Помоги проекту - поделись книгой:
Русский колосс оказался уязвимым не на севере, а на юге. Армии союзников, где британцами командовал лорд Реглан, ученик и секретарь Веллингтона, а французами – маршал Сент-Арно, алжирская репутация которого была подтверждена в глазах Наполеона III участием в государственном перевороте, высадились и встали лагерем на берегу Дарданелл неподалеку от того места, где пять веков назад турки создали свое первое поселение в Европе. Отсюда в июне они двинулись на Варну, теперь – крупнейший порт Болгарии, а в ту пору – главный черноморский порт на европейской территории Турции.
Однако своими первыми успехами турки были обязаны вовсе не армиям союзников, а энергии трех молодых британских офицеров.
Ветеран боев за Кавказ Иван Паскевич, который возглавлял русскую армию в последней Русско-турецкой войне, посоветовал царю овладеть сначала крепостью Силистрия, которую русские войска взяли 25 лет назад; в мае он отправился туда, чтобы выполнить свой план. Но планы взявшего Эривань военачальника были расстроены английскими военными: капитаном Батлером и лейтенантами Несмитом и Баллардом, которые возглавили оборону крепости и вызвали уважение мусульман. В те дни земляные укрепления Араб-Табии, о которых много говорилось во время дипломатических переговоров 25-летней давности, сделались знаменитыми в Англии, где описания героических подвигов ее храбрых защитников читались с большой гордостью, которую усиливал тот факт, что ее защитниками были их соплеменники.
Когда Батлер был смертельно ранен, на его место встал Баллард; и так сильно было сопротивление оборонявшихся, что 22 июня старый воин Паскевич вынужден был снять осаду[57].
Через две недели Баллард и шесть других молодых британских офицеров форсировали Дунай вместе с турецкими войсками и разбили русских под Журжей[58]. Горчаков не решился возобновить наступление. Он отошел в Бухарест, оставив низовья Дуная в руках турок, а 2 августа последний русский солдат пересек Прут.
Этому отступлению способствовали не столько храбрость турецких солдат и горсточки британских офицеров в Силистрии при Журже, сколько угрозы со стороны Австрии. 3 июня Австрия потребовала, чтобы царь вывел свои войска из Дунайских княжеств; легкость, с которой ее войска могли их оккупировать, подкрепила эти требования, да и Пруссия обещала свою помощь.
Через одиннадцать дней после этого австрийский император подписал с Портой соглашение, обещая «использовать все средства», даже силу, «чтобы добиться вывода русских войск из Дунайских княжеств… чтобы восстановить здесь законное положение дел», и вывести свои войска сразу же после заключения мира. Для осуществления этого плана австрийское правительство отправило в британскую штаб-квартиру своего офицера для согласования плана совместных действий.
Царь не мог устоять перед этими угрозами, и ему пришлось уступить; ибо в противном случае его ожидала война с Австрией, в которой ее могли поддержать Пруссия и более мелкие германские государства. После ухода русской армии прекратила свое существование и временная администрация, которую создали русские генералы после побега обоих господарей. Во время оккупации княжествами управляли два русских «президента», в Бухаресте и Яссах; но их правление было гораздо более мягким, чем правление русских во время прежних оккупаций. Были предприняты все усилия, чтобы добиться симпатии местной аристократии и поставить ее себе на службу, однако бремя содержания двух армий пало на оба княжества.
Князья Молдовы и Валахии вернулись домой вместе с австрийской армией, которая оставалась здесь, несмотря на протесты России, до марта 1857 года, то есть еще долго после окончания войны.
Таким образом, из-за австрийцев, занявших княжества, Россия не смогла, как в 1828 и, позже, в 1877 году, пройти через их территорию и нанести удар по Турции за Дунаем.
Балканская кампания стала невозможной; и с малой кровью, без наступления союзнических армий цель британского ультиматума – вытеснение русских из Валахии и Молдовы – была достигнута. Здравый смысл подсказывал, что пришло время для переговоров о мире.
Перед тем как покинуть Варну и последовать за армией союзников в Крым, где англичане хотели добиться крупной победы, а французский император – той славы, которая является заветной мечтой всех свежеиспеченных династий, хотелось бы отметить, какое влияние оказала эта война на христиан Балканского полуострова. Если румынам, как обычно, пришлось вынести все тяготы похода русской армии к Дунаю, то флегматичные болгары, города которых Силистрия и Варна стали свидетелями русской неудачи и франко-британской высадки, с равнодушием отнеслись к операциям, развернувшимся на их земле.
Сербия, географическое положение которой было гораздо более сложным, а историческое сознание более энергичным, чем у флегматичных болгарских крестьян, оказалась в очень тяжелой ситуации. Турция была ее владычицей, Россия – защитницей, а Австрия – не только соседкой, но и страной, которая сумела добиться авторитета и симпатий у ее ведущих деятелей. Многие из них были подданными Австрии и помогали ей в борьбе с венграми в ходе революции 1848 года. Александр Карагеоргиевич был многим обязан поддержке Турции и Австрии; не забыл он и о том, что русский царь был против его избрания, а британский премьер, который в 1843 году служил министром иностранных дел, советовал лорду Стратфорду помочь ему сохранить трон. Россия, однако, имела много приверженцев среди крестьян, которые называли православного царя «нашим императором». Таковы были взгляды сербских общественных деятелей и ее населения, когда три державы потребовали от этого небольшого княжества сообщить, какие у него намерения.
Меншиков, с привычной для него жесткостью, приказал Александру Карагеоргиевичу уволить Гарашанина, представителя людей с современными идеями, который сменил Петрониевича на посту его главного советника. Это стало единственным дипломатическим успехом России в Сербии. Турецкая армия подошла к южной столице княжества и добилась от князя обещания сохранять вооруженный нейтралитет, а султан, по совету лорда Стратфорда, издал новый фирман, гарантирующий сохранение сербских привилегий.
На границе сосредоточились австрийские войска с целью не допустить русского вторжения; провоз военных материалов через территорию Австрии был запрещен. Тем не менее сербы решили подготовиться к защите своей страны, на случай если возникнет угроза вторжения; многие были склонны думать, что эта угроза исходит со стороны австрийских войск, стоящих на Саве, а не от русских на нижнем Дунае. В княжестве начались военные приготовления; Австрия демонстрировала свое нетерпение; а французское и английское правительства заверяли сербского посла Маринковича, что дадут ей то удовлетворение, которого она добивалась разоружением.
Когда же русские войска перешли обратно реку Прут, всякая боязнь русского вторжения исчезла. Советники сербского принца прислушивались к Австрии; народ симпатизировал России, но ни князь, ни народ не сделали ни шага.
Царь больше надеялся на Черногорию, и у него были для этого веские причины. Несмотря на то что война с Турцией закончилась совсем недавно, значительная партия в Цетинье, возглавляемая дядей Данилы Георгием Петровичем, желала начать новую. Данило, однако, по совету Австрии, которая совсем недавно оказала ему такую огромную услугу, категорически отвергал воинственную политику, рискуя потерять свою популярность и даже трон. Против него был составлен заговор, в котором были замешаны его дядья Георгий и Перо; агитация за войну усилилась, когда Турция сосредоточила свои войска на границе с Герцеговиной, провоцируя воинственных горцев. Одни требовали нанести удар на Антивари (Бар), другие предлагали совершить поход в Герцеговину. Данила заявлял, что больше не может сдерживать своих подданных, а их недовольство достигло такого накала, что три района Брды: Пипери, Кутчи (Кучи) и Биелопавлич (Белопавлич), недавнее приобретение княжества, не успевшее еще слиться с остальной страной, в июле 1854 года объявили себя независимым государством.
Данило вынужден был пойти войной на своих мятежных подданных; часть из них бежала на территорию Турции, а другим пришлось компенсировать убытки, которые нанесла вызванная ими гражданская война. Но, соблюдая нейтралитет, Данило посчитал разумным примириться со своими подданными и с царем, объявив трехдневный пост в честь успехов русской армии.
С другой стороны, католики-мирдиты, которыми правил Биба Додо, ушли, вслед за Омер-пашой, к Дунаю, точно так же, как год назад они последовали за Омером против Черногории.
На Грецию русско-турецкий конфликт оказал гораздо более сильное воздействие, чем на славянские государства Ближнего Востока. В вопросе о Святых местах греки неизбежно встали на сторону православной России против католической Франции. Они также решили, что в то время, когда Турция занята войной с Россией, они смогут забрать себе Эпир и Фессалию. «Девять десятых греческого населения, – писал компетентный наблюдатель, – искренне симпатизируют России, и этому не следует удивляться, ибо та ведет войну с наследственным и, очевидно, единственным врагом Греции». В то время независимой Болгарии еще не было, и опасности для эллинизма не существовало.
В Афинах верили, что все православные подданные султана, которых в ту пору официально именовали греками, поскольку они принадлежали к греческой церкви, поднимутся как один после поданного им сигнала. Король и королева Греции, в особенности последняя, считали, что пришло время расширить слишком узкие границы своего государства, в величие которого они искренне верили, отождествляя себя с делом, которое было национальным и очень популярным. «Разве все без исключения греки, живущие за пределами греческих границ, не желают освобождения? Разве мы все, без исключения, не мечтаем о единстве нации?» – говорил король своим сомневающимся советникам.
За зиму 1853 года были собраны деньги, а под тайным патронажем королевы в Афинах созданы отряды бойцов; восстание планировали начать весной. Однако, когда пришло время начать мятеж, несколько греческих офицеров подали в отставку, решив присоединиться к отрядам, воевавшим на границе; среди них были сыновья Караискакиса и Теодора Гриваса. На Ионических островах появились тайные общества; несмотря на все усилия англичан, стремившихся сохранить нейтралитет Ионических островов, и заключение в тюрьму нескольких священников, отряды с островов Кефалония (Кефалиния) и Занте (Закинф) присоединились к восставшим в Эпире грекам.
27 января 1854 года Радовицы около Арты подняли знамя восстания; Арта была осаждена, однако турецкие карательные войска, хотя и дважды отброшенные назад под селением Пенте Регадия («Пять колодцев»), расположенным между Яниной и Артой, которое прославилось в войне 1897 года, сумели захватить город. Турки были переброшены морем и пришли от Салаоры, расположенной на берегу залива Амвракикос.
15 марта, в первой битве у Петаса, где греки были разгромлены в 1822 году, им удалось победить турок, и Теодор Гривас вошел в Мецовон. Однако радоваться ему пришлось недолго; турки изгнали его из города, и он ушел в Фессалию; второе сражение под Петасом, состоявшееся 25 апреля, заставило греков оставить здесь свои позиции; третье турецкое нападение на «Пять колодцев» изгнало греков и отсюда. Турки казнили одного радикального борца за свободу Греции с острова Занте (Закинф), и восстание в Эпире было подавлено.
А тем временем в середине февраля отряды, под общим командованием Христодулоса Хадзипетроса, вошли в Фессалию со стороны тогдашнего пограничного города Ламия. Впрочем, 22 апреля греки потерпели поражение под Домокосом, где 43 года спустя произошла фатальная для них битва. Этот разгром, как и при Петасе, объяснялся разногласиями между их командирами.
Хадзипетрос тем не менее создал свой лагерь в Каламбаке, там, где сейчас находится терминал Фессалийской железной дороги, неподалеку от знаменитых «парящих» монастырей, «Метеоры» Средневековья и современной истории. Его соратники провели здесь службу, чтобы увековечить одержанную победу.
Тем не менее эта победа не принесла никаких плодов из-за вмешательства Великобритании и Франции; английский консул Блант, находившийся в Салониках, предупредил восставших о бессмысленности дальнейшего кровопролития.
Что касается Македонии, то высадка у горы Афон Каратассоса, героя боев с турками в 1847 году, закончилась полным провалом, ибо французский военный корабль потопил судно, подвозившее грекам боеприпасы. Как обычно бывает в партизанской войне, воюющие не всегда отличают друзей от врагов; вполне возможно, что потери в снаряжении, которые понесли эпироты и фессалийцы от рук тех, кто явился их освободить, охладили их пыл.
А тем временем 19 марта Порта отправила греческому правительству ультиматум, в котором требовала отозвать в течение 10 дней всех греческих офицеров, принимавших участие в восстании, закрыть границы для вооруженных отрядов и наказать чиновников, занимавшихся агитацией, публично призывавших собирать деньги для повстанцев, требовавших умеренности от националистической прессы и проведения расследования в тюрьмах Халкиса на острове Эвбея для розыска тех, кто выпустил узников из тюрьмы в Халкисе.
Греческий ответ на эти требования не удовлетворил султана, и дипломатические отношения двух стран были разорваны; всем греческим подданным было велено в течение 15 дней покинуть Турецкую империю. Король Оттон сразу же отдал приказ своим войскам подготовиться к выступлению к границам Греции и одно время даже собирался лично их возглавить. У дворцового сада разбили палатку под королевским флагом; королева, возглавлявшая военную партию, равнодушно отнеслась к возможности оккупации Афин и блокады греческих портов флотами великих держав, в случае если король займет Фессалию.
Но большинство в греческом кабинете, в особенности министры юстиции и финансов Пелекас и Провеленгиос, а также послы Греции в Лондоне, Париже и Стамбуле, настаивали на сохранении мира. Оппозиция министров привела королеву в ярость. «Европа, – заявила она двум лидерам партии мира в кабинете министров, – отдавая трон Греции Оттону, полагала, что получит в его лице простой инструмент достижения ее собственных интересов и ее собственной политики, но она ошиблась. Оттон соединил свою судьбу с судьбой Греции… Единственная [надежда] на безопасность для греческого правительства, нации и ее будущего, – добавила она, – лежит в успехе восстания».
Но Греция, каким бы подъемом она ни была охвачена, не могла сопротивляться давлению со стороны держав, которые отправили ей коллективную ноту. Король Баварии и император Австрии в частных письмах предупредили Оттона, что его патриотизм ставит их в очень сложное положение. Вайзе, в ту пору британский посол в Афинах, настаивал на том, чтобы все считали, что национальное движение полностью финансируется русскими, хотя Пелекас и объяснил ему, что для греков это был «вопрос не русского порабощения, а греческой свободы». Его французский коллега, барон Руан, ни минуты не колеблясь, заявил Оттону, что если он, католик по своей вере, боится принять на себя враждебное отношение к православным, то Наполеон III пришлет ему армию, которая сможет защитить его от своих подданных.
Оттон с негодованием воспринял эти слова, ибо, будучи иностранцем по своему происхождению, любил Грецию столь же горячо, как и его подданные, и с возмущением отверг предложение поддержать его трон с помощью иностранных штыков, решение французского императора сбросить его с трона – в этом его убеждал Калергис, герой сентябрьской революции, находившийся в ту пору во Франции.
Британское правительство не было готово к свержению Оттона, но 10 мая британский и французский министры отправили греческому правительству ноту, требуя строго выполнять договор 1832 года, в результате которого он и стал королем. Согласно этому договору, он должен «обеспечивать выплату процентов и амортизационный фонд… ссуды», гарантированный странами-защитницами, а «первыми доходными статьями государства» должны стать те, которые обеспечивают нападение на Турцию.
Эта угроза не была выполнена, но к концу мая войска союзников заняли Пирей. Оттона заставили сделать заявление о том, что он будет «строго соблюдать полный нейтралитет» и введет в свой совет «новых министров, наиболее компетентных для приведения этого решения в действие».
Этим «оккупационным кабинетом», как его прозвали в Греции, руководил Александр Маврокордатос, государственный деятель времен войны за независимость. Перед описываемым периодом он был послом в Париже: это был единственный человек, которому полностью доверяли Франция и Англия.
Маврокордатос, впрочем, потерял связь со своей страной, как это нередко случается с дипломатами; он отсутствовал целых десять лет, а вернувшись, вынужден был проводить совсем не популярную политику, навязанную двору и народу иностранной оккупационной армией, которая поддерживала ее своими штыками. Самый активный из его сотрудников, Калергис, ставший военным министром, был особенно непопулярен при дворе; здесь не забыли о его участии в революции 1843 года и, должно быть, хорошо знали о его желании свергнуть Оттона, которое он и не пытался скрывать.
Калергис приехал в Афины раньше, чем Маврокордатос, и принялся сразу же интриговать против короля, распуская слухи, что западные державы собираются в результате этой революции его сбросить, в связи с этим существовала опасность заговора. Но когда в Афинах появился премьер-министр, его бескомпромиссная верность королю заставила Калергиса держать себя в руках.
Таким образом, Оттон и Амалия пережили ужасное время. Быть может, в 1854 году они вели себя недипломатично или даже не очень умно, но – увы! Великие державы устанавливают один закон для слабых стран и другой – для сильных. Италия (в 1911 г.) посчитала, что имеет право захватить мусульманский город Триполи, но Греция не должна была даже трогать греческую Фессалию.
Следует признать, что Оттон и его благородная королева во время Русско-турецкой войны вели себя как настоящие патриоты. Современный драматург в своей великолепной пьесе «Оккупация» изобразил агонию, царившую во дворце.
Франко-британская оккупация Пирея, как и австрийская оккупация Дунайских княжеств, продолжалась до 1857 года. Французские командиры в ее конце подвергли королевскую семью совершенно ненужному унижению, заставив свою армию пройти маршем мимо королевского дворца. Впрочем, это оскорбление только усилило любовь народа к своему королю, ибо его считали мучеником национальной идеи.
Французы запретили печатать в Греции русофильскую газету, арестовали ее редактора и настояли на ее закрытии. Однако эти унижения достоинства короны и свободы прессы стали менее серьезным бедствием, чем эпидемия холеры, занесенная в лагерь союзников летом 1854 года, которая из Пирея перекинулась на Афины. Эта классическая болезнь, описанная в прозе Фукидида и в стихах Лукреция, вернулась в город, в котором ее не было уже давным-давно, ибо холера в Греции – очень редкая гостья. Пять месяцев эта болезнь опустошала Афины: их население, насчитывавшее около 30 тысяч человек, резко сократилось. Погибло также множество беженцев, переселившихся сюда из Турции.
Многие горожане бежали; улицы опустели; даже политики замолчали; не было слышно других звуков, кроме скрипа телег, на которых заболевших отвозили в больницы, а умерших – в деревню или на берег моря. Но среди общей паники король и королева не покинули Афин; они благородно выполняли свой долг, утешая больных и посещая умирающих. Помимо холеры разразилась еще одна беда. Многие авантюристы, участвовавшие в восстании, присоединились к бандитам с большой дороги; даже по пути от Пирея до Афин были ограблены два французских офицера, а артиллерийского офицера утащили в горы.
Тем временем официальные отношения Греции с Турцией улучшились. Первым указом «оккупационного комитета» они были возобновлены, а на следующий год был заключен торговый договор в Каплие, «Кровавой деревне» на берегу Босфора, который бескровно регулировал взаимную торговлю двух стран. Однако эллинизм в Стамбуле и Афинах должен был насильно отречься ото всех симпатий к православному русскому самодержцу. Константинопольский патриарх, официальный глава греков в Турции, мог в любую минуту подвергнуться давлению со стороны султана; и в этом кризисе Абдул-Меджид I, верный продолжатель политики Мехмеда II, приказал Анфимосу VI издать энциклику, в которой мотивы действий русского царя объявлялись лицемерными.
Однако воинственный дух, горевший в груди британцев, не был утолен операциями на Дунае и на Балтике, ибо жители Британии жаждали летом 1854 года вовсе не хорошего мира, а хорошей войны; люди считали, что армию и флот не следовало собирать для бездействия.
Военные корреспонденции, новый вид развлечения, позволяли публике, усевшись поудобнее у камина, следить, как в театре, за перемещением солдат на поле боя, а спортивный элемент, который играет столь важную роль в политике Англии, нашел себе прекрасную арену на полях войны.
Крымская гавань Севастополь (Ахтиарская бухта. –
Военный министр британского кабинета герцог Ньюкасл разделял мнение стратега-любителя, который заявлял, что говорит от имени всего британского народа. Кабинет поддался давлению и 28 июня, находясь, как тогда говорили, в состоянии послеобеденной дремы, отправил срочную депешу лорду Реглану (Раглану), велев ему разработать план «согласованных мер для осады Севастополя».
Сент-Арно уже получил из Парижа тайный приказ не начинать наступления на Дунай, а ожидать переброски своих войск из Варны по морю.
Реглан послал за Джорджем Брауном, который командовал легкой дивизией, и спросил, что он думает по этому поводу – может ли эта операция, как было указано в депеше, «быть осуществлена с разумной перспективой успеха». Браун ответил, что, поскольку они не имеют никаких сведений о мощи севастопольских укреплений, герцог Веллингтон на их месте отказался бы от такой огромной ответственности, но тон депеши свидетельствует о том, что правительство намерено осадить Севастополь, пусть даже не нынешним главнокомандующим, а кем-нибудь другим, более сговорчивым.
Реглан позволил, чтобы его раболепство перед штатским правительством Англии перевесило его разумное суждение опытного солдата.
Сент-Арно, как и его штаб, недовольный спешкой, отдал приказ, совпадающий с решением его британского коллеги; таким образом, против воли обоих командующих, войну решили перенести на землю Крыма. Впрочем, корабли союзников вышли в море не скоро: около двух месяцев они оставались в Варне, поскольку необходимо было подготовить все необходимое для высадки десанта, да и сама природа, казалось, противилась выходу союзных флотов в море.
На британских военных складах вспыхнул пожар, уничтоживший много военной амуниции; а на кладбище в Варне еще сохранились молчаливые свидетели того разгрома, который учинила армиям французов и англичан свирепствовавшая здесь холера.
Союзные эскадры добрались до берегов Крыма лишь 13 сентября; на следующий день отряд британцев, безо всякого сопротивления, занял порт Евпаторию. Основные силы высадились у озер, и вскоре 37 тысяч французов, 27 тысяч англичан и 7 тысяч турок стали лагерем на берегу незнакомой им земли.
Только турки могли похвастать, что имеют кое-какие связи с этим полуостровом, ибо коренные жители Крыма, крымские татары, были одной с ними веры. С 1475 года, во времена Мехмеда II, до второй половины XVIII века Крымское ханство входило в состав Османской империи, а до этого на побережье Крыма располагались греческие и генуэзские колонии. Крым был присоединен к России в 1783 году, во времена правления Екатерины II. Так в Крыму продолжилась борьба между турками и «московитами», и война 1853-1854 годов не была последней.
19 сентября армия союзников двинулась на Севастополь. На реке (Западный) Булганак произошла первая стычка между западными союзниками и русскими отрядами, а на следующий день состоялось крупное сражение на реке Альме. Союзники одержали здесь победу, и название этой реки прогремело на всю Европу. Князь Меншиков, которому пришлось теперь подкреплять свою хвастливую дипломатию силой, был вынужден отступить. Ведущую роль в битве при Альме сыграли англичане, а французский командующий проявил медлительность[59].
Одержав победу, союзники не смогли сразу же двинуться на Севастополь, и эта задержка дорого им обошлась; многие считали, что если бы было принято предложение Реглана сразу же двинуться на Севастополь, то крепость была бы взята союзниками уже на пятый день после их высадки и не было бы тяжелых боев и огромных потерь во время осады, продолжавшейся почти 12 месяцев (349 дней).
В Лондоне, Париже и Петербурге думали, что Севастополь удержать не удастся. Сент-Арно, однако, отказался наступать после сражения при Альме, мотивируя это тем, что его люди устали и атака русских позиций, которые они, по слухам, заняли, приведет к большим потерям. Два полных дня союзники грузили на корабли раненых и только 23 сентября смогли возобновить свое наступление на Севастополь. Но и тогда их солдаты не дошли до самого уязвимого места этого города.
За несколько месяцев до войны два британских морских офицера, хорошо знавшие город, сообщили, что в случае вторжения в Крым союзники должны атаковать город с севера, где расположен арсенал, и если они захватят Северное укрепление, расположенное на вершине над рейдом, то это приведет к немедленной сдаче города и фортов на южной стороне бухты и уничтожению всех русских кораблей. Более того, русские очень опасаются захвата северной стороны, поскольку это позволит перерезать все коммуникации с остальной страной, и если союзникам не удастся захватить Севастополь с ходу, то, закрепившись на севере, они не пропустят в город русские подкрепления.
Великий инженер Тотлебен, возводивший укрепления Севастополя, позже писал, что, если бы союзники сразу же атаковали форт Северное укрепление, они неизбежно овладели бы городом. За этот план выступали и Реглан, и Эдмунд Лайонс, который, послужив дипломатом в Греции, стал теперь командовать прибрежной эскадрой в битве за Севастополь.
Но Сент-Арно, уже страдавший от холеры, которая через несколько дней сведет его в могилу, снова отказался принять план своего британского коллеги; а поскольку задача атаковать крепость была поручена французам, которые стояли напротив него, то британский командующий неохотно предложил совершить фланговый марш вокруг Севастополя, для чего нужно было форсировать реку Черную, впадавшую в залив, и атаковать форт с юга. Эту альтернативу энергично поддержал Джон Бургойн, военный инженер англичан, и Сент-Арно согласился его принять.
В соответствии с этим планом союзники двинулись в неизвестное, ибо со своей обычной беспечностью британское военное министерство не отдавало официального приказа изучить укрепления Севастополя. Двадцать четыре года назад по приказу царя Николая I были построены мощные укрепления Севастополя, которые недавно были усилены[60]. Отчет британского офицера, созданный за 19 лет до начала войны, мало кто читал, и у генералов Англии была только книга, написанная одним штатским путешественником. Мольтке вряд ли решился, не зная местности, осадить такую крепость.
На пути на юг случился сюрприз, который, если бы не присутствие духа у Реглана, мог бы привести к катастрофе. Британский командующий, занимаясь рекогносцировкой, неожиданно очутился на виду у русских. Удивление было обоюдным, ибо обе стороны не знали о передвижениях друг друга. Случилось вот что. Меншиков после своего поражения на Альме, убежденный, что Севастополь падет и его коммуникации будут перерезаны, велел закрыть вход в бухту, в которой на якорях стоял Черноморский флот, затопив его корабли[61]. Семь кораблей было затоплено, а корпуса остальных связаны и тоже затоплены. Команды этих кораблей сошли на сушу и присоединились к обороняющимся солдатам.
Меншиков со своей армией вышел из города и двинулся по дороге, ведущей на север, намереваясь обрушиться на фланг союзников. Лорд Кардиган наткнулся на его тыл, и только появление британской кавалерии и неумение Меншикова управлять войсками предотвратили возможный разгром англичан. К счастью, русский арьергард отступил и возможность разбить союзников была утеряна. На следующий день британская армия, с помощью флота, заняла небольшую бухту Балаклава, расположенную южнее Севастополя. Так, спустя несколько веков, старая генуэзская колония, бывшее место пребывания католического епископа, снова попала под власть западной державы.
Время шло, а осада все не начиналась. Между оккупацией Балаклавы и первой атакой на Севастополь прошло три недели. Реглан и Лайонс требовали немедленно приступить к штурму, но Бургойн посоветовал сначала выгрузить осадные орудия. Генерал Канробер, возглавивший французов после смерти Сент-Арно, придерживался того же мнения.
Тотлебен, русский военный инженер, ставший мозгом обороны, в то время как ее душой были Корнилов и Нахимов, использовал эту передышку, чтобы усилить укрепления Малахова кургана и других оборонительных сооружений. Научная организация одного дополнила религиозный энтузиазм других; инженер больше верил в шрапнель, а адмирал – в Бога. Так союзники упустили третий шанс быстро достичь успеха, и когда наконец 17 октября осада началась, город имел более сильные оборонительные позиции, чем тремя неделями ранее.
Расположившись к югу от Севастополя, союзники не могли (как это можно было сделать к северу от города) выделить достаточно сил, чтобы нарушить связь осажденного города с остальной Россией. Меншиков, восхищенный героизмом Корнилова и других и опасаясь его официального протеста, вернул на прежнее место 16 батальонов, так что, когда начались бомбардировки города, общее число его защитников сравнялось с силами союзников[62]. Более того, после вывода русских войск из Дунайских княжеств в Севастополь были переброшены мощные подкрепления и число защитников почти вдвое превысило число осаждавших.
Первые дни бомбардировок не нанесли городу большого ущерба, правда, при обходе укреплений был смертельно ранен Корнилов (это произошло гораздо позже), но флотам союзников не удалось разрушить оборону; их корабли понесли значительные потери от огня русских батарей, а боевой дух моряков сильно упал. Бомбардировка города продолжалась, не принеся, впрочем, большого вреда; а 25 октября осаждавшие подверглись неожиданному нападению. Меншиков решил отбить порт Балаклаву, откуда британцам поступали боеприпасы и продовольствие. Ранним утром 25 октября Липранди, один из подчиненных Меншикова, атаковал редуты, которые Кемпбелл, комендант Балаклавы, приказал поспешно соорудить на дороге, ведущей на север. Русские выбили из редутов турок, которые там засели; и, если бы не храбрость 93-го полка, русская кавалерия захватила бы Балаклаву. Однако эта битва больше знаменита своими атаками двух бригад – тяжелой и легкой кавалерии, которые прославил Теннисон. Подвиг Скарлетта, который, во главе небольшого эскадрона кавалерии, вклинился в центр русских сил и за восемь минут вынудил их отступить, напомнил о тех днях, когда исход битвы решался в поединках один на один, а генералы стремились захватить у врага почетные трофеи.
Тем не менее русские сумели удержать захваченные редуты; Реглан приказал лорду Лукану, командующему кавалерией, «немедленно отправить ее туда, чтобы помешать врагу унести с собой оружие».
Но Лукан понял приказ неправильно; он решил, что командир велел ему атаковать русские орудия, установленные в Северной аллее, позади прохода, – это было крайне опасное задание, поскольку атакующие всадники попадали под огонь орудий, «расположенных справа, слева и перед ними». Тем не менее он велел своему зятю, лорду Кардигану, командиру бригады легкой кавалерии, его выполнить.
Кардиган был формалистом; он всегда выполнял полученные приказы буквально; не вмешивался, когда сражалась бригада тяжелой кавалерии, поскольку получил приказ атаковать русских. Теперь, хорошо понимая, что «что-то пошло не так», он бросился во главе шести сотен своих кавалеристов «в долину смерти». По обе стороны этой долины располагались русские батареи, а также Федюхины высоты; в конце стояла батарея, которая вела продольный огонь.
Бригада Кардигана или то, что от нее осталось после этой смертельной скачки, бросилась прямо в зубы этой батареи, захватила ее и вернулась, когда опасность уже уменьшилась, благодаря успешной рыцарской атаке африканских кавалеристов, которые заставили замолчать орудия Федюхинской батареи. Из 673 английских всадников погибло 113, 134 было ранено, а у 475 погибли кони.
Командующий бригадой охарактеризовал этот акт героизма, вызванный неправильно понятым приказом, как «сумасшедшую выходку». Однако генерал Боске дал ей другую оценку, произнеся фразу, ставшую классической: «C’est magni figue, maisce ne’est pas la guerre: c’est de la folie» («Это было великолепно, но это не война, это безумие»).
Несмотря на два этих подвига, бой не стал решающим. Русские сохранили за собой захваченные редуты, и боевой дух защитников Севастополя сильно вырос.
Через одиннадцать дней произошла третья и последняя битва этой войны, в которой участвовали англичане.
Руины того, что когда-то называлось «величественной крепостью» Инкерман, построенной греками, располагались немного восточнее осажденного города.
Это название обессмертило сражение за высоты, расположенные неподалеку от Инкермана, где 24 октября (5 ноября) Панфадер и другие войска (всего 16 тысяч) несколько часов удерживали покрытые туманом британские позиции против русских отрядов, значительно превосходивших его по силе (37 тысяч). Английские офицеры и солдаты сражались с русскими один на один[63], как во времена Гомера, пока наконец не подошли французы, которые помогли отбросить русских[64].
Но теперь на армии союзников обрушился более страшный враг, чем русские, хотя англичан и французов было наполовину больше, чем осажденных. 2 (14) ноября двадцать одно судно, нагруженное припасами для британской армии, уничтожила сильная буря; ветер разорвал в клочья их палатки и палаточные госпитали, а жестокая метель дала солдатам почувствовать, что их ждет зимой.
На продуваемых ветром низинах гибли лошади и солдаты; британцы, из-за беспечности военного министерства, страдали гораздо сильнее, чем лучше организованная и более опытная французская армия. Ряды солдат косили холера и другие болезни; за семь месяцев от одних только болезней скончалось 10 053 человека.
Ужасные условия, в которых оказались экспедиционные силы, описал Рассел, военный корреспондент «Таймс», статьи которого вызвали у людей глубокое возмущение против властей. А когда эта газета назвала британскую систему «огромным надувательством» и предрекла «уничтожение британской армии», гнев публики вырвался наружу.
В 1855 году, как только парламент собрался на очередную сессию, Рёбек заявил о создании следственной комиссии; но еще до того, как она приступила к работе, лорд Дж. Рассел подал в отставку. Большинством голосов парламент избавился от кабинета Абердина; премьер-министром стал Пальмерстон, а лорд Пенмур – военным министром. Британский народ радовался, что главой правительства стал сильный человек, знавший, что надо делать, вместо государственного деятеля, который на посту премьера погубил свою репутацию.
Пальмерстон, которому всегда везло, сильно выиграл от перемен, которые уже охватили место боев. От крошечного порта Балаклава были проведены грунтовая и железная дороги, которые помогли быстрее доставлять военные грузы под Севастополь; в лице Флоренс Найтингейл[65] «ангел жизни» сражался и почти победил «ангела смерти», и биение его крыльев слышалось в госпиталях Скутари.
А тем временем дипломаты делали все, чтобы завершить войну. После битвы при Инкермане царь велел князю Горчакову обсудить вопрос о мире на принципах, известных под названием «четыре пункта», выдвинутых Великобританией, Францией и Австрией. Согласно этим пунктам, Россия должна была отказаться от протектората над Молдовой и Валахией, а великие державы должны были дать коллективные гарантии всем трем Дунайским княжествам и обеспечить свободу навигации по Дунаю. Должен был быть пересмотрен договор от 13 июля 1841 года, дававший России господство на Черном море. Россия должна была отказаться от покровительства представителей всех православных подданных султана.
Австрия 2 декабря заключила договор с двумя западными державами на тот случай, если русский царь откажется принять эти пункты, и опасение, что она предпримет военную интервенцию, заставило царя согласиться принять участие в Венской конференции. Но еще до ее начала Николая I уже не было в живых.
«Россия, – хвастался он, – имеет двух генералов, на которых она может положиться: это генерал Январь и генерал Февраль». На одной из самых удачных карикатур, опубликованных «Панчем», был изображен «Генерал Февраль, оказавшийся предателем», на рисунке он наложил свою руку на гордого самодержца. Известие о том, что презираемые им турки в феврале отбили русский штурм Евпатории[66], вызвало у царя обострение болезни, и 2 марта он умер, передав войну и мирные переговоры в наследство своему сыну, Александру II.
Через тринадцать дней после его смерти началась конференция, в которой участвовали Турция и великие державы (на нее не приехали лишь представители Пруссии, ибо ее король не хотел возобновлять войну в случае неудачи переговоров). По первым двум пунктам договорились очень быстро; но третий, естественно, вызвал недовольство России, как и русская поправка, согласно которой проливы Босфор и Дарданеллы должны были оставаться открытыми для флотов всех стран. Против этого возражали Турция и три державы: Англия, Франция и Австрия.
Горчакову новый царь Александр II, стремившийся к миру, но не желавший покупать его ценой потери своего престижа, приказал отклонять все требования сократить Черноморский флот. На этом мирные переговоры закончились.
Австрийское предложение о том, чтобы дать коллективные гарантии Османской империи, создать систему противовесов в Черном море и разрешить России иметь в составе Черноморского флота столько кораблей, сколько там было до войны, было одобрено Расселом, руководителем британской делегации, и его французским коллегой. Но британское правительство и французский император его отвергли. После этого Австрия, считавшая, что ответственность за продолжение войны лежит на союзниках, сократила свою армию и пообещала оказывать Франции и Англии лишь «моральную поддержку».
Тем не менее Британия и Франция неожиданно получили 15 тысяч солдат от Сардинского королевства (Пьемонта) под командованием Ла Мармора, которые Кавур прислал для продолжения войны. Это было сделано для того, чтобы Сардиния в будущем смогла принять участие в окончательных переговорах о мире. Этот далекоидущий замысел, против которого выступила неофициальная печать Пьемонта, привел к тому, что на конгрессе в Париже был затронут и итальянский вопрос. Так что объединение Италии стало, вероятно, единственным долговременным результатом Крымской войны.
Но еще до того, как дипломаты прервали свои переговоры в Вене, обстрелы Севастополя возобновились. 13 мая союзники захватили склады с товарами в Керчи и Еникале и прошли в Азовское море через Керченский пролив. Здесь они потопили флотилию транспортов, шедших в порты этого русского внутреннего моря (а также подвергли обстрелу портовые города Таганрог и Ейск. –
Союзники также заняли покинутую русскими и разрушенную крепость Анапа; так завершился этот быстрый и легкий набег, который так сильно отличался от долгой осады Севастополя.
18 июня союзники предприняли штурм Малахова кургана и Большого Редана, однако взять их им не удалось. Провал этого предприятия ускорил смерть британского командующего[67].
Генерал Симпсон, сменивший Реглана, и Пелисье, которому было передано командование французскими войсками, настаивали на продолжении осады, но победа, которая была одержана 16 августа 1855 года над русскими войсками на реке Черной, стала и заслугой сардинских войск[68]. Они реабилитировались за разгром при Новаре[69] и сделали политику Кавура, пославшего их воевать за дело, которое им совсем не казалось популярным. Французы, предпринявшие вторую попытку взять Малахов курган, одержали победу, и это компенсировало вторичную неудачу британцев у Редана; в ночь на 9 сентября 1855 года Севастополь пал (русские оставили южную часть города, взорвав склады и укрепления, и перешли на северную сторону).
Цель Севастопольской экспедиции была достигнута, добавив славы французскому оружию, и Наполеон III, который одно время хотел принять командование французскими войсками в Крыму на себя, продемонстрировал теперь, что желает мира.
Британская публика, разочарованная тем, что после Инкермана английская армия не одержала никаких побед, желала продолжения войны, однако вскоре стало ясно, что ей придется воевать без французов.
Царь Александр II мог теперь вести переговоры о мире, не рискуя потерять свою честь, ибо 28 ноября русские овладели крепостью Карс. Обороной руководил Фенвик Уильямс; русская армия эту прославленную крепость взяла во второй раз.
Австрия, взявшая на себя роль посредника, отправила царю ультиматум, одобренный Францией и (с определенными оговорками) Британией, который был принят Россией. 25 февраля 1856 года конгресс, на котором британское правительство представлял Кларендон, министр иностранных дел, собрался в Париже. Военные действия были сразу же прекращены, а желание мира было таким сильным, что договор был заключен очень быстро. Он был подписан 30 марта 1856 года и должен был урегулировать, хотя бы в общих чертах, дела на Ближнем Востоке до следующего европейского конгресса, который должен был состояться в Берлине в 1878 году.
Парижский договор оставил политическую карту мира такой, какой она была до войны – за одним исключением. Земли, захваченные союзниками в Крыму, и крепость Кинбурн возвращались России, а Карс, во второй раз взятый русскими, возвращался Турции. Однако за то, что крымские города снова стали русскими, а также для «обеспечения свободного плавания по Дунаю» царь должен был отдать Молдове южную часть Бессарабии и дельту Дуная (впрочем, позже, по договору от 19 июня 1857 г., острова этой дельты были «возвращены под немедленный суверенитет Блистательной Порты». Так Турция получила часть того, что Россия отняла у нее в 1812 г.)[70].
Устьем Дуная, хотя и вернувшимся в состав Турецкой империи, должна была управлять специальная временная комиссия, в которую каждая из стран, подписавших договор, направляла своего делегата. Все это делалось для того, чтобы устранить все препятствия на пути из Исакчи на Дунае. После завершения этой работы ее полномочия передавались постоянной комиссии, составленной из делегатов семи стран (по одному от каждой): Вюртемберга, Баварии, Австрии, Турции, Сербии, Валахии и Молдовы. Кандидатуры трех последних государств должны были получить одобрение Турции.
Плавание по Дунаю и Черному морю объявлялось свободным, подчиняющимся только необходимым полицейским и санитарным требованиям. Черное море было объявлено нейтральным, а его воды и порты – закрытыми для военно-морских флотов России, Турции и любой другой страны. Соответственно, создание на его берегах военно-морских арсеналов стало бесполезным; русский царь и султан обязались больше никогда не создавать и не содержать их.
Поделиться книгой: