянные драки и беспутное поведение – уехал жить в Харагуа. Его целью было попасть на корабль Охеды, однако, когда он добрался до побережья, флотилия уже отчалила, и Эрнандо остался во владениях Анакаоны, которая приняла его так же любезно, как принимала всех белых людей.

Гевара и дочь королевы Золотой Цветок сразу же полюбили друг друга, и идальго решил жениться на девушке. Однако хитрый и жестокий Ролдан, тоже влюбленный в молодую индианку, начал чинить препятствия Геваре и приказал ему отправляться прочь из тех мест как можно скорее. Это послужило причиной враждебности между Ролданом и одним из его наиболее способных лейтенантов, молодым испанцем Адрианом де Мухикой – родственником Эрнандо де Гевары.

Началось с того, что Ролдан отобрал у Гевары его собак и охотничьих соколов, а закончилось тем, что он арестовал юношу во владениях Анакаоны, прямо на глазах у его будущей жены. Тогда Мухика взбунтовался против Ролдана, и тут же все бывшие единомышленники схватились за оружие.

Вновь вспыхнул мятеж, теперь уже направленный против Ролдана; но он – человек, привычный к заговорам – знал, как своевременно помешать бывшим товарищам, тем более что Колумб и его брат поддержали Ролдана и использовали эту ситуацию, чтобы отомстить своим личным врагам.

Мухика и его ближайшие друзья были застигнуты врасплох и посажены под арест в форт Консепсьон. Адмирал для устрашения остальных заговорщиков приказал казнить Мухику немедленно, повесив на флагштоке форта, как только Адриан сознается. Но поскольку Мухика, чтобы выиграть время, давал все новые показания, постоянно оттягивая свое признание, Колумб распорядился убить его, сбросив вниз со стен форта.

Аделантадо дон Бартоломео мог посоперничать с братом в своем рвении в части исполнения наказаний. Он приходил со священником к арестованным испанцам, чтобы сразу после исповеди, не теряя времени, там же и повесить их. Часть арестованных посадили в крепость Санто-Доминго, семнадцать из них, приговорив к казни, бросили в подземные колодцы-казематы.

Куэвас держался в стороне от этой борьбы, в душе признавая, как это часто бывает, что обе группировки правы и виноваты в равной степени.

Испанцы не желали подчиняться Колумбам: властным, но лишенным способностей к управлению, с алчностью, в конце концов отдалившей от них людей, и при этом с полным отсутствием щедрости. Действия многих бунтовщиков были незаконны, но лишая людей того продовольствия, что отправляли короли для всех без исключения, семейство Колумбов тем самым обрекало их на голод, что еще больше усугубило и без того тяжелую ситуацию в колонии.

К тому же адмирал и его брат уже два года присваивали все золото, добытое в шахтах, и отказывались распределять среди колонистов даже ту часть его, на которую те имели право за свою работу. Колумбам припомнили даже то, что они – иностранцы, хотя на самом деле никто не знал, откуда они родом: разное поговаривали об их происхождении.

В разгар этих событий, когда Колумбы с помощью Ролдана либо посадили, либо казнили часть мятежников, а остальные скрылись, убедившись в том, что их заговор провалился, Куэвас, в то время находившийся в Санто-Доминго, стал свидетелем того, как в устье Озамы бросили якорь две каравеллы, прибывшие из Испании.

На одной из них находился королевский посланник, дон Франсиско де Бобадилья, командор одного из военных орденов и важный сановник королевского дома.

В последнее время непопулярность Колумба и его семьи достигла в Испании таких масштабов, что короли сочли необходимым направить чиновника королевского двора на остров Эспаньола, наделив его полномочиями разобраться в происходящем и пресечь дальнейшие злоупотребления. Все корабли, возвращающиеся из новых земель, привозили лишь отчаявшихся, больных людей с лицами «цвета золота», как иронически говорили в народе, намекая на нездоровую желтизну. Колонисты заходились в крике, рассказывая о самоуправстве и той жестокости, которые применяли Колумб и его семья по отношению к испанцам и которые больше уместны для поддержания порядка на корабле, чем для управления колонией.

Даже лучшие друзья адмирала стали признавать, что те уставы, которые отлично работают на судне, не следует использовать после того, как капитан спускается с капитанского мостика, а потому на земле адмирал оказался самым неуместным и неумелым правителем. К тому же его статус иностранца в немалой степени способствовал тому, что Колумба начали подозревать в желании объявить себя независимым правителем или продать другим странам часть из тех земель, которые стоили Испании столько денег и крови.

Однажды в Гранаде, когда королевская процессия выезжала из Альгамбры, она оказалась окружена толпой больных рыдающих мужчин, которые только что прибыли из-за Океана с массой обвинений против адмирала. Сыновьям Колумба, Диего и Фернандо, которые, будучи королевскими пажами, находились при дворе, пришлось скрываться от угроз и криков всех этих людей, вернувшихся из владений их отца. Мальчиков прозвали «комарики», поскольку они были сыновьями человека, который, судя по тому, в каких живописных и отчаянных выражениях о нем рассказывали, пил кровь с ненасытностью насекомого.

Франсиско де Бобадилья был уже заранее настроен против Колумбов, и потому его прибытие в Санто-Доминго стало роковым для адмирала и его братьев. Когда каравеллы вошли в устье реки, на каждом из ее берегов командор увидел по виселице с двумя недавно казненными испанцами. Только на этой неделе повесили семерых, а большая часть мятежников дожидалась в подземной тюрьме, пока адмирал или аделантадо объявят, что пришел их смертный час.

Узнав о прибытии королевского посланника, все противники Колумбов, набравшись храбрости, демонстрировали свою воинственность. Множество из сторонников адмирала тут же стали кричать, что никогда и не верили ему. Другие, не способные на такое предательство, готовились скрыться.

После казни Мухики Колумб отлучился из Санто-Доминго, чтобы присмотреть за спокойствием в Королевской Долине. Его брат Бартоломео на пару с Ролданом находились в Харагуа, вешая мятежных испанцев. К величайшему несчастью для дона Христофора, в Санто-Доминго остался править церковник дон Диего, который по скудости своего недалекого ума попытался не признать полномочия Бобадильи, подвергая сомнению королевские документы, которые тот представил для аккредитации своей миссии. Дошло даже до того, что дон Диего решил оказать вооруженное сопротивление, направив сторонникам своего брата тайный призыв всем вместе атаковать Бобадилью.