Помоги проекту - поделись книгой:
Радикалы были отправлены в ссылку: граф Карузо, регент Кефалонии, «наблюдал» за выборами на этом острове; и в Ассамблею сумел пройти лишь один радикал, способный что-то сделать, – Константин Ломбардос, врач с острова Занте (Закинф). Тем не менее большинством в один голос Ассамблея отвергла проект реформ, предложенный правительством. Но еще до того, как она собралась на свою вторую сессию, на Востоке начался общий кризис, и национализм Ионических островов получил новый стимул к развитию благодаря тем событиям, которые привели к Крымской войне.
Революция 1848 года, которая опосредованно повлияла на политику Ионических островов и самой Греции, в румынских княжествах привела к более серьезным последствиям. После свержения в 1842 году Гики правителем Валахии стал Георгий III Дмитрий Бибеску, выходец из благородной семьи, служивший государственным секретарем. Он был восторженным поклонником национального румынского героя Михаила (Михая) Храброго. Впрочем, прошло немного времени, как у него произошел конфликт с Ассамблеей по поводу передачи концессии на добычу полезных ископаемых подданному русского царя, и она была распущена. Князь, освободившись от оппозиции, смог посвятить себя практическим делам: строительству дорог, осушению болот и созданию таможенного союза с Молдовой. Это стало первым шагом на пути к объединению двух княжеств.
В Молдове необычно долгое правление Михаила Стурдзы, продолжавшееся 15 лет, стало периодом социальных реформ. Улучшение санитарных условий в городах, введение строгих мер против распространения инфекционных болезней, создание полиции и целая серия мер, направленных на улучшение жизни и защиту интересов крестьян, – все это заслуга этого энергичного правителя. Он избавил Молдову, как и его коллега в Валахии, от последних проявлений рабства, освободив цыган, которые до этого были собственностью государства и монастырей.
Но самой сложной задачей, которую он попытался решить, был еврейский вопрос, который и в начале XX века оставался одной из самых сложных проблем в обоих румынских государствах.
Евреи, которых в Молдове в начале XIX века было уже очень много, превратились во времена Михаила Стурдзы в очень важную часть населения. Это произошло благодаря открытию Черного моря для торговых судов всех стран мира. Встревоженный ростом еврейской прослойки, Стурдза запретил им жить в своей стране, если у них не было капитала определенного размера или они не владели каким-нибудь ремеслом.
С теми евреями, которые приезжали в Молдову без паспортов, он обращался как с бродягами, а тем, кто держал здесь магазины, запретил торговать по воскресеньям и в праздничные дни. Таким образом, он одной рукой старался уменьшить число евреев и их влияние в Молдове, а другой, разрешая им становиться членами местных торговых ассоциаций без уплаты взносов, которые обязаны были делать христиане, он давал им огромные преимущества перед коренными купцами. В те времена считалось, что занятие торговлей подходит лишь для иностранцев; но пришел день, когда молдаване стали с негодованием вспоминать о том, какие огромные преимущества получили евреи благодаря Стурдзе. Поэтому нет ничего удивительного в том, что либеральная политика Бибеску и Стурдзы вызвала недовольство крупных землевладельцев, презиравших верховенство князей, которые еще вчера были такими же, как они. Оба господаря, защищая себя, делали все возможное, чтобы ослабить власть этих высокомерных магнатов.
Бибеску, опираясь на статью
В течение 14 лет действия органического регламента в обоих княжествах усиливался национализм. Михаил Когалнисеану и другие, изучавшие историю за границей, вернувшись домой, стали писать о прежней славе румынского народа и о том, как он деградирует в нынешних условиях. Колледжи Святого Савы в Бухаресте и Академия в Яссах, основанная Михаилом Стурдзой и названная его именем, позволили тем, кто не принадлежал к аристократии, получить такое же образование, что и ее отпрыски. Сыновей дворян в школах часто обходили дети тех, кого они презирали; а закон о разрешении тем, кто получал дипломы, занимать общественные должности стал эквивалентом социальной революции. Русские и их клиенты, магнаты румынского происхождения, встревожились; под надуманными предлогами были отменены старшие классы в двух румынских колледжах. Однако эти заведения успели подготовить целое поколение молодых людей к революции 1848 года, и, когда она охватила Западную Европу, Карпаты не помешали ей проникнуть и в Дунайские княжества.
В Молдове революция разразилась 8 апреля 1848 года, но была быстро подавлена князем даже без вмешательства России, которая предложила ему помощь. В этом княжестве восставшие ограничились лишь требованием исправить некоторые нарушения в управлении, а народ остался равнодушен к призывам революционеров.
Когалнисеану выдвинул более обширную программу реформ, в которой подверг критике органический регламент и русский протекторат. Он потребовал введения национальной конституции и объединения двух княжеств, за что и был отправлен в ссылку.
В Валахии события приняли более серьезный оборот. Революционеры не имели ничего против своего князя; революционный комитет даже предложил Бибеску его возглавить. Но князь, слишком слабый или слишком хорошо понимавший, что брожение в Валахии неизбежно вызовет гнев русского царя, отклонил это предложение. Революция началась в Ислазе, деревне, расположенной неподалеку от Дуная. Узнав об этом, князь арестовал нескольких членов комитета, но попытка покушения на его жизнь и медлительность армии в выполнении его приказов убедили его, что он не сможет подавить движение, которое отказался возглавить.
23 июня дворец Бибеску окружила огромная толпа; он был вынужден подписать конституцию, которая аннулировала органический регламент; узнав об этом, русский генеральный консул выразил протест и посоветовал Бибеску покинуть страну. Тот прислушался к этим словам и отрекся от престола, оставив революционному комитету управление страной.
Но как это всегда бывает, революцией руководили две партии. Первой была умеренная, лидером которой был Элиаде Радулеску, благоразумно рассудивший, что лучше не трогать сюзеренных прав Турции и удовлетвориться освобождением от российского протектората, а также проведением аграрной реформы и принятием либеральной конституции.
Другой партией были радикалы, которые требовали немедленного создания объединенной независимой Румынии. Они не понимали, что такое решение приведет к войне против Турции, России и Австрии одновременно.
Из этих двух фракций победу одержали умеренные, которые, после отречения Бибеску, получили большинство во временном правительстве страны.
Ни аграрная, ни внешняя политика этого правительства не принесла успеха. Из ведущих аристократических фамилий в революции приняли участие лишь семь; земельная комиссия, которая была назначена для оценки условий, в которых жили крестьяне, отмены принудительного труда и превращения крестьянина, в определенной степени, во владельца земли, которую он обрабатывал, потерпела крах. Митрополит обрушил гнев церкви на тех, кого он называл «разрушителями семьи и частной собственности», а русские предложили туркам выступить в защиту этих институтов.
Турки попали в ловушку, расставленную для них российской дипломатией, и оккупировали Валахию. Временное правительство было распущено по требованию турецкого комиссионера; вместо него было создано лейтенантство, в состав которого вошли Радулеску и два других члена умеренной партии. Султан был удовлетворен, но не русские. Они потребовали проведения нового расследования, в котором турецкому комиссионеру должен был «помогать» русский генерал. Радикальная партия своими яростными атаками в прессе на Россию неосознанно играла ей на руку.
Для применения силы был найден предлог, когда рукопись драгоценного органического регламента была публично сожжена в Бухаресте. После этого ее пронесли в фальшивой похоронной процессии мимо окна российского консульства. Члены русского посольства обратились к Омер-паше, турецкому командующему, с просьбой о защите; столкновение турецких войск с местными пожарными привело к кровопролитию, и русские снова оккупировали княжество, стремясь восстановить в нем порядок.
Британский консул посоветовал радикалам угомониться. Лейтенантство трех революционеров было отменено, и губернатором княжества был назначен богатый дворянин Константин Кантакузен.
1 мая 1849 года Россия и Турция заключили Конвенцию в Балта-Лимане, которая ограничила срок правления князя семью годами, отменила Ассамблеи, заменив их диванами (советами), которые должен был назначать князь. До полного умиротворения княжества на его территорию вводились русско-турецкие войска, и русский комиссионер, совместно с турецким, должен был помочь князьям Молдовы и Валахии реорганизовать администрацию.
Михаил Стурдза, сохранивший свой трон во время революции, отказался от него, ознакомившись с этими условиями, и уехал в Париж, обычное место свергнутых румынских правителей.
На место Григория Гики, принимавшего участие в революционном движении предыдущих лет, был назначен князь Молдовы; в Валахии Бибеску уступил место Барбу Штирбею, своему родному брату, который сменил прежнюю фамилию на фамилию своего приемного отца и имел богатый опыт участия в общественной жизни во время прежнего правления.
Румынская революция 1848 года, хотя и подавленная, оставила след в истории этой страны. Оказавшиеся в ссылке революционеры пробудили к Румынии симпатию европейцев, и Западная Европа, к своему удивлению, узнала, что в ее дальнем уголке живет народ, не славянский и не греческий, который может, если его поддержать, стать буферным государством между Турцией и Россией. Это открытие произвело такое сильное впечатление на две либеральных державы, Францию и Великобританию, что вскоре они начали совместную войну против России. Одновременно Франция и румынские писатели, знавшие французский язык, впервые рассказали о судьбе этой дочери латинской семьи, а в Англии сам Пальмерстон заговорил о судьбе Румынии в палате общин.
В Румынии оба князя, взошедшие на престол на руинах революции, продолжали, в более спокойной манере, работу ее авторов. Штирбей и Гика восстановили систему обучения на родном языке и поощряли публикацию книг, посвященных истории своих княжеств. Оба занялись развитием сельского хозяйства; правитель Валахии пытался решить ее проблемы сокращением рабочих часов для крестьян, но увеличением числа дней, которые те должны были отработать на своего помещика, а за работы на строительстве дорог стал платить деньги. Ему страна обязана реорганизацией армии и сокращением долга, выросшего во время оккупации, которая закончилась в 1851 году.
Его молдавский коллега проявил меньше благоразумия, разрешив евреям открывать в деревнях магазины для продажи вина, заложив тем самым фундамент того социального зла, с которым пытается бороться нынешняя (в начале XX в.) администрация.
Однако работу обоих князей в 1853 году нарушило начало войны между их великими соседями. Россия заявила им, что они смогут сохранить свои троны только в том случае, если разорвут связь со своим сувереном. Однако князья, прекрасно знавшие, что на этот раз за спиной Турции будут стоять западные державы, отказались это сделать и бежали в Вену, где собирались переждать войну, а потом вернуться в свои княжества.
Сербия была вовлечена в европейские волнения 1848 года гораздо меньше, чем румынские княжества. Александр Карагеоргиевич, которому удалось усидеть на троне при попытке Обреновича вернуть его себе в 1845 году, симпатизировал Австрии и Турции, которые оказали ему поддержку. Хорошие отношения Австрии и Сербии значительно укрепились благодаря поступку сербов во время революции, охватившей Австрийскую (с 1867 г. Австро-Венгерскую) империю. 13 мая Национальная ассамблея австрийских сербов собралась в городе Карловац, в котором находилась резиденция митрополита, и потребовала назначения патриарха и войводы. На пост последнего Ассамблея назначила полковника Стевана Шупликаца (1786–1848), который во время Наполеоновских войн служил в армии[46]. Под девизом «Император и нация» они помогли австрийцам в войне против мадьяр. К ним присоединилось много добровольцев из княжества, несмотря на недовольство турецкого правительства.
Что касается австрийских сербов, то они мало что приобрели – только добавление титула «Великий воевода Сербской воеводины» к многочисленным титулам австрийского императора. Тем не менее сотрудничество двух соседних ветвей сербского народа привело к тому, что многие австрийские сербы поступили на службу к князю Александру. Их опыт очень пригодился княжеству, а внешняя политика Сербии находилась на австрийской орбите в самый критический момент восточного вопроса.
Движение австрийских сербов всколыхнуло не только саму Сербию, но и Черногорию. Петр II предложил Елачичу, бану Хорватии, 10 тысяч своих солдат, но последний не хотел, чтобы в гражданской войне между венграми и хорватами участвовали черногорцы. Тем не менее несколько стычек на границе между горцами и их турецкими и албанскими соседями позволили подданным владыки удовлетворить свои воинственные инстинкты.
31 октября 1851 года умер от туберкулеза Петр II (р. в 1813), последний правитель (с 1830 г.) Черногории, который сочетал в себе функции митрополита церкви и владыки страны. Он был похоронен на вершине горы Ловчен (1748 м) – горы, ставшей такой знаменитой. Она возвышается над «морем камней», которым он так мудро управлял. Его имя увековечено в двух произведениях сербской литературы: «Гора Гарланд» и «Стефан Малый», а также в нескольких поэмах, в которых он превозносил героизм своих подданных.
Умирающий владыка назначил своим преемником племянника Данилу, который в ту пору жил в Вене. До его приезда страной должен был управлять Тома (Фома) Петрович-Негош, президент сената и дядя молодого Данилы.
Однако партия войны, которая желала, чтобы против Турции проводилась более активная политика, провозгласила владыкой Тому Петровича-Негоша. Поэтому, прибыв в Цетинье, Данило обнаружил, что в его дворце воцарился узурпатор. Данило тут же обратился к народу, чтобы тот помог ему выполнить волю его отца, и дядюшке пришлось признать его своим сувереном. Впрочем, Данило совершил большую ошибку, простив воинственных вождей, которые хотели лишить его власти. Он пригрозил им, что если они ему изменят, то он их покарает, чем сразу же создал себе оппозицию.
Новый правитель начал с изменения теократической системы правления, которая царила в Черногории с 1516 года. Он был молод, влюблен в красавицу из Триеста, хотел жениться на ней и создать семью, да и призвания к церковной жизни у него не было. Уже прежний владыка, перенеся свою резиденцию из монастыря в так называемый «Бильярдный стол», продемонстрировал, что разделение властей в Черногории неизбежно.
Данило отправил в сенат послание, в котором предложил внести изменения в древнюю конституцию, и в 1852 году Черногория была объявлена наследственным светским княжеством, трон должен был наследовать старший сын владыки, а главой церкви должен назначаться другой представитель семьи Петровичей или какой-нибудь черногорский аристократ. Сообщение об этих изменениях было передано православному царю России Николаю I, который их одобрил; с Австрией все уже было обговорено заранее; одни лишь турки не хотели признавать превращения Черногории в светское государство. Больше всего подозрений вызвал у них тот факт, что покровителем новоявленного князя стал русский царь.
Омер-паша, хорват (или серб) по происхождению, бывший правителем в Ливане и в Дунайских княжествах, а теперь губернатор Боснии, попытался оторвать от Черногории Пипери, пообещав снизить налоги и подарить черногорскому владыке новые земли. Отряд черногорцев снова захватил древнюю столицу Жабляк. Благоразумный князь изгнал их оттуда, не желая злить султана, но и это не помешало туркам, алкавшим войны, вторгнуться в Черногорию.
Нападение было совершено пятью отдельными турецкими отрядами; Данило, удерживая их натиск, обратился к Австрии и России за помощью. Австрия, возмущенная тем, что Турция приютила у себя польских и венгерских повстанцев, поддержала Черногорию, сыграв на руку славянскому православию. Австрийский посланник граф Лейнинген сообщил султану, что Австрийская империя, как христианская страна, обязана была прийти на помощь своим христианским соседям; султан согласился прекратить военные действия, и 3 марта 1853 года был подписан мир, подтвердивший статус-кво после того, как турки понесли тяжелые потери.
Австрия оказала маленькой Черногории услугу, после чего та стала считать ее более опасным врагом, чем Турция. Австрийский посол, ссылаясь на турецкий фирман 1799 года, заявил, что владыка Черногории не является турецким вассалом. Данило лично поблагодарил австрийского императора за его помощь. Мир был восстановлен; в древнюю конституцию Черногории были внесены изменения – Данило смог вступить в брак, а митрополитом был назначен другой член клана Петровичей-Негошей.
Глава 10. Крымская война (1853–1856)
Не успела закончиться война Турции с Черногорией, как начался другой, еще более серьезный конфликт, в котором участвовали западные державы и которым завершился долгий период мира, по крайней мере для Великобритании, после битвы при Ватерлоо. Россия, считавшая себя главной защитницей православной церкви, рассматривала отказ Турции заключить мир с Черногорией как casus belli (повод для войны). Однако быстрые и энергичные действия Австрии и неожиданное принятие графом Лейнингеном предложений Порты устранили все причины для жалоб со стороны этой церкви. Балканские славяне в целом, и черногорцы в особенности, не нуждались весной 1853 года ни в каком вмешательстве России.
Тем не менее существовала более отдаленная страна Востока, где внимание дипломатов привлекло несчастливое разделение христианской доктрины и дало повод для действий флотов и армий. Это одно из тех трагических обстоятельств, которые заставляют верующего вздыхать, а циника – улыбаться. Самое святое место на земле, где родился наш Господь, сделалось предметом теологического спора между монахами противоположных по взглядам направлений христианства и вскоре стало поводом для войны между монархами соперничающих между собой стран.
По условиям капитуляций 1535 года охрана Святых мест была доверена французским католикам: этот французский протекторат, подтвержденный в 1673 году, был усилен и расширен знаменитыми договорами 1740 года. Статьи 33 и 82 этого дипломатического инструмента, как Магна карта французов в Леванте, утверждали, что французские религиозные ордена могли без помех владеть церковью Гроба Господня в Иерусалиме, а в тех случаях, когда сооружения Святых мест требовали ремонта, разрешение на него мог дать только французский посол. Эти исключительные привилегии «старшей дочери церкви» (то есть Франции), дарованные в те времена, когда Российской империи еще не было[47], были ограничены фирманами, выданными греческой церкви начиная с 1634 года и далее. В те времена Франция либо враждовала с Турцией, либо относилась безразлично к церковным вопросам или к тому политическому значению, которое Святые места имели в прошлом.
Поэтому в ту пору, когда Франция в своей внешней политике руководствовалась исключительно разумом, а не вопросами веры, влияние православия усиливалось. Антиклерикальная политика латинских (католических) стран ослабила то влияние, которое французская церковь имела за рубежом.
Когда же президентом Второй Французской республики стал Луи-Наполеон, он принялся оказывать мощную поддержку французским католикам. В Риме и Иерусалиме он выступал как защитник католичества, велев своему послу в Стамбуле требовать точного выполнения условий договоров 1740 года. По словам британского министра иностранных дел, он «превратил гробницу Христа в повод для ссор среди христиан».
Порта, которую раздражали требования Франции во имя католических, а России – во имя православных монахов, попыталась удовлетворить обе партии. Согласно ноте от 9 февраля 1852 года, ключи от северных и южных ворот великой церкви в Вифлееме и от пещеры Святых Яслей (Пещера Рождества, Святой Вертеп) «должны были быть переданы» латинянам, «как это было в древности»; кроме того, католики получили разрешение установить серебряную звезду с французским гербом в раке храма Рождества Христова.
Специальный фирман, выданный по требованию России, подтвердил обычай отдавать ключи от этих церквей грекам, латинянам и армянам и настаивал, чтобы в нынешнее состояние ворот церкви в Вифлееме не вносилось никаких изменений.
Французов возмутило то, что Порта утвердила привилегии греческой церкви, которые они считали нарушением своих прав, предоставленных им по договору. Русские требовали, чтобы о подтверждении прав их единоверцев было публично объявлено в Иерусалиме. Французы же, со своей стороны, рассматривали это как свое дипломатическое поражение и не желали, чтобы о нем было заявлено во всеуслышание.
Неприятное поручение сообщить о решении Порты соперничающим направлениям христианства Святой земли должен был выполнить Афиф-бей, сторонник фабиановой (выжидательной) политики, которой славилась турецкая дипломатия.
Этот мусульманин, которому, по иронии судьбы, суждено было стать судьей между воюющими христианами, сообщил несколько обычных банальностей об отношении между султаном и его христианскими подданными. Однако все эти словесные украшения не удовлетворили православных: тогда он перенес собрание в Гефсиманию и здесь зачитал приказ своего господина, в котором латинянам разрешалось служить мессу один раз в году в церкви Святой Марии, при условии, что алтарь и его украшения не будут изменены.
Это разрешение разгневало католиков и не успокоило православных. Первые заявили, что не могут служить мессу «на мраморной плите схизматиков, покрытой шелком и золотом… перед распятием, на котором ноги Христа разведены в сторону», а последние заявили, что лучше бы Афиф вообще не зачитывал перед ними этот фирман.
Под давлением русского генерального консула Афиф-бей сначала пустил в ход отговорки, но в конце концов вынужден был признаться, что у него вообще не было приказа зачитывать этот фирман.
Греки потерпели поражение; и оно стало еще более досадным, когда 22 декабря католический патриарх установил серебряную французскую звезду в храме Рождества, а ключи от главных ворот церкви в Вифлееме и святых яслей передал приверженцам идеи о filioque («и от Сына»).
Русское правительство, от имени оскорбленного православия и униженного самодержавия, потребовало «возмездия» и приказало армии подойти к границе Дунайских княжеств, что было обычной прелюдией русско-турецких войн. Так Россия, называвшая себя «наследницей Византии», в лучших византийских традициях превратила богословский спор в повод для войны. Если царь не мог больше выступать в роли защитника Черногории, то он мог встать на защиту униженных православных монахов в Палестине.
Николай I отправил князя Меншикова, шовиниста, не имевшего никакого опыта дипломатии, с экстраординарной миссией в Стамбул, чтобы потребовать не только быстрого решения проблемы Святых мест, но и, как позже выяснилось, установить протекторат России над всей православной церковью Османской империи.
Методы дипломатии, применяемые Меншиковым, вскоре убедили турецкое правительство в том, что его целью была конфронтация, а вовсе не соглашение. Он начал с того, что отказался общаться с турецким министром иностранных дел, который тут же подал в отставку. Встревоженный великий визирь стал умолять полковника Роуза, тогдашнего британского поверенного в делах, отправить британский флот с Мальты к Вурле, неподалеку от Смирны.
Британское правительство ответило отказом, но почти в тот же самый момент, когда русский царь, казалось, уже успокоился, французский флот неожиданно получил приказ встать на якоре у острова Саламин. У французского президента, недавно провозгласившего себя императором Наполеоном III, были личные и политические причины для враждебного отношения к царю Николаю I. В высших августейших кругах, где часто решаются судьбы народов, большое значение придают пустякам. Парвеню (выскочка), объявивший себя императором, мечтал о том, чтобы его признали суверены Европы, имевшие освященные веками титулы. Но когда царь в официальном письме обратился к нему со словами «мой дорогой друг», вместо привычной для монархов формулы «мой брат», Наполеон III почувствовал себя оскорбленным. К тому же новоиспеченный император, совсем недавно совершивший переворот и чувствовавший себя еще не очень прочно на троне, нуждался в быстром успехе где-нибудь за границей, который отвлек бы недовольных и настроенных против него подданных от внутренних проблем. Если ему удастся добиться такого успеха, сотрудничая со старой великой державой, обладающей незапятнанной репутацией, какой была Великобритания, то он возвысит себя в глазах общества и заставит людей позабыть о его происхождении[48], грубых методах и о поражениях в Страсбурге (1836) и Булони (1840), о шести годах в тюрьме в крепости Гам, бегстве в Англию[49] и о 2 декабря[50].
До этого британское правительство держалось подальше от проблем между Францией, Россией и Турцией: для вмешательства Британии не было особых причин. Великобритания не выступала ни защитницей римских католиков, ни православных на Ближнем Востоке; и, как самое крупное торговое сообщество в мире, она больше всех стремилась к миру. Премьер-министр того времени лорд Абердин был не только сторонником мира, но и другом Николая I, которого он встречал в Лондоне девятью годами ранее. Тогда царь и будущий премьер-министр, а в ту пору – министр иностранных дел Великобритании, обсудили восточный вопрос; царь заявил, что желает достичь взаимопонимания между двумя странами. Был подписан меморандум о предполагаемых общих интересах Великобритании и России на Ближнем Востоке; царь уехал домой, оставив у англичан уверенность в том, что он – человек слова, которому можно безоговорочно доверять.
Соответственно, когда его друг стал английским премьер-министром, царь не сомневался в его поддержке; и через месяц после того, как был сформирован кабинет во главе с Абердином, Николай I, беседуя с британским послом в России Гамильтоном Сеймуром о Турции, сказал: «У нас на руках – больной человек, очень больной человек (так он назвал Турцию); и скажу вам откровенно, будет очень плохо, если однажды он от нас ускользнет, особенно до того, как будут завершены все приготовления».
Николай I осуждал мечты своей бабушки Екатерины II о расширении территорий России за счет Турции, но, напомнив о своих правах и обязанностях по отношению к христианским подданным султана, предложил, чтобы, в случае раздела Турецкой империи, Сербия и Болгария получили такую же форму управления, как Дунайские княжества, а Египет и Крит перешли под власть Великобритании. Что касается Стамбула, то Николай I заявил, что не позволит закрепиться в нем Великобритании, но и сам его не аннексирует; что касается временной оккупации турецкой столицы, то это – другой разговор.
Однако политические увертюры царя были вежливо отвергнуты Лондоном. Гамильтон Сеймур заявил, что единственное, что нужно Великобритании, – это Египет, ибо через него идет весь транзит в Индию; в других турецких территориях она не нуждается. Не верил Абердин и в то, что конец Турции близок. И тут он оказался прав.
Но хотя желание царя сотрудничать с Великобританией и его дружба с главой английского правительства, казалось, предвещали сохранение хороших отношений между двумя странами, послом, которого британский кабинет отправил в Константинополь, стал человек, больше других ненавистный Николаю I. Лорд Стратфорд де Редклифф играл огромную роль в извилистой политике Леванта. Мы видели, как он властно вмешивался в дело Греции; а в Стамбуле сумел добиться большого влияния. Царь однажды оскорбил его, отказавшись принять в качестве посла в Петербурге; и это оскорбление, похожее на то, что получил Наполеон III, усилило противодействие Великого Элчи (Великий посол – так его называли турки) российским планам. В те дни послы были совсем не похожи на тех, в кого они превратились в наши дни, – клерков на конце телефонной линии. Лорд Стратфорд не просто выполнял инструкции; иногда он их игнорировал, а пока сомневающийся кабинет министров в Лондоне решал, что делать, он уже творил историю, окончательно и бесповоротно.
Однако этот «великий посол» был не только «голосом Англии на Востоке», он стоял за спиной дрожащих турецких министров и пробуждал в них храбрость, давая свои советы, и они уходили от него мужчинами и государственными мужами.
Еще до своего приезда в Стамбул 5 апреля 1853 года российский посол Меншиков уже раскрыл перед турецким правительством реальный размах своей миссии, которая выходила далеко за пределы вопроса о Святых местах. Россия, устами своего посланника, предложила Турции предоставить ей в помощь русский флот и 400 тысяч солдат против любой западной державы, если она согласится внести дополнения в фатальный Кючук-Кайнарджийский мир, поместив всю мировую православную церковь под защиту России. Это предложение следовало держать в тайне от Великобритании; но уже через четыре дня после своего возвращения в Стамбул британский посол был о нем извещен. Он сразу же посоветовал турецким министрам рассматривать вопрос о Святых местах отдельно от вопроса об общем протекторате. Это поможет избавиться от недовольства России, которое могло бы возникнуть, если первый вопрос удастся решить очень быстро, и отклонить решение последнего, не отказываясь, однако, от обещания быстро исправить все возникшие упущения. Благодаря этому из-под ног Меншикова удастся выбить почву для всех законных жалоб.
Турки последовали его совету; и, благодаря своему своевременному вмешательству еще до приезда нового французского посла, сумели к 22 апреля устранить первоначальную причину спора, а именно вопрос о Святых местах.
Было решено, что ключ от церкви в Вифлееме и серебряная звезда не будут убраны, а их присутствие не даст никаких новых прав; привратником по-прежнему останется грек, но он не должен будет отказывать людям других вер в посещении церкви; греков, армян и латинян следует допускать к гробнице Девы Марии именно в этом порядке, и ни в каком ином; монастырские сады Вифлеема должны оставаться под совместной заботой обеих ветвей христианства, а ремонт куполов храма Гроба Господня должны производить подданные султана в соответствии с существующим планом, правда, окна зданий, выходящие на террасу, должны быть заложены. Таким образом, спор монахов и черногорцев был решен; казалось, Европе гарантирован мир.
Однако девять дней спустя Меншиков получил новые депеши, в которых сообщалось, что французский флот направился к Саламину. Подчиняясь настойчивым требованиям своего господина, русский посланник потребовал от турецкого правительства договора, гарантирующего православному духовенству и церкви в Османской империи сохранение всех их древних привилегий и всех преимуществ, дарованных другим христианским конфессиям.
Подобный договор, по словам турецкого министра иностранных дел, «дал бы России эксклюзивный протекторат над всеми православными людьми, их духовенством и их храмами».
С любой проблемой православный епископ (а в Турецкой империи епископы являются в первую очередь политиками, а уж потом – духовными пастырями) должен будет обращаться к русскому царю, который получит предлог в любой момент вмешиваться во внутренние дела Турции. Благодаря этому внутри империи возникнет своя империя, которую можно сравнить с вмешательством римского папы в английскую политику во времена Плантагенетов, а существующий французский протекторат над сравнительно небольшим числом католиков в Турции превратится в ничто.
Царь был всегда под рукой; он стоял во главе своих армий и флотов; православных подданных у султана легион, а те, кого обычно называют греками, потому что они принадлежат к православной церкви, на самом деле славяне, родственные русским.
Турецкое правительство проконсультировалось у лорда Стратфорда, какова будет политика Великобритании, и решило отказаться от подписания договора с Россией. А тем временем, уладив вопрос со Святыми местами, царь оказался в гораздо худшем положении. Его стали считать человеком, желающим поссориться со своим соседом. Меншиков, не умеющий отступать, повторил условия, отправив турецкому правительству свои условия в виде конвенции, которую оно должно было подписать.
Британский посол, ставший реальной силой за турецким троном, посоветовал проявить твердость, а в личной аудиенции с султаном сообщил ему, что в случае опасности британская Средиземноморская эскадра будет находиться в полной боевой готовности.
Меншиков предпринял еще несколько попыток добиться согласия от султана и его министров, вызвав тем самым правительственный кризис в Стамбуле. 18 мая он получил устное заявление Мустафы Решид-паши, нового министра иностранных дел, об отказе предоставить протекторат над греческой церковью в Турции, которого требовал царь. Напрасно пытались представители трех других держав, присоединившиеся к выражению Меншикову своих сожалений по поводу опасного ухудшения русско-турецких отношений, убедить его уступить. Он согласился лишь принять обещание протектората, выраженное в виде ноты, но никак не в форме конвенции или договора.
Турецкое правительство отвергло его ультиматум, и русский посланник, со всем штатом своего посольства, покинул Стамбул. Царь, выслушав его, решил, что всему виной неуступчивость лорда Стратфорда, и завалил европейские дворы жалобами на британского посла. Эти жалобы, впрочем, не были беспочвенными, ибо последний, как говорят, открыто хвастался, что Крымская война стала местью царю за отказ его принять.
Царь признавал, что султана подталкивал к войне Великий Элчи, но он никак не мог поверить, что британское правительство, во главе которого стоял его друг Абердин, или британский народ позволят своему послу втянуть Англию в войну. Тут Николай I ошибся, хотя тщательное изучение недавней истории могло бы укрепить его в этой фатальной ошибке.
Британский народ почти всегда являлся загадкой для иностранных государственных деятелей; а публичные выступления того времени, как никогда ранее, способствовали маскировке его настоящего характера. За два года до описываемых событий последователи Кобдена[51], празднуя триумф свободной торговли, заявляли, что Всемирная выставка ознаменовала собой конец всех войн и что «британский лев» будет теперь спокойно лежать рядом с «манчестерской овцой». В 1853 году британский народ уже сорок лет жил мирной жизнью, и выросло целое поколение, которое знало об ужасах войны только из книг. Этот факт представлял собой знак не надежды, а, скорее, опасности; ибо в наши дни мы узнали, что, когда уже не осталось людей, которые лично участвовали в Крымской войне, народ снова стал мечтать о большой колониальной кампании.
Царь, однако, верил миролюбивым уверениям Великобритании, так же как сорок пять лет спустя разумные германские политики верили, что англичане никогда не будут воевать за далекие колонии. Николая I ввело в заблуждение то, что он безоговорочно доверял речам партии мира, позабыв о том, что большая молчаливая масса британской публики редко принимает участие в общественных митингах, но тихо решает судьбу правительств в день голосования.
Николай I никак не мог предвидеть, что тот простой факт, что Кобден и Брайт[52] испытывают врожденную ненависть к войне, в конце концов уничтожит их влияние в народе, когда они начнут выступать против какой-то конкретной войны, а оппозиция отдельного либерала по отношению к конкретной мере, предложенной его партией, гораздо более значима, чем оппозиция консерватора, принципиально отвергающего любое предложение, вносимое либералами.
Средний класс Англии, который царь Николай I изучал издалека во время своего визита в эту страну, казался ему погрязшим в материальном благополучии, а британский высший класс – обросшим жиром. Царь был уверен, что Англия не нанесет удара. Так рассуждал царь; и мирный договор, к большому сожалению для его страны, помог ему укрепиться в этом роковом заблуждении.
Пребывая в полной уверенности, что Великобритания не нанесет удара, царь 2 июля 1853 года велел своей армии перейти через Прут и оккупировать два Дунайских княжества, правителям которых было заявлено, что они сохранят свои троны, если разорвут все отношения с Портой. Князья, которым султан велел не подчиняться требованиям России и продолжать, как обычно, платить ему дань, убедившись, что Турцию поддержат западные державы, отказались выполнить требования царя и в октябре бежали в Вену. За русским вторжением последовал манифест, в котором объявлялось, что православная церковь подвергается опасности, отрицалось «желание начать войну» и завоевать кого-либо. В нем также утверждалось, что царь считает вторжение на территорию княжеств средством восстановления своих законных прав.
Таким образом, война не была еще объявлена официально; но поскольку царь придал своим военным действиям оттенок крестового похода, то турки ответили призывом начать религиозную войну.
Что касается других стран, то Австрия, естественно, очень встревожилась, когда рядом с ее границей были оккупированы территории двух княжеств, жители которых были когда-то частично ее собственными подданными. Пруссия, король которой Фридрих-Вильгельм IV приходился царю зятем и потому проводил политику, благоприятную для России, присоединился тем не менее к Австрии. Великобритания и Франция, отправившие свои флоты в бухту Безика (напротив острова Безджаада (Тенедос) на западном побережье Малой Азии) неподалеку от входа в Дарданеллы, провели в Вене совещание с двумя немецкими государствами, на котором обсудили, что надо сделать, чтобы предотвратить войну.
На этом совещании, с некоторыми поправками, был одобрен документ, разработанный в Париже, но получивший название «Венская нота». В нем говорилось, что «в какое бы время императоры России ни демонстрировали свое активное содействие поддержанию иммунитета и привилегий православной греческой церкви в Османской империи, султаны никогда не отказывались их подтвердить… правительство его величества султана останется верно букве и духу Кючук-Кайнарджийского и Адрианопольского договоров в отношении защиты христианской религии, и его величество считает себя связанным (словом) чести… разрешить греческому народу пользоваться всеми теми возможностями, которые были дарованы другим христианским народам конвенцией или каким-либо другим специальным документом». Царь, как и ожидалось, принял эту ноту; и лорд Кларендон, министр иностранных дел Британии, приказал лорду Стратфорду получить ее одобрение у турецкого правительства.
Влиятельный посол уже успел убедить своих коллег в Стамбуле одобрить разработанную им ноту и сообщил русским, что султан уже издал указы, подтверждающие привилегии православной церкви. Тем не менее он, как агент своего правительства, выполняя его приказ, дал турецким министрам понять, что его разум не одобряет того, что вынужден произносить язык.
Они изменили текст ноты, после чего процитированные выше абзацы стали звучать так: «Несмотря на то что во все те времена, когда императоры России проявляли активную заботу о греческой православной религии и церкви, султаны никогда не прекращали сохранять иммунитет и привилегии, которые они по своей воле даровали в разные времена этой религии и этой церкви в Османской империи, и подтверждали это… правительство его величества султана остается верным параграфам Кючук-Кайнарджийского мира, подтвержденным Адрианопольским договором, которые касаются защиты Блистательной Портой христианской религии, и… его величество считает себя обязанным честью… даровать греческому народу возможность пользоваться уже дарованными возможностями или которые только еще будут дарованы другим христианским сообществам и османским подданным».
Однако Россия отклонила эту ноту; и разница во фразеологии, в которой на самом деле другими стали только слова, но не смысл, привела к окончательному разрыву.
Порта потребовала у русского командующего вывести войска из обоих княжеств в течение 15 дней; но поскольку он не послушался, то 23 октября официально началась третья Русско-турецкая война XIX века. А накануне, в нарушение конвенции 1841 года (если не считать русскую оккупацию Дунайских княжеств разрывом мирного договора), британский флот, по просьбе Франции, вошел в Дарданеллы. Россия выразила протест против нарушения «конвенции о проливах», и русский царь впервые столкнулся с перспективой вступления в войну Великобритании.
Вероятность военного столкновения усилилась тем, что согласие четырех держав сменилось англо-французским альянсом. Австрия, ближайшая к проливам держава, которую больше всего затронули эти события, способная нанести удар очень быстро, решила воздержаться от военных действий. За ней последовала Пруссия, и французский император, а также воинственная партия в разделившемся британском кабинете, возглавляемая Пальмерстоном и Расселом, втянули Великобританию в войну. Для того чтобы воспламенить возмущение народа, еще более опасное потому, что оно было совершенно нерациональным, хватило одной искры.
Через пять дней после этого две империи начали боевые действия. Омер-паша, главнокомандующий турецкими силами в Европе, форсировал Дунай в городе Видин и закрепился в Калафате на территории Валахии. Через несколько дней русские войска были разбиты у Олтеницы[53]. Царь в ответ на это отправил в Черное море свой флот; 18 (30) ноября 1853 года адмирал Нахимов уничтожил в Синопской бухте турецкий флот[54].
В Лондоне сообщение об этой победе вызвало взрыв гнева против русского царя и британского премьера. Абердин не осмеливался показаться на улицах; Пальмерстон, с его безошибочным чутьем того, чего хочет англичанин среднего класса, подал в отставку. Он объяснил это внутренними проблемами, но на самом деле прекрасно понимал, что страна нуждается в сильных мерах. Тем не менее существовали прецедент и оправдания уничтожению турецкого флота в Синопе. Двадцать шесть лет назад англичане помогли русским и французам уничтожить турецкую эскадру в Наваринском бою, а Великобритания не находилась тогда в состоянии войны с Турцией, как Россия в 1853-м. Тем не менее Синопский бой был назван бойней, а Наваринский – «несчастным случаем». Вина лежит на британском и французском адмиралах, которым было приказано, в случае необходимости, провести в Черном море оборонительные операции. Но британский кабинет принял предложение французского императора отправить русскому правительству ноту, в которой говорилось: «Всем русским кораблям, встреченным отныне в Черном море, будет предложено вернуться в Севастополь; в случае же отказа они будут принуждены к этому». После этого Пальмерстон, выступавший за войну с Россией, присоединился к своим коллегам.
Царь, получив эту ноту, отозвал своих послов из Лондона и Парижа. Это случилось как раз тогда, когда представители четырех держав в Константинополе составили еще одну ноту и убедили султана ее принять. Не улучшил положение и визит депутации Общества друзей в Петербург. Достойные квакеры были очарованы простыми манерами русского самодержца, который называл ее императорское величество просто – «моя жена», но делу, о котором они так пеклись, эта депутация только навредила. Большинство англичан желало войны с Россией, и кабинет был просто «втащен» в нее.
Для того чтобы война с Российской империей стала короткой и успешной, необходимо было добиться единства действий четырех держав; Австрия, учитывая ее географическое положение, могла сразу же ввести войска в Дунайские княжества, а Пруссия могла бы последовать ее примеру. С другой стороны, если бы войну можно было предотвратить в самый последний момент, тогда тесное сотрудничество четырех держав могло бы стать лучшей гарантией мирного решения всех проблем, ибо даже сам самодержец Всероссийский вряд ли решился бы пойти против единодушного решения «европейского ареопага». Буоль-Шауенштейн, австрийский министр иностранных дел, 22 февраля 1854 года предложил поддержать Великобританию и Францию, если они установят срок, за время которого русские могли бы уйти из княжеств под угрозой начала военных действий. Нет никаких причин сомневаться в том, что австрийский император, несмотря на ту помощь, которую оказала ему Россия в войне против Венгрии в 1849 году, сдержит свое слово. Австрия, по словам Шварценберга, «удивила мир своей неблагодарностью»[55]. Национальная благодарность, которая, за очень редким исключением, обычно обнаруживалась лишь в Балканских государствах, имела весьма незначительную практическую ценность, какой бы полезной ее ни считали любители поболтать после сытного обеда. Зато национальные интересы всегда являются очень мощным стимулом для государственных деятелей. Австрия, имевшая миллионы славянских подданных, не могла оставаться равнодушной к военной кампании России, предпринятой ради славян, живущих в Турции. Не могла она, как самое сильное из всех Дунайских государств, согласиться с тем, что другая великая держава займет Молдову и Валахию, населенные родичами ее собственных румынских подданных.
К сожалению, британское министерство телеграфировало, что принимает предложение Буоля-Шауенштейна и недвусмысленное заявление о намерениях Пруссии.
Ответы австрийского и прусского правительств – первый представлял собой лишь повторение предложения графа Буоля-Шауенштейна, а второй, отличавшийся крайней нерешительностью – не имели уже никакого практического значения по той простой причине, что 27 февраля, за день до их поступления в Лондон, в Петербург был отправлен ультиматум Британии.
Так нетерпение британской публики, возбужденной газетами, и давление, оказываемое французским императором, который написал царю письмо от имени королевы Виктории и получил в ответ оскорбительные намеки на отступление (бегство) французов из Москвы в 1812 году, заставили британское правительство сделать опрометчивый шаг, даже не дождавшись ответов от двух своих вероятных союзников.
Британский ультиматум сообщал правительству России, что его отказ или нежелание прислать ответ в течение шести дней со дня получения этого ультиматума, с обещанием вывести до 30 апреля все войска из княжеств, будут рассматриваться как объявление войны. Французский ультиматум с теми же самыми условиями был прислан тогда же. Русское правительство отказалось на них отвечать, и 27 марта аналогичные послания были отправлены британским и французским суверенами в парламенты своих стран; на следующее утро было опубликовано объявление Британией войны России. В нем были перечислены все фазы развития кризиса и проблемы, которые привели к решению начать войну; но не объяснялось, почему Великобритания и Франция решили стать защитниками дела, которое затрагивало Пруссию в такой же мере, как и их самих, а Австрию – даже в большей степени. Главным вопросом, породившим этот ультиматум, была оккупация Россией двух княжеств на Дунае, а ведь это была проблема Австрии, а не Франции и Англии.
11 апреля прислал свой ответ русский царь Николай I; через 12 дней, в манифесте, изданном для русского народа, он объяснил, что война была вызвана религиозными причинами и стала неизбежной.
24 марта князь Горчаков, командующий оккупационной армией и горячий поклонник Британии, уже форсировал Дунай и вошел в Добруджу. Это напомнило политикам, получившим классическое образование, о «Письмах с Понта», которые сочинял в этом отдаленном регионе ссыльный Овидий.
К тому времени уже были подписаны два договора: один – между двумя западными державами и Турцией, в котором Великобритания и Франция обещали защищать Османскую империю, а Турция обязалась не заключать сепаратного мира с Россией; другой – между Великобританией и Францией о совместных действиях против царя. Циники, прочитав оба этих документа, могли бы с улыбкой вспомнить о том, как французский император незадолго до этого говорил, что «империя означает мир», и как русский царь отождествлял мирный договор с британским народом!
Что касается Австрии и Пруссии, то на бумаге они поддержали «шаг, прямо предпринятый Францией и Англией… ибо он был основан на праве», поскольку он гарантировал защиту территорий друг друга от нападения, и, желая «избежать какого-либо участия в войне, резко осуждали неопределенную продолжительность оккупации территорий на Нижнем Дунае». Обе германские державы заявили, что они вступят в войну только в том случае, если Россия захватит княжества или нападет на земли Балканского полуострова или пройдет по ним. Впрочем, Россия делала и то и другое. Тем не менее 23 мая правительства четырех держав заявили, что «целью их объединенных усилий было и будет сохранение целостности Османской империи и освобождение той части ее территории, которая была оккупирована Русской армией».
А тем временем провожаемый бурными восторгами британский флот под командованием сэра Чарлза Нейпира, героя Акры, отправился в Балтийское море. С места стоянки его провожала лично королева Виктория.
Однако Балтийская экспедиция Нейпира жестоко разочаровала англичан; захват одного-единственного острова стал очень слабой компенсацией того, что эскадра не смогла разбить русский Балтийский флот и овладеть русским арсеналом в Кронштадте[56].
Поделиться книгой: