Конкистадор

Лицо дона Алонсо, которому исполнился лишь двадцать один год, покрывала курчавая борода. Да и остальные рыцари были такими же бородатыми. И только у Фернандо Куэваса лицо было почти безволосым, с легким пушком над верхней губой, напоминавшим бархатистую кожицу начинающего созревать фрукта.

С того момента как Куэвас оказался на острове, он сильно возмужал, словно эта девственная, переполненная накопленной энергией земля, которая воспроизводит все эти гигантские плоды в кратчайшие сроки, повлияла и на развитие его телосложения. Тот самый – вдохновленный балладами – товарищ, глядя на Фернандо, облаченного в доспехи, закрывающие его грудь, с железным воротником, вынуждавшим держать прямо энергичную голову, с руками, скрещенными на рукояти меча, много раз сравнивал его с молодым Святым Георгием, отдыхающим после битвы с драконом, распростертым у его ног, – сюжет, который тот видел в витражах собора.

Королевский кортеж остановился перед европейцами, Анакаона вышла из паланкина, чтобы поближе разглядеть «маленького белого вождя», и неторопливо заговорила с ним, не переставая при этом обмахиваться веером из разноцветных перьев, который, как решил Куэвас, был символом королевской власти.

Язык оказался тем самым препятствием, которое разделило этих обнаженных, украшенных лишь гирляндами цветов женщин и отряд из восьми белых мужчин в железных доспехах. Старуха-переводчица, бормоча и запинаясь, с грехом пополам объяснила, что хотела сказать Анакаона. Королева стремилась к миру с Гуамикина и всеми бледнолицыми из нового города, построенного у моря. От лица своего мужа и его брата, который должен был сменить Каонабо в правлении островом, она готова была дать испанцам все то, что они попросят. Сама же она решила удалиться в Харагуа, поближе к своему брату Бехечио, правителю отдаленных земель, расположенных на западной оконечности острова, и убедить его покориться испанцам, несмотря на то, что они еще даже не добрались до тех краев. А пока непобедимые воины, пришедшие с неба, могут получить в свое распоряжение все, что находится в ее поселении, и чувствовать себя как дома.

– Анакаона… королева… хочет, чтобы вы остались довольны.

После этих слов старая индианка умолкла, наблюдая за тем, как носильщики снова мягко подняли паланкин с восседавшей в нем обнаженной королевой, и кортеж, медленно двигаясь под все те же звуки ракушек и охотничьих рожков, стал удаляться; процессия была похожа на разноцветную птицу, листьями пальм, словно взмахами крыльев, освежавшую лицо красавицы в венке из цветов.

Угощение, которое предложили испанцам, изобиловало речной рыбой, жареными тушками грызунов, питательными кореньями и сочными фруктами. А Куэвас и те немногие, кто уже привык к местной пище, ели и филе игуаны, этого странного пресмыкающегося с лапами, имеющего отвратительный вид, но чье белое мясо, однако, было похоже на курятину, а некоторыми ценилось даже выше.

Во время сиесты одни воины улеглись поспать в своих хижинах, другие присматривали за лошадьми, пасущимися на лугу возле реки, и с доном Алонсо остался только Фернандо.

Молодой капитан все еще находился под впечатлением от появления Анакаоны, говорил о ней без умолку, называя ее Золотым Цветком, и старался припомнить все то, что удалось о ней разузнать.

Выяснить возраст этой красавицы оказалось делом непростым, поскольку индейцы считать умели плохо и все время путались в своих вычислениях. Охеда предположил, что ей должно быть не больше лет двадцати восьми. Каонабо взял ее в жены, когда она была еще совсем юной, даже по меркам этих земель, где женщины выходили замуж сразу после очень короткого детства. Говорили, что от этого брака у нее есть дочь, которой сейчас лет десять.

Анакаона была молода, и недруги Каонабо поговаривали о том, что в отместку за грубость она изменяет дикому карибу. Но на самом деле подобная супружеская неверность, даже будучи правдой, для индейцев не имела такого же значения, как для христиан. Для касиков полигамия была обычным делом, а состав их гарема обновлялся после каждого набега; жены, в свою очередь, не имели никаких моральных преград, кроме страха, с покорностью переходя от одних мужчин к другим, как только появлялась возможность для измены. Казалось, что эти люди не придавали никакого значения супружеской верности и не считали измену чем-то экстраординарным и предосудительным.

– Все они – воры, – рассуждал Охеда. – Знаешь, пытаясь покончить с кражами, спустя какое-то время после прибытия на Эспаньолу, я отрезал уши одному из касиков, однако и этот пример их ничему не научил. Они просто не могут не красть, и женщин они похищают точно так же, как и вещи.

Затем он начал рассыпаться в комплиментах Анакаоне, воздерживаясь при этом от упоминания ее физических достоинств, хотя в его памяти отпечаталась во всех подробностях грация этой обнаженной красавицы. Охеда восхищался ее изысканным вкусом, пристрастием к цветам и ароматам, печальным голосом, когда она напевала сочиненные ею песни-«аэритос», а также любовью ко всему необыкновенному, так что даже на белых воинов королева смотрела с восторгом, невзирая на то, что они поработили ее народ.

В этот день Охеда не разговаривал с Куэвасом, как обычно, с грустным видом о своей далёкой донье Изабелле и о планах жениться на ней по возвращении в Испанию. Он думал лишь об Анакаоне, даже мысленно уважительно называя ее Королевой.

В эту тихую, жаркую пору они, полусонные, лежали в своих гамаках, лениво перебрасываясь фразами.

– Королева индейцев прекрасна, – продолжал Охеда, уже прикрыв глаза. – И совсем не держит на меня зла за то, что я сделал с Каонабо… Мне надо бы нанести ей еще один визит, возможно прямо сегодня на закате… и тогда… тогда…

Куэвас заметил, что дон Алонсо уже спит, и тоже закрыл глаза, проваливаясь в темные и мягкие объятия сна.

Проснулся Фернандо внезапно, не в силах понять, спал ли он всего несколько минут или целый час. Прямоугольник солнечного света, падавший через дверь хижины, переместился по земле совсем немного.

В этот момент в дверь осторожно просунулась чья-то голова; мотнув головой и хитро подмигнув глазами, заглянувший пригласил его выйти. Куэвас узнал старуху-индианку, служившую им переводчицей.

Сам не понимая почему, осторожно, стараясь не шуметь, он вылез из гамака. Дон Алонсо все еще спал, и, чтобы не потревожить его сон, Фернандо на цыпочках подошел к выходу.

Юноша почувствовал дыхание индианки, когда та прерывистым шепотом сказала ему на ухо:

– Королева хочет тебя видеть… Я бросила камешек, чтобы разбудить тебя… Идем!

И Куэвас, так же машинально, как и вылез из гамака, вернулся внутрь хижины, взял меч со шлемом и двинулся вслед за старухой. Это было инстинктивной предосторожностью солдата в небезопасных краях. К тому же его врожденное уважение к иерархии побуждало его заботиться о подобающем внешнем виде. Хотя Анакаона была человеком низшей расы и не знала христианских обычаев, однако это не отменяло того, что она являлась правительницей.

Фернандо шел следом за старухой по извилистым тропинкам, служившим улицами этому поселению, где хижины и палисадники были разбросаны прихотью их строителей. Солнце стояло высоко, зной палил нещадно и лишь непрекращающееся жужжание насекомых нарушало эту сонную тишину. Куэвас порадовался, что снял с себя доспехи еще до обеда и оставил их в хижине вместе со щитом. Безлюдность, царившая в деревне в этот час, избавляла от мыслей об опасности.

Индианка провела его через проем в одном из частоколов, затем они пересекли другие, делившие территорию на отдельные дворы, и наконец попали в большую круглую хижину с конической крышей, похожую на походную палатку или шатер военного лагеря христиан.

Фернандо поморгал, чтобы его глаза привыкли к полумраку помещения. Он ощутил сильный аромат цветов, смешанный с запахом свежего от частых омовений женского тела, натертого бальзамами из диких трав.

Оглянувшись, он заметил, что старуха исчезла, затем различил неподалеку на полу какое-то светлое пятно. Когда его глаза уже привыкли к зеленоватому, просачивающемуся сквозь крону огромного дерева свету, который проникал в хижину через два отверстия в крыше, Куэвас разглядел женщину, которая возлежала среди душистых трав и подпирала голову ладонью.

Глаза королевы Анакаоны смотрели на него с той же выразительностью, как и несколько часов назад. Он собрался было что-то произнести, но передумал. Бесполезно. Старуха, которая могла бы послужить переводчицей, уже ушла. Несмотря на это, королева заговорила с ним, помогая себе выразительными жестами, которые использовали все индейцы высокого ранга, касики или жрецы, удивительно опытные в общении с помощью мимики.

Она жестом велела ему сесть рядом, и юноша, который уже снял шлем, приветствуя ее, спешно повиновался.

Что за намерения были у прекрасной Анакаоны? Сомневалась ли она в «маленьком белом вожде» и хотела использовать Куэваса в качестве посредника, чтобы договориться с адмиралом? Тогда почему она отослала старуху-переводчицу? Едва зародившиеся у Фернандо сомнения и предположения тут же испарились.

Он сидел на полу рядом с красавицей-индианкой. Она украсила себя новыми гирляндами из свежих цветов, однако внезапно юноша перестал ощущать цветочные ароматы. Остался лишь один запах, обволакивающий его до головокружения, похожего на опьянение…

Тело нежного цвета корицы, которое пахло, словно сад, казалось еще белее в обманчивом полумраке этого укромного таинственного места! Сквозь отверстия в крыше проникал дрожащий, зеленый, пронизывающей листву свет и лилось сладострастное воркование диких горлинок, нежившихся в кроне огромного дерева.

Фернандо показалось, что он видит совсем другую Анакаону. Глаза ее смотрели на него так же, как и утром, пристально и властно, с уверенностью женщины, которая знает, что она неотразима, но в то же время взгляд ее стал менее царственным, более нежным и покорным.

А еще – королева улыбалась. Ее пухлые губы цвета спелой вишни, обычно плотно сжатые в выражении надменной властности, сейчас были невинно приоткрыты, обнажая сияющий в темноте перламутровый блеск крепких ровных зубов, словно уста одной из тех лесных нимф из Харагуа, составлявших ее свиту.

В ее улыбке было заметно какое-то беспокойство, как будто она мысленно пытается вспомнить что-то, ускользающее из ее памяти. Вдруг ее лицо озарилось выражением детского триумфа. Она ухватила это ускользающее мимолетное воспоминание.

– Поцелуй… Поцелуй… – смеясь, повторяла она.

Это было слово, которому ее научила старая индианка, знающая привычки бледнолицых.

Как и всем ее соплеменникам, ей была неведома эта привычка присланных с неба людей – соединять свои губы в жесте, предваряющем самое главное наслаждение жизни.

Она смеялась над этими неизвестными ей ласками, запоминая обозначающее их слово. И она хотела сказать его этому юноше-турей, всего несколько часов назад появившемуся перед ней, словно небесное видение на фоне своих грубых, жутковатых товарищей.

– Поцелуй… Поцелуй…

Она воплотила слова в действие, и Фернандо почувствовал на своих губах чувственные и свежие губы Королевы Золотой Цветок.

К удивлению юноши, она почти впилась в его губы со звериной, но одновременно ароматной и нежной хищностью, присущей всему этому новому и загадочному миру. И как последний штрих к столь нереальной картине, тело Фернандо обвили ее руки, круглые, теплые, с атласной кожей, пахнущие жасмином – таких никогда не встречал мужчина его племени.

Руки королевы сжимали его в объятьях, чувственные глубины ее пухлого рта затягивали юношу с такими настойчивыми ласками, словно намеревались выпить всю кровь его губ.

Фернандо попытался отстраниться, почтительно и отчаянно одновременно, однако, отталкивая Анакаону, приподнявшуюся со своего ложа из цветущих трав, он почувствовал два полушария, прикосновение к которым вызвало в нем дрожь, пронзив все тело от головы до пят.

Татуировки, покрывавшие тело индейской красавицы, были неразличимы в полумраке хижины. Она вся казалась светлокожей, сейчас на ней не осталось даже того коротенького фартучка, в котором она показывалась на публике.

Бедный юноша в этот момент осознал все превосходство королевы перед женщинами Старого Света. От нее не исходило и следа тех далеких животных запахов, которые зачастую волнами растекались после того, как христианка взмахнет своими длинными юбками. Обнаженная королева трижды в день погружалась в прозрачные источники, так же как и девушки ее свиты. Облачение из одних лишь цветов, всегда свежих, в итоге придавало арамат ее коже, и тело казалось садом, сделанным из плоти.

В Куэвасе со всей агрессией страсти восстали восемнадцать юношеских лет. Он встал на дыбы, как подстегнутый кнутом дикий жеребец, разом забыв все на свете – и себя, и все, что его окружает. Желание Фернандо стало грубым и неукротимым. Он стиснул оказавшиеся в его руках тугие округлости, словно хотел выжать из них все соки, он почти кусал эти губы, пытавшиеся поглотить его своими ласками. Его страсть была подобна боевому гневу, с которым он обычно наносил яростные удары во время сражений. Фернандо боролся с обвивающимся вокруг него телом, пытаясь подчинить его себе, и потянулся освободиться от мешавшего сбоку на поясе меча.

Словно угадав его желание, Анакаона ослабила свои объятья, опутавшие юношу, и он, приподнявшись и не вдыхая уже такой близкий аромат плоти, внезапно забыл о красавице-королеве.

Вместо этого воображение нарисовало ему маленькую бедную хижину, залитую солнечным светом, свободно проникавшим сквозь проемы дверей и окон. Женщина, чуть пониже Анакаоны, не источающая цветочных ароматов, с нездоровой бледностью от скудного питания и следами прошлых болезней на лице, устремила свой блуждающий взгляд в бесконечность, словно только и могла, что мысленно следовать за отсутствующим мужем.

Ее грудь была обнажена и, уцепившись за набухший шар своими крошечными пальчиками, малыш сосал и причмокивал, а насытившись, проваливался в безмятежный сон, изредка прерывавшийся капризными всхлипываниями. Его Лусеро! Его Алонсико! Может, как раз в этот час его жена, трясясь от страха, молилась, думая о том, что он в смертельной опасности. А он…!

И Куэвас поступил с этой благоухающей ароматами красавицей почти так же, как обычно поступал с любым из тех краснокожих воинов, с которыми он сражался в многочисленных стычках. Резким толчком он отпихнул от себя это обнаженное тело, и Анакаона откатилась по цветочному ложу к стене. Подхватив с пола свой шлем, Фернандо заметался, на ощупь нашел дверь и выбежал из дома.

Почти полчаса юноша бродил по безлюдной деревне. Он не встретил никого, кто мог бы показать ему дорогу. Куэвас безуспешно блуждал, даже оказался за пределами поселения, вернулся назад по своим следам, снова потерял ориентацию, пока в конце концов не нашел ту хижину, что служила пристанищем для них с доном Алонсо.

Гамак капитана был пуст, Фернандо поискал Охеду поблизости – но тщетно. Возможно, то страстное желание, которое этим утром Анакаона вызвала у дона Алонсо, и было причиной его отсутствия. Бесстрашный идальго и в обычной жизни вел себя так же напористо, как в бою.

Остаток вечера Фернандо провел у дверей хижины, но так и не дождался своего капитана. Остальные его товарищи бродили по деревне в поисках женщин из свиты Анакаоны и, проходя мимо Фернандо, спрашивали об Охеде. Никто его не видел.

Вечерняя прохлада побудила юношу, все еще погруженного в свои мысли, выйти из дома. После нескольких часов размышлений он успокоился. Он гордился своей жертвой и той грубой решительностью, которая помогла ему не поддаться искушению.

Куэвас отправился к ближайшей реке, привлеченный веявшей от нее свежестью, но, уже почти дойдя до нее, повернул обратно в деревню. Медленно бредя через луг, он неожиданно увидел дона Алонсо и королеву Анакаону. Они целовались. Красавица-индианка повторяла с Охедой тот же способ обольщения, первые результаты которого Фернандо почувствовал на себе. За спиной у них, в некотором отдалении, с покровительственным выражением лица стояла старая индианка.

В хижину Охеда вернулся лишь с наступлением ночи. В свете факела, прикрученного к одному из столбов под навесом, Фернандо увидел его бледное, с темными кругами под глазами лицо, в чертах которого была заметна усталость.

Куэвас уже лежал в гамаке, а за его спиной, сложив руки на груди, дон Алонсо склонил голову перед маленькой иконой Пресвятой Богородицы, которая висела на центральном столбе, поддерживающем крышу хижины.

Со смиренным выражением на лице он тихо молился. Фернандо догадался, что капитан молит о прощении за все то, что совершил этим вечером: он просит прощения у Пресвятой Богородицы, своей защитницы, и просит прощения у любимой женщины, о которой забыл на какое-то время и которая ждет его по ту сторону Океана.

Его молитва была искренней. В этой душе жили одновременно и жестокое бесстрашие воина, и безгрешная доверчивость ребенка.

Куэвас был уверен, что Охеда овладел женой Каонабо как жестокий захватчик, не спрашивая ее согласия и застигнув врасплох, как какое-нибудь поселение, взятое штурмом. А жена индейского вождя, по-видимому, должна была с восторгом принять могущественного и непобедимого воина и утолить свое женское любопытство, узнав, какими могут быть ласки сынов неба.

А теперь идальго, ведомый своим жертвенным фанатизмом, просил прощения у Пресвятой Богородицы и дамы своего сердца за столь чудовищную неверность. А усталость после утоления страсти еще больше усиливала раскаяние.

В конце концов религиозная душа Охеды нашла оправдание его греху даже раньше, чем он лег спать. Ведь Анакаона не была созданием божиим. Она не была крещеной. Пресвятая Дева и донья Изабелла простят его. Все это он совершил с существом неразумным и не знающим божественных истин, а потому его вина была не так уж и велика.

V

Где говорится об открытии копей царя Соломона, возвращении Рыцаря Пресвятой Богородицы в Испанию и о том, как он рыдал, слушая рассказ церковного дьячка

Очень вовремя прибыли из Испании и встали на якорь у Ла-Изабеллы четыре корабля. Несмотря на то что в колонию время от времени привозили новые запасы продовольствия, в ней опять свирепствовал голод, который приводил к многочисленным жертвам.

Вынужденные работать на чужаков, индейцы внутренних областей острова совершали самые отчаянные поступки. Слабые и непривычные от природы к любым длительным тяжелым работам, они считали жутким рабством то, что им приходится работать по нескольку дней каждые три месяца, чтобы заплатить дань этому Гуамикина из города у моря. Увидев, как радуются сыны неба, когда получают в подарок золотой песок, индейцы с удовольствием искали его для бледнолицых, однако, как только поиски превратились в обязанность, это стало для них невыносимым.

Умеренные в еде, привычные добывать ее легко и не затрачивать много времени на обработку земли, в своих печальных песнях они начали жаловаться на то, что вынуждены теперь работать постоянно ради регулярного урожая, который требовали с них новые хозяева. Многие индейцы интересовались у испанцев, когда же те собираются вернуться в свой Турей, и каждый день надеялись увидеть, как этот плавучий лес мачт, который привез их сюда, развернув свою белую листву, увезет чужаков обратно и навсегда. Однако, вопреки их надеждам, все новые и новые плавучие леса прибывали на остров, привозя еще больше сынов Турея; в подтверждение того, что они здесь надолго и, полагая, что деревянные хижины недостаточно прочны, бледнолицые принялись таскать с гор камни и строить массивные пещеры, которые почему-то считали домами, а также возводить многочисленные форты в глубине острова.

Осознав, что белые никогда не вернутся в свой Турей добровольно, индейцы решили изгнать их с помощью голода. Опустошив поля, они подожгли собранный урожай и бежали из плодородных долин, укрывшись в горах, чтобы у белых не стало кукурузы и других плодов этой земли, выбранной ими для жизни.

В Ла-Изабелле и в фортах снова начался голод, но, несмотря ни на что, европейцы продолжали держаться благодаря жесткому сокращению рациона, а также за счет той провизии, что время от времени привозили испанские корабли.

Штурман Хуан де ла Коса, тонкий знаток людей и их нравов, покачал головой и так высказался об этом бессмысленно героическом решении индейцев:

– Они не знают, – произнес он, – главного качества испанцев: чем больше они хотят есть, тем более упертыми становятся, а чем более стойко они переносят свои страдания, тем сильнее они заставляют страдать других.

Наиболее катастрофические последствия этого решения испытали на себе сами индейцы. Стараясь не попасться солдатам гарнизона, которые охотились на них, чтобы заставить работать на полях, краснокожие скрывались в самых бесплодных и пустынных частях острова, где в обычное время пищи хватало лишь небольшим кучкам бродяг. Толпы беженцев умирали от истощения в этой изоляции. Тропические болезни, усиленные недоеданием, наносили им еще больший ущерб, и, в конечном итоге, выжившие вернулись в долину, чтобы ловить рыбу в своих реках, охотиться в своих лесах и возделывать свою землю, покорно приняв новое закабаление.

В результате жестоких испытаний индейцы были так научены опытом этого мятежа, что теперь любой христианин мог даже в одиночку совершенно безопасно перемещаться по острову из одного места в другое, используя спины краснокожих, чтобы не утомиться.

В разгар бедствия, вызванного бегством индейцев, в Ла-Изабеллу и пришли четыре каравеллы, встреченные с восторгом оголодавшими испанцами. Однако флотилия доставила нечто большее, чем просто провизию.

В качестве королевского посланника на ней прибыл бывший королевский конюший Хуан Агуадо, чтобы на месте проверить достоверность жалоб, представленных ко двору падре Бойлем, командующим войсками Маргаритом и другими сбежавшими колонистами.

В Ла-Изабелле оставалось немало людей, согласных с беглецами и жаловавшихся на безграничную власть Колумба, тяжелый характер его брата дона Бартоломео и безудержное рвение невежественного дона Диего в стремлении возвысить их семью. Они протестовали против несправедливого распределения продуктов, которое семейство Колумба проводило каждые полмесяца, отдавая предпочтение тем, кто являлся их безропотными сторонниками, и наказывали сокращением нормы или полным отказом в выдаче продуктов тех, кто позволял себе критиковать действия губернатора.

– Короли, – возмущались недовольные колонисты, – присылают провизию из Испании для всех нас. Все это оплачивают Их Высочества, заботясь о нашем здоровье, и Колумб не имеет права заставлять нас медленно умирать от голода, распределяя то, что ему не принадлежит.

Адмирал, который в этот момент находился в глубине острова, не торопился вернуться в Ла-Изабеллу. С одной стороны, он стремился поговорить с Агуадо, но в то же время и опасался встречи с ним. Прибытие королевского посланника воодушевило всех недовольных жителей колонии.

Агуадо прибыл с поручением лишь составить отчет, но враждебная атмосфера вокруг личности Колумба вынудила его превысить свои полномочия и учинить расследование. Кроме всего прочего, вожди индейцев, собравшись вместе в доме брата Каонабо, направили оттуда жалобу на Колумба, поставив ему в вину многочисленные ошибки как его самого, так и его подчиненных.

Когда Агуадо уже начал поговаривать о возвращении в Испанию, а его корабли были готовы поднять якоря, на Гаити обрушился обычный для тропиков циклон, разрушивший значительную часть острова. Индейцы говорили, что никогда не видели ничего подобного. Ураган с корнем вырывал целые леса. Туземцы, увидев, как в мгновение ока исчезают их хижины, ринулись искать убежища в пещерах. Из тех кораблей, что стояли на якоре у Ла-Изабеллы, три пошли ко дну вместе с их экипажами. Остальные были разбиты и унесены волнами, проникавшими далеко в глубь острова.

Этот жуткий шторм напугал как индейцев, так и белых. Некоторые из индейцев верили в то, что ураган был послан их собственными богами или духами-защитниками, дабы дать понять сынам неба, что они должны уйти. Другие думали, что это бледнолицые приказали земле, воде и воздуху всколыхнуться, нанося такие ужасные разрушения, чтобы нарушить безмятежную жизнь острова и уничтожить его прежних обитателей.

Единственной каравеллой, которая удержалась на плаву, была «Санта Клара», в первом плавании звавшаяся «Ниньей»: маленькое суденышко с нелегкой судьбой, которому еще предстоит осуществить немало путешествий в новых землях, когда остальные, новые и более мощные корабли, потерпят крушение; закончит она свою жизнь лишь спустя много лет, в одном из океанских странствий, будучи совершенно ветхой и пропуская воду сквозь все бесчисленные заплаты корпуса.

Адмирал распорядился устранить все неисправности на «Нинье», а также из обломков разрушенных кораблей построить еще одну каравеллу, которой дал имя «Санта Крус». Он хотел вернуться в Испанию вместе с Агуадо, опасаясь содержания его отчета, который будет представлен двору. Необходимо было защищаться, используя все свое воображение и красноречие, рассказывая в очередной раз о близости земель Великого Хана, которые им так и не удалось пока увидеть, но которые, без сомнения, были уже близко. Самой большой проблемой было то, что Колумб не мог привезти никаких доказательств азиатского богатства кроме нескольких золотых украшений, полученных у касиков, бесчисленных чешуек, которыми покрывали рыбьи кости, и тонких золотых пластинок, которые индейцы носили в носу и ушах.

Однако пока шло восстановление двух кораблей, к счастью для адмирала были обнаружены самые богатые рудники на Эспаньоле.

Фернандо Куэвас знал историю этого открытия, не менее увлекательную, чем любой придуманный роман. У Фернандо был близкий друг, молодой арагонец по имени Мигель Диас, с которым они вместе служили на карраке под командованием дона Алонсо де Охеды. Он был одним из пехотинцев, сражавшихся под командованием Бартоломео Колумба. Арагонец любил поучаствовать в спорах и потасовках, а потому Куэвас стал избегать частого общения с ним и, как человек женатый, предпочитал спокойную жизнь. Однажды вечером Мигель Диас подрался с группой испанцев, тяжело ранив одного из них, и вместе с пятерыми своими друзьями, также причастными к этому, сбежал из Ла-Изабеллы. Они бродили по острову, пока не наткнулись на одну индейскую деревушку на южном побережье, неподалеку от устья реки Озама, в том месте, где впоследствии вырастет город Санто-Доминго.

Правила этими землями предводительница, которая спустя некоторое время влюбилась в Диаса и пригласила его открыто жить с ней, разделив с ним свою власть над племенем. Однако вскоре молодой арагонец затосковал по родному языку и своим соотечественникам, а потому, с одной стороны, мечтал вернуться в колонию, но с другой – опасался наказания, которому его подвергнут за совершенное преступление. Чтобы воспрепятствовать его уходу и пробудить интерес испанца к южной части острова, влюбленная индианка рассказала Диасу о богатых шахтах, расположенных неподалеку.

После того как юноша убедился в существовании золота и оценил плодородие этих земель, красоту реки и безопасность естественной гавани в ее устье, он вернулся в Ла-Изабеллу, расположенную в пятидесяти лигах оттуда. В поселении он узнал, что его противник оправился от ран, и, воодушевленный этим, предстал перед Колумбом с рассказом о своих открытиях.

Все это адмирал воспринял как волю провидения, позволяющего ему оправдаться по возвращении в Испанию. Отряд испанцев с Бартоломео Колумбом во главе и с Диасом в качестве проводника пересек остров в поисках той маленькой территории, которой правила страстная предводительница. Они нашли гораздо больше золота, чем в любой другой части Гаити, включая знаменитую провинцию Сибао. Все ручьи и речушки были полны золотого песка. По пути испанцы осмотрели разрытые галереи и истолковали это как признак того, что шахты разрабатывались и раньше. Кроме того, климат этой местности был более благоприятным для основания города, чем постоянная влажность Ла-Изабеллы, провоцирующая лихорадку.

Мигель Диас был прощен и стал любимцем Колумбов. По прошествии некоторого времени Куэвас будет знать его как коменданта крепости Санто-Доминго, когда дон Бартоломео Колумб построит этот город; Диас женится на своей индейской предводительнице, окрещенной под именем Каталина, и они нарожают кучу детей.

Как только Колумб услышал рассказ своего брата и понял, что в рудниках полно древних разработок, его бредовые географические идеи снова воскресли, обретя новую точку опоры. Стало быть, он вовсе не ошибался, утверждая, что этот остров, названный им Эспаньола, на самом деле был древним Офиром[11].

– Брат, – говорил Колумб, – я уверен, что мы обнаружили копи, где добывали золото для царя Соломона, чтобы построить Иерусалимский Храм. Его корабли проходили через Персидский залив мимо Тапробаны[12] и достигали этого острова, находящегося прямо напротив Азии, то есть мыса, который местные называют Куба.

Поскольку обе каравеллы уже были готовы к отплытию, Колумб поспешил погрузиться на корабль. Адмирал старался не пересекаться с Хуаном де Агуадо, который вел себя надменно по отношению к нему. Отправились они в путь на разных кораблях. Кроме того, Колумб должен был вывезти всех недовольных колонистов, изъявивших желание уехать.

В Ла-Изабелле останется лишь пятьсот белых людей. Двести двадцать вернутся в Испанию. Остальные, несколько сот человек, погибнут в течение нескольких месяцев.

Адмирал передал бразды правления островом дону Бартоломео, пожаловав ему титул «аделантадо»[13], и наказал, что в случае его смерти наследником титула должен стать другой его брат – дон Диего.

Охеда, разочарованный, как и все остальные, и потерявший веру в адмирала, также возвращался в Испанию.

– Там, где есть Колумбы, – говорил он, – все принадлежит им, а остальным не достается ничего. Они считают оскорбительным для себя иметь друзей и признают только слуг. Если я и вернусь в эти азиатские земли, то только сам по себе.

Куэвас и Лусеро не захотели последовать за ним. Что им делать в Старом Свете? Большинство их друзей грузились на корабли в стремлении убежать от надвигающегося голода и болезней. Они видели в образе далёкой родины изобилие и счастье, каким бы жалким ни было их существование там, в то время как эти двое, посреди всеобщей нужды, всегда были и будут на привилегированном положении в колонии.

Как это было и во время первого плавания, они находились на особом положении по отношению к остальным. Адмирал не забывал своего бывшего пажа Лусеро и ее романтическую историю, и остальные Колумбы помогали этим двоим, оказывая покровительство их семье. Ко всему прочему Куэвас был впечатлен удачей своего друга Диаса. Фернандо и прибыл на эти азиатские острова в поисках подобного успеха. И почему ему должно сопутствовать меньше удачи, чем его товарищу?

– Я бы с радостью последовал за Вашей милостью, дон Алонсо, – сказал он своему капитану, – но у меня жена и ребенок, и я думаю, мне лучше остаться; особенно сейчас, когда обнаружены копи царя Соломона. К тому же, я надеюсь, что скоро снова увижу вас здесь.

Охеда кивнул. Он никогда и не думал отказываться от своих планов в землях Великого Хана. Однако если он вернется – то только сам по себе, с отрядом своих людей, чтобы никто не руководил им, поскольку Охеда чувствовал себя более достойным для командования, чем аделантадо дон Бартоломео, который относился ко всем как к своим подчиненным.