Конкистадор

Однажды Куэвас, стоя у дверей своего жилища, заметил Охеду, с загадочным видом что-то говорившего Хуану де ла Коса, с которым они стали большими друзьями. Неразговорчивый и спокойный моряк, неторопливый в своих действиях, с почти отеческой нежностью полюбил этого отчаянного храбреца, для которого не существовало слова «невозможно» и совершенно отсутствовал страх смерти.

Слушая отважного идальго, штурман не смог удержаться от нескольких удивленных восклицаний, несмотря на всю свою сдержанность. Затем дон Алонсо обратился к Куэвасу:

– Готовь коня и оружие. Завтра небольшим отрядом нанесем визит Каонабо.

И поскольку Фернандо был его доверенным другом, Охеда изложил ему свой замысел. Только что он пообещал адмиралу привезти «властелина дома из золота» живым или мертвым. Дон Алонсо пока еще не знал, как это сделать, но, как и всегда, призвал на помощь Пресвятую Богородицу, заступничество которой в последний момент поможет уладить это рискованное предприятие.

– Для начала надо поехать в земли Каонабо и разыскать его там. А потом Пресвятая Дева подскажет.

На следующий день кавалькада всадников направилась к центру острова. Десять человек, молодых и сильных, в доспехах и шлемах, вооруженных копьями.

Охеда не забыл прикрепить к луке седла иконку Пресвятой Богородицы, надеясь на нее даже больше, чем на силу своего оружия. Она наделит его или мужеством, или хитростью – в зависимости от обстоятельств. Отряд проехал шестьдесят лиг, продираясь сквозь лесные чащи, заросшие лианами, и наконец добрался до большого скопления хижин, где обитал Каонабо.

Грозный вождь племени не препятствовал им, полагая, что столь малочисленный отряд не мог пожаловать к нему с воинственными намерениями. В последний момент, перед тем как предстать перед касиком, Рыцарь Пресвятой Богородицы прикрепил к своему шлему яркий плюмаж, а поверх доспехов надел расшитую золотом тунику.

Следуя за Куэвасом и двумя другими воинами, он направился к пальме, в тени которой восседал индейский вождь, обратившись к нему с глубоким почтением, словно разговаривал с каким-нибудь европейским монархом. С помощью одного из индейцев, общавшегося с гарнизоном форта Святого Фомы и потому знавшего несколько испанских слов, а также используя те фразы на местном языке, которые он выучил сам, Охеда сказал Каонабо, что прибыл с дружественным посольством от адмирала, испанского Гуамикина, то есть командующего всеми белыми людьми, и привез ему невероятной ценности подарок.

Во время разговора Куэвас разглядывал знаменитого касика, который восседал на некоем подобии трона, выдолбленном из ствола дерева. Вождь был гигантского роста и могучего телосложения. Его грудь, руки и ноги были разукрашены цветными рисунками; длинные волосы стянуты на затылке в конский хвост, а на широкой и мощной груди висело ожерелье из зубов и разноцветных камней. Хитро щурясь своими раскосыми глазами, Каонабо по обычаю делал вид, что не видит посланника. Но внезапно, забыв все свое притворство, он остановил взгляд на Охеде и начал рассматривать его с нескрываемым интересом.

Вождь сталкивался с ним в сражениях в окрестностях форта Святого Фомы и восхищался его военными подвигами. Он поражался умению и ловкости этого воина, качествами, особо ценимыми среди индейцев, и полагал, что бледнолицего оберегают таинственные и могущественные боги.

Касик с грубоватостью воина, на свой манер выказывая учтивость, ответил, что Охеде и его людям окажут сердечное гостеприимство, и они могут жить спокойно, пока остаются во владениях Каонабо. Их разместили в одной из больших хижин, окружавших луг.

Из своего незамысловатого жилища Куэвас и дон Алонсо наблюдали за приходом и уходом краснокожих, составлявших ближайшее окружение Каонабо. Трое из них были братьями касика, такими же сильными и крепкими воинами, как и он сам. Кроме того, между грубыми хижинами, занимаемыми касиком и его свитой, сновало множество женщин. Жены отличались от наложниц ожерельями и украшениями, а также рисунками на округлостях своих тел. Некоторые, выглядевшие старше и скромнее, носили воду и дрова, разжигали огонь, готовили еду.

– А где прекрасная Анакаона? – спросил дон Алонсо.

И его, и Фернандо интересовала главная жена Каонабо, знаменитая на весь остров своей красотой, изысканностью и элегантностью своих вкусов, к тому же обладавшая врожденным талантом к сочинению музыки и стихов. Ее очарование, казалось, лишь усиливалось контрастом с самым диким воином в стране, женой которого она была. Но и в этот, и во все последующие дни христиане так и не увидели лица той, которую они между собой называли «королевой индейцев», и потому предположили, что она, возможно, находится во владениях своего брата, касика Бехечио.

На следующее утро, отдохнув от трехдневного путешествия, Охеда опять заговорил со своим противником, который так им восхищался, и приложил все усилия, чтобы убедить касика совершить с ними путешествие в город Ла-Изабелла.

– Скажи Каонабо, – приказал он индейцу, который служил ему переводчиком, – что в его интересах стать другом испанцев. Скажи ему также, что если он приедет со мной, наш Гуамикина подарит ему церковный колокол Ла-Изабеллы. Я обещаю, что именно так и будет.

Охеда знал, какой невероятный восторг испытывают местные по отношению к колоколу. Индейцы совершали многодневные переходы даже из самых отдаленных уголков острова только для того, чтобы, спрятавшись в лесу, услышать громовые раскаты и перезвон металлической чаши. А поскольку они видели, как затем бледнолицые направляются в церковь, то были уверены, что колокол – говорящий, и все испанцы подчиняются его словам.

Всему тому, что, по их мнению, имело небесное происхождение, индейцы давали имя турей и, считая колокол чем-то сверхъестественным, его называли так же, впрочем, как и белых людей.

– Турей, колокол, – сказал Охеда Каонабо, подкрепляя свои слова выразительными жестами и обаятельной улыбкой. – Если поедешь со мной, то наш Гуамикина тебе его непременно отдаст.

Жадность и радость сверкнули в глазах кариба. Множество раз во время своих тайных набегов он слышал в окрестностях города белых перезвон колокола и надеялся увидеть его, но ни разу этого сделать не удалось. Когда он понял, что этот маленький непобедимый герой обещает в качестве символа примирения подарить ему колокол, он с ликованием принял предложение. Толмач, переводя ответ Каонабо, выказывал не меньше радости, хотя и пытался скрыть это от Охеды.

– «Властелин дома из золота» говорит, что завтра на восходе солнца отправится вместе с вами в ваш город на побережье, чтобы нанести визит твоему Гуамикина.

С наступлением следующего дня Охеда и его девять товарищей оседлали своих коней, чтобы сопровождать кортеж касика. Чуть погодя они с удивлением увидели, что напротив образуется целая толпа в несколько тысяч мужчин, снаряженных как для военного похода: все с луками, стрелами и деревянными дубинами.

Охеда обеспокоенно спросил через переводчика, зачем Каонабо ведет с собой столь большое войско для простого дружественного визита, на что касик с определенным налетом высокомерия ответил, а переводчик повторил его слова:

– Каонабо говорит, что такой великий правитель, как он, не может ехать без своей небольшой свиты.

Дон Алонсо, скрывая свою тревогу, прошептал Фернандо, который был рядом:

– Хитрость – главное оружие этих людей. Кто знает, не смеется ли он над нами и не сопровождает ли нас лишь для того, чтобы ловко захватить Ла-Изабеллу, адмирала и всех нас?

Но он уже не мог пойти на попятную, отказавшись от своего обещания. Нужно было продолжать путешествие. Часть краснокожих воинов уже выдвинулась вперед в авангарде войска Каонабо. Осторожный касик знаками показал железным кентаврам отправляться следом, явно опасаясь, что испанцы могут атаковать со спины его самого и основные силы его войска.

– Ну, поехали, – тихо произнес дон Алонсо, – да не оставит нас Пресвятая Богородица. Пусть до заката она подскажет мне, что делать.

Всю дорогу они двигались неспешной рысью, чтобы попасть в ногу с тысячами пеших воинов, а идальго продолжал шепотом высказывать свои сомнения и тревоги. Он даже развернулся в седле, чтобы ехавший за ним Куэвас мог лучше слышать его.

– Ну да, я доставлю Каонабо к адмиралу… но со всем его войском. Вместо того чтобы устранить опасность, я сделаю ее еще больше. До этого он сидел себе в центре острова, а теперь я веду его прямо в город… Дон Христофор стремился захватить этого человека, но не хотел прибегать к открытой войне… Что же мне делать, Пресвятая Дева? Как мне обхитрить этого индейца?

На ночевку они встали лагерем неподалеку от большой реки, пересекающей Королевскую долину; на следующее утро, перед тем как снова двинуться в путь, Охеда пошел повидаться с Каонабо и принес ему комплект стальных наручников, отшлифованных так тщательно, что они казались сделанными из серебра.

– Они – турей, – сказал он, – турей, дар неба под названием Бискайя[10].

Куэвасу, привычно следовавшему за ним, пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать улыбку, когда он услышал, как идальго в столь критический момент позволил себе шутку, намекавшую на железо Бискайи, из которого были сделаны наручники.

Затем через переводчика дон Алонсо объяснил касику, что такие браслеты из сверкающего металла монархи Европы используют в грандиозных церемониях, и потому он привез их в дар столь могущественному вождю. Эти дары неба – украшения такой важности, что короли никогда не надевают их, не очистившись перед этим; и Охеда предложил Каонабо пойти искупаться в реке, а, уже выйдя из воды, нарядиться в них, и добавил, что потом он позволит касику проехать на его скакуне вместе с ним. И тогда вождь мог бы предстать перед своими подданными со всей помпезностью короля Испании, вызывая у них удивление и восхищение.

Вождь дикарей был впечатлен блеском украшений. К тому же его переполняли отвага и гордость от того, что он сможет ехать верхом на одном из тех животных, которых так боялись и уважали соплеменники и на которое до сей поры не взбирался ни один индеец. Позабыв об осторожности, он направился вместе с Охедой и его девятью всадниками к берегу реки, захватив с собой лишь несколько самых доверенных людей из свиты. Ведь горстка чужеземцев, окруженная целым войском индейцев, не вызывала ни малейшего страха.

Куэвас, с которым Охеда обговорил все детали еще до рассвета, дрожа от волнения, наблюдал за этой авантюрой, придуманной отчаянным идальго. Ему не верилось, что такая дерзость может увенчаться успехом. Наверняка не пройдет и часа, как он, дон Алонсо и остальные испанцы будут разорваны на куски толпой краснокожих.

Касик вышел из реки, и спешившийся Куэвас помог ему сесть верхом на боевого скакуна за спиной дона Алонсо.

– А теперь – наручники, – коротко приказал Охеда.

И Фернандо застегнул два блестящих стальных кольца на могучих запястьях индейца, который как честь воспринял тяжесть металла, сковавшего его руки.

Затем Охеда галопом проскакал сквозь толпу краснокожих, которые с восхищением наблюдали за своим вождем в сверкающих королевских украшениях верхом на одном из этих жутких существ. Куэвас вскочил в седло и вместе с остальными восемью всадниками образовал своеобразный эскорт для Каонабо, важного и напыщенного от такой чести, и они стремительно понеслись вслед за боевым скакуном дона Алонсо.

Индейцы вопили от восхищения, завидев своего вождя, но при этом, напуганные этими скачками, пятились, избегая столкновения с лошадьми. Словно в какой-то странной игре, конный отряд продолжал скакать по кругу, с каждым разом все более широкому, а несколько тысяч краснокожих воинов зачарованно наблюдали за их движением.

Во время одного из этих маневров они въехали в ближайший лес, и как только скрылись среди деревьев, дон Алонсо крикнул:

– Все ко мне! Фернандильо, веревки!

В то время как часть всадников нацелила на изумленного Каонабо острия копий и мечей, демонстрируя готовность убить его, если он окажет сопротивление, Куэвас, как самый легкий из них, соскочил с седла, держа в руках веревки, которые ему еще утром передал дон Алонсо. Грозный индеец не мог даже пошевелить скованными руками, и Куэвас быстро связал его ноги под животом у лошади, а еще одной петлей вокруг пояса крепко притянул его к корпусу Охеды.

Тот сразу же пришпорил своего скакуна; остальные последовали его примеру, а Фернандо, неожиданно обнаружив, что остался один, поспешил вскочить в седло и помчался вслед за ними по лесной тропе.

Куэвас был ошеломлен легкостью, с которой удался этот отчаянный план его командира. Однако им еще нужно было проделать путь длиною в шестьдесят лиг, преодолевая немало преград: дорога пролегала то по пустынным местам, то по густонаселенным долинам, через большие поселения индейцев. Сбежать Каонабо не мог, его ошеломленное войско, оставшееся где-то за спиной, тоже не имело возможности настичь их, но им предстояло пересечь земли, на которых их могли атаковать другие касики.

Впоследствии Куэвас всегда вспоминал возвращение в Ла-Изабеллу как одно из самых невероятных приключений в своей жизни: это был длинный и тяжелый поход, в котором в течение недели они были вынуждены страдать от голода, усталости и отсутствия сна, переходить вброд бесчисленное количество рек, избегать проторенных троп, чтобы не попасть в какое-нибудь индейское поселение, а если не удавалось, то нестись через деревни галопом с копьями наперевес; но они все-таки старались большую часть пути пробираться сквозь джунгли или среди скал, чтобы не обнаружить себя.

Наконец отважный идальго триумфально въехал в Ла-Изабеллу, а к его спине, словно они были братья-близнецы с одним телом на двоих, был крепко привязан грозный вождь карибов. Колумб был поражен подвигом рыцаря Пресвятой Богородицы и с неподдельным интересом разглядывал врага, который сохранял спокойствие и невозмутимость, словно его совершенно не впечатляли никакие перипетии его жизни, ни хорошие, ни плохие.

Вождь карибов держался с адмиралом высокомерно, не проявляя и признаков покорности, а на все угрозы расправы за убийства испанцев в форте Ла-Навидад отвечал презрительным молчанием. А когда заговорил, то принялся похваляться тем, что разрушил этот форт и истребил его гарнизон, уверяя, что в итоге сделал бы то же самое и с Ла-Изабеллой, если бы «маленький белый вождь» его так не одурачил.

Но по отношению к Охеде Каонабо не проявлял ни малейшей злобы за ловушку, которую тот расставил, чтобы захватить его. Те изобретательность и отвага, с которыми все это было проделано, казалось, лишь усиливали его восхищение, поскольку использование хорошо подготовленных засад было основным способом ведения войны на острове. Человек, который всего лишь с девятью товарищами смог на глазах у целого войска захватить их вождя и вывезти его закованным в цепи, несомненно, был героем.

Опасаясь, что важный пленник может сбежать, адмирал поместил его в одной из комнат своего собственного дома, сковав руки индейца все теми же блестящими кандалами, которые сослужили такую хорошую службу в этой западне. Дом был не слишком просторным, поэтому каждый, кто наносил визит адмиралу, через дверь замечал вынужденного находиться у всех на виду пленного касика. Куэвас получил задание не отлучаться от пленника на протяжении всего дня. Благодаря знанию большого количества индейских слов, которое неуклонно росло, он мог послужить и толмачом в отсутствие переводчика Диего Колумба. Пока Фернандо находился в карауле, его посещали колонисты, не занятые на срочных работах, которым хотелось непосредственно из первых уст услышать подробности захвата касика, в то время как закованный в наручники краснокожий герой продолжал хранить презрительное молчание, сидя на деревянном чурбане, служившем ему скамейкой.

Иногда мимо комнаты, где сидел Каонабо, проходил адмирал. Тогда все испанцы приподнимались в знак почтения, поскольку дон Христофор имел немало званий и титулов, требовавших соблюдения определенных церемоний. При его появлении каждый должен был встать и снять шляпу, что они и делали.

Каонабо же при виде адмирала оставался неподвижным, а если и поднимал на него взор, в глазах его сквозило презрение.

Однажды с визитом к Колумбу пришел Охеда. Фернандо, продолжая разговор с другими испанцами, даже и не сразу признал его, поскольку дон Алонсо был довольно субтилен, и к тому же одет по-простому, без оружия и каких-либо украшений; вдруг внимание юноши привлекло то, что Каонабо встал, на свой манер выражая почтение, и улыбнулся вновь вошедшему.

– На самом деле, наш Гуамикина – адмирал, – заметил Куэвас, – и он – главный вождь среди нас, а дон Алонсо обязан подчиняться ему.

Тогда молчавший Каонабо соизволил заговорить и сделал это с таким выражением героического пафоса, что в итоге каждый смог понять его слова и без переводчика.

Сам адмирал никогда бы не осмелился пойти на земли касика, чтобы захватить его. Только отвага Маленького Гуамикина, стоящего сейчас перед ним, которым он так восхищается, привела к тому, что Каонабо схвачен.

И значит, такого приветствия заслуживает Охеда, а вовсе не Колумб.

IV

Где говорится о том, что делали Куэвас и дон Алонсо во время своего визита к прекрасной королеве Золотой Цветок

Пленение Каонабо вызвало всеобщую неприязнь к испанцам на всем острове.

Один из братьев касика по имени Маникаотекс, не менее отважный в бою, чем сам Каонабо, договорился с остальными касиками Гаити организовать общее нападение на белых. А прекрасная Анакаона (чье имя на языке этих мест означало Золотой Цветок), жена схваченного касика, уговорила своего брата Бехечио, властелина богатейших и самых густонаселенных на острове земель Харагуа, тоже присоединиться к этой коалиции. Единственным, кто продолжал поддерживать дружеские отношения с испанцами, был хитрый и трусливый Гуанакари: он информировал Колумба о замыслах остальных касиков и предлагал себя в качестве союзника, хотя его поддержка в случае войны вряд ли имела бы большое значение.

Во время болезни адмирала защита Ла-Изабеллы и форта Святого Фомы была поручена дону Алонсо, поскольку он лучше, чем брат Колумба дон Бартоломео, был знаком с особенностями этой местности и характером противника.

Незадолго до этого из Испании прибыли четыре корабля с провизией и спустя некоторое время отплыли обратно, груженные рабами-индейцами, отправленными адмиралом для продажи на невольничьем рынке Севильи. Свежие припасы помогли поправить здоровье многим заболевшим и приободрили всех жителей поселения. Колумб тоже почувствовал себя окрепшим, и поскольку продолжали поступать сообщения о том, что альянс касиков для штурма Ла-Изабеллы собирает огромное войско в Королевской долине, всего в двух днях пути от города, он решил, не дожидаясь этого, организовать наступление и сразиться с врагами на их собственных землях.

Адмирал мог собрать лишь около двух сотен пехотинцев, а в авангарде выставить отряд из двадцати всадников под командованием Охеды. Все их огнестрельное оружие состояло из мортир – своего рода ручных пушек, которые опирались на железную рогатину и были установлены на колеса. Кроме того, испанцы имели преимущество за счет щитов и доспехов, что хоть как-то компенсировало их малочисленность; однако было понятно: учитывая количественное превосходство индейцев, победа легко не достанется, особенно в том случае, если противник будет сражаться с отвагой и упорством Каонабо.

Колумб решил применить еще одно новое оружие, иногда используемое в Европе. Христиане привезли с собой свору собак, обученных для войны: свирепых мастифов, которых обычно в горах Андалусии держат пастухи; эти псы наводили страх на индейцев не меньше, чем лошади. На их острове, впрочем, как и на Кубе, жили только маленькие безобидные собачки, отличавшиеся тем, что не умели лаять; впоследствии их число станет стремительно сокращаться, вплоть до полного исчезновения, поскольку постоянно голодавшие испанцы в итоге съедят всех этих собачек, считая их мясо изысканным деликатесом. Испанские бойцовые псы яростно атаковали индейцев, чьи тела не были никак защищены от собачьих клыков. Обнаружив голого человека, мастифы бросались на него, сбивали с ног и затем разрывали на куски.

Небольшое войско Колумба вышло из Ла-Изабеллы в марте 1495 года и медленно двинулось в глубь острова, преодолевая не более десяти лиг в день, поскольку рельеф местности не способствовал скорости. Они вновь поднялись на плато через Проход Идальго и снова увидели под собой луга Королевской долины. Но в этот раз индейские деревушки были больше похожи на военный лагерь, и на звук охотничьего рога и больших раковин собирались толпы обнаженных мужчин, прибывающих со всех уголков острова.

Буйное воображение некоторых испанцев еще больше преумножало численность противника.

– Многие из наших уверяют, что индейцев больше ста тысяч, – сказал Куэвас, который скакал рядом с доном Алонсо в авангарде маленького испанского войска.

Воинственный идальго пожал плечами.

– Да даже если больше миллиона, какая разница…

Эти нагие толпы, с дикими воплями метающие стрелы и дротики, которые всегда храбро начинают, но при первом же ответном ударе христиан бросают свое оружие и испуганно прячутся, уже не казались опасными Охеде.

Сосчитать количество индейцев было невозможно. Они появлялись отовсюду, с гиканьем метали свое оружие, а затем опять растворялись в ближайших зарослях. Казалось, краснокожих воодушевляла несметная численность их войска. Они верили в то, что пришло время, объединившись, истребить белых, полагая, что после этого чужаки к ним больше не прибудут.

В свою очередь, индейцы тоже были не способны сосчитать количество захватчиков. Их арифметика заканчивалась на цифре 10, а дальше они начинали складывать в отдельную кучку по одному кукурузному зернышку за каждого воина и оценивали численность войска по размеру этой горстки семян.

Многочисленные разведчики следовали за отрядом Колумба, скрываясь в зарослях или перебегая от скалы к скале, а когда возвращались в расположение войска брата Каонабо и его союзников, то численность врагов демонстрировали лишь небольшой кучкой кукурузных зерен. У индейских вождей эта горсть вызывала лишь улыбку, ведь они не могли оценить истинную отвагу бледнолицых, готовых сражаться таким немногочисленным составом с несметным множеством врагов.

Колумб атаковал индейцев неподалеку от того места, где позднее вырастет город Сантьяго-де-лос-Кабальерос. Пехота под командованием дона Бартоломео Колумба, стараясь держаться под прикрытием леса, двинулась вперед в нескольких направлениях под грохот барабанов и труб и начала палить из огнестрельных орудий. Громы и молнии, сеявшие смерть, привели в замешательство толпу краснокожих. Тут же всадники Алонсо де Охеды, несясь галопом во весь опор с копьями наперевес, врезались в толпу воинов, которые бросились врассыпную, чтобы спрятаться.

Рядом бежали и собаки, они валили индейцев на землю, вгрызаясь им в горло, и рвали в клочья. В этой суматохе дикарям казалось, что даже лошади жаждут человеческой крови и кусают людей.

С воплями ужаса меднокожие воины прятались в ближайших скалах и уже оттуда жалобно просили пощады и обвиняли во всем своих касиков. Конфедерация местных вождей развалилась. Собрав остатки своего войска, каждый из них укрылся на собственной территории, пытаясь уже в одиночку восстановить хорошие отношения с захватчиками.

Колумб воспользовался общим смятением, чтобы обложить побежденных данью, поскольку по-прежнему главным образом был озабочен поисками золота. Большинство касиков предлагали ему хлопок или кукурузу, предложив возделывать обширные, прежде пустынные территории, но адмирал желал лишь одного – увидеть, как они работают в рудниках и намывают золото в реках.

Охеда отважно направлялся в глубь острова в сопровождении лишь нескольких всадников и собирал с касиков дань, установленную адмиралом. Эта плата в действительности была не очень большой, но добыча золота оказалась скудной, поскольку индейцы были не слишком приспособлены к тяжелой работе. Поначалу все золото, отдаваемое испанцам, поступало из тех запасов, которые накопились в индейских семьях. Богатые касики должны были каждые три месяца передавать сосуд из тыквы, наполненный золотыми крупинками. А главы семейств – отдавать такое количество золотого песка, чтобы хватило наполнить один колокольчик.

Охеда веселился, обсуждая с друзьями эти меры веса.

– Когда мы прибыли сюда, индейцы так жаждали заполучить эти колокольчики, а теперь они стали символом их порабощения.

Однажды к храброму идальго пришла посланница от Анакаоны, старая индианка, которая жила среди белых в Ла-Изабелле с момента основания города, а потому выучила уже достаточное количество испанских слов. Возможно, она была лазутчиком Каонабо, поскольку одновременно прислуживала его любимой жене.

Анакаона, которая до сих пор оставалась во владениях своего мужа, стремилась стать посредницей в установлении мира между своим деверем Маникаотексом и бледнолицыми. Впоследствии, по словам индианки-переводчицы, королева планировала вернуться на свою родину, в прекрасные земли Харагуа, где по-прежнему правил ее брат Бехечио. Старуха объяснила, почему хозяйка предпочла отправить ее к «маленькому белому вождю», а не к старому Гуамикина, правящему в Ла-Изабелле. Пылкая Анакаона восхищалась подвигами молодого командира кентавров, всегда облаченного в блестящие доспехи, сверкающие, словно воды рек и лагун в лучах солнца, который то оставался простым человеком, ходившим, как и все, на двух ногах, то вдруг превращался в мистическое существо, образуя единое целое со своим скакуном.

Она не держала зла на Охеду за пленение Каонабо. Анакаона восхищалась его хитростью с восторгом предводительницы индейцев. Вдобавок, уже больше жестами, чем с помощью слов, старуха объяснила, что, быть может, прекрасная Анакаона считает себя в выигрыше в этих новых обстоятельствах, освободившись навсегда от Каонабо, которому была отдана против своей воли. Он был дикарем с жестокими наклонностями и часто похищал у других касиков понравившихся ему женщин. Ей же больше по душе было общение с музыкантами и исполнителями тех песен, что на острове называют «аэритос», и она была убеждена, что почтительное отношение к ней со стороны Каонабо было связано исключительно с тем, что она является сестрой правителя земель Харагуа, который может и отомстить в случае, если ей нанесут оскорбление.

По словам старой индианки, Анакаона ждет испанцев в одном из лучших поселений во владениях своего мужа. Его брат, после разгрома в Королевской долине, все еще находится далеко. Правительница намерена лишь поговорить с «маленьким белым вождем». Как намекнула посланница, Анакаона испытывает чисто женское желание посмотреть вблизи на воинов, сошедших с неба, о которых говорят все, но которых она видела только издали и мельком.

Некоторые из товарищей дона Алонсо опасались, что это приглашение – ловушка, задуманная женой и братом Каонабо с целью захватить Охеду и отомстить ему за пленение вождя; однако молодой капитан, которого опасности лишь воодушевляли, услышав о том, что встреча может оказаться скрытой засадой, выразил еще большее желание откликнуться на это приглашение.

В сопровождении старой индианки и краснокожих воинов, прибывших с ней, испанцы отправились в это путешествие небольшим отрядом из восьми всадников, поскольку остальные находились в Королевской долине, собирая первую дань с индейцев.

Через два дня они достигли деревни, где их ожидала Анакаона, разместившись со своими людьми в лучших хижинах. В одной из них на краю поляны, служившей площадью, поселили Охеду и верного оруженосца Куэваса. Очень быстро испанцы убедились в том, что непосредственная опасность им не угрожает. Большинство жителей деревни составляли женщины и дети. Мужчины же, по-видимому, либо ушли с братом Каонабо, либо после поражения в Королевской долине, где погибло столько их соплеменников, боялись показываться на глаза этим «воинам неба». На следующий день Анакаона решила встретиться с ними, обставив свое появление, как и все правители острова, с наивной дикарской помпезностью, лишь немного видоизменив его в соответствии со своим изысканным вкусом.

Алонсо де Охеде уже не требовалось прилагать каких-либо усилий, чтобы познакомиться с ней, как это было несколько месяцев назад во время визита в поселение Каонабо.

Сейчас Анакаона сама искала встречи с ним, словно одна из тех правительниц диких земель, влюбившаяся в бродячего рыцаря, о которых он читал в рыцарских романах.

Охеда и Куэвас вместе со своими товарищами стояли в тени хижины и увидели, что приближается Анакаона, которую несли в паланкине несколько индейцев. Открывали шествие четыре музыканта, которые трубили в перламутровые раковины и рожки, сделанные из некоего подобия папируса и украшенные ракушками, свисавшими на цветных веревочках. За ними следовали люди с опахалами из ветвей пальм и длинных листьев, которыми отгоняли от королевы насекомых.

Анакаона восседала в паланкине, покрытом душистыми травами, который несли на плечах четыре крепких индейца, и томно обмахивалась веером из цветных перьев – символом ее высокого положения. Замыкала процессию, следуя за правительницей, группа девушек из Харагуа – области, жительницы которой славились на весь остров своей красотой; Анакаона, как и они, была родом из тех краев.

Испанцы, закованные в сверкавшую на солнце броню, разряженные в чулки ярких цветов, с некоторым волнением разглядывали этих женщин, с кожей менее темной, чем у всех остальных жителей острова, а потому в этот момент казавшихся такими же белыми, как испанки. Все индианки, включая и саму королеву, были покрыты рисунками и татуировками. Изображения разбегавшихся кругов подчеркивали округлости их бедер, груди и рук. Из одежды на них были лишь фартуки из окрашенного хлопка, которые прикрывали их спереди и оставляли совершенно обнаженными сзади.

У Анакаоны были роскошные черные волосы, посередине разделенные пробором и блестящие от сока ароматных растений; венок из белых и красных цветов на голове и цветочные браслеты на руках и ногах обволакивали ее облаком свежести. Женщины из ее свиты несли на блюдах золотой песок, а также мертвых грызунов, украшенных цветами, жареную кукурузу и другие растения, выращиваемые индейцами, – угощение, которым королева собиралась потчевать своих гостей.

Куэвас с восхищением смотрел на знаменитую Анакаону. Подобно большинству испанцев, осваивавших новые территории, он чувствовал невольное уважение к индейцам, правившим этими землями. По ту сторону Океана люди были воспитаны в духе суеверного благоговения перед королями, считая их существами иного рода, нежели все остальные; оказавшись в Новом Свете, они сохранили это почтение, перенеся его, в том числе, и на индейских правителей. Испанцы были способны жестоко расправиться или даже убить любого, кто вставал у них на пути, но это не мешало им уважать этих вождей и видеть в каждом касике – короля.

Для Куэваса Анакаона была «королевой», и его собратья по оружию думали ровно так же. Даже сам Охеда был впечатлен величественностью этой прекрасной индианки; глаза европейцев, привыкших к индейским чертам лица и их медной коже, искренне восхищались красотой Анакаоны и девушек ее свиты. Один из испанских рыцарей, который учился в Саламанке до того, как связал свою жизнь с оружием, сравнил их с нимфами, появлявшимися из лесов, чтобы пленить героев античных сказаний. Анакаона казалась величественной Герой, спустившейся с Олимпа, чтобы приветствовать героев поэм Гомера.

Куэвас почувствовал смятение, заметив, что взгляд королевы, скользнув по Охеде и остальным его спутникам, неподвижно замер на нем. Ее близко посаженные, миндалевидные, под изогнутыми бровями глаза с темными зрачками излучали влажный блеск. Мягкий выразительный взгляд напоминал какого-то ласкового животного.

Нагота королевы, которая в других индейских женщинах казалась чем-то непристойным и звериным, будила в нем чувство волнительного беспокойства. Юноша решил, что неприлично так рассматривать королеву, покраснел и отвел свой взгляд от Анакаоны.

Охеда и остальные всадники, несмотря на всю свою молодость, все-таки были старше Куэваса. Эта разница в несколько лет как раз и была той границей, которая пролегала между юношей, практически еще подростком, и уже почти зрелыми молодыми людьми. Жизнь колонистов, с ее трудностями и лишениями, привела к тому, что эти испанские юноши, оставив те привычки, которым следовали на родине, отпускали бороды и шевелюры. Да и в Европе к тому времени уже распространялась мода не бриться, заведенная поклонниками греческой античности.