На руинах Османской империи. Новая Турция и свободные Балканы. 1801–1927

После ухода в отставку Рудхарта, состоявшегося 20 декабря 1837 года, в правительстве остался всего один баварец – военный министр. Король, не желая назначать премьер-министра, лично возглавил кабинет министров. Таким образом, за ошибки министров ответственность теперь несла корона; король не мог спрятаться за спины своих советников, и непопулярность Армансперга и Рудхарта перешла к суверену.

К сожалению, росту недовольства людей способствовали несколько неприятных событий. На Идре в 1838 году вспыхнуло восстание, вызванное призывом в армию жителей этого острова, которые, по словам популярного в то время стихотворения, «предпочли самоубийство армейскому рабству». Впрочем, главной причиной бунтов были большие потери кораблей, которые понесли судовладельцы Идры во время войны, и землетрясение, случившееся в 1837 году.

Торговый договор с Турцией, о котором в 1839 году договорился Зографос, министр иностранных дел, был отвергнут как пораженческий.

До этой даты ни один греческий дипломат не был официально принят султаном, и отношения двух стран оставались очень напряженными.

Чрезмерный восторг, с которым был принят на Смирне (Измире) Оттон, приехавший туда как частное лицо, привел к тому, что султан Махмуд II велел экуменическому патриарху убрать слишком патриотически настроенного митрополита этого эллинского города[43]; за этим последовали временная отставка патриарха и запрет на поминовение в церквях Константинополя Караиса, одного из отцов греческой революции.

Жители Самоса тоже своими требованиями объединения вызвали турецкую блокаду острова; они громко жаловались на Стефана Вогоридиса, первого правителя, отправленного к ним до тех пор, пока британская поддержка не позволит на какое-то время решить их проблемы.

Впрочем, было вполне естественно, что те греки, которые стремились расширить свои границы, надеялись получить выгоду от тех трудностей, которые испытывала Турция во время своей второй войны с Мухаммедом Али и его победоносным сыном Ибрахимом. Не было ничего более опасного для популярности греческого государственного мужа, чем неспособность удовлетворить требования народа об освобождении «порабощенной Греции», когда наступало подходящее время, например кризис в решении восточного вопроса. Соответственно, в 1840 году Зографос, автор договора с Турцией, вынужден был уйти в отставку и подвергся политическому остракизму.

В том же году возникли проблемы и при решении турецко-египетского вопроса. Франция отомстила за свое дипломатическое поражение, натравив Грецию на Великобританию; благодаря этому Афинский королевский двор превратился в международную арену, где представители великих держав боролись не за благополучие страны, в которой они были аккредитованы, а за интересы своих правительств. Греческие государственные мужи тоже были втянуты в эту борьбу, и при дворе процветали британская, французская и русская партии, которые возглавляли Маврокордатос, Колеттис и Колокотронис соответственно.

Более того, в это же самое время восстал Крит, вернувшийся в 1840 году под власть турок, и потребовал объединения с Грецией. Островитяне претерпели много страданий под властью Мухаммеда Али. С самого начала христиане и мусульмане были возмущены тем, что остров попал под власть Египта; первые хотели навсегда сбросить турецкое иго, а вторые, ненавидя египтян, надеялись остаться сами для себя законом, какими они были до начала восстания. Мухаммед Али с «добротой королей в день их коронации» начал свое правление с обещания, что жители Крита не будут платить налогов, кроме десятины (на самом деле это была одна седьмая часть) и подушного налога; он создал два смешанных совета, один – в Кандии (крепость в Ираклионе), а другой – в Ханье, которые должны были следить за выполнением законов; и до осени 1831 года заявления генерал-губернатора о том, что его единственная цель – избавить христиан от притеснений, которым они подвергались, соответствовали действительности. Законы соблюдались так строго, как никогда еще раньше, и христиане чувствовали, что изменивший султану наместник Египта им благоволит.

Но как только Крит начал возрождаться после ужасов восстания, Мухаммед решил ввести свою любимую систему монополий и стал обращаться с гордыми и воинственными горцами так, словно они были египетскими феллахами. Он начал с того, что забрал у местных ага право собирать десятину; а ведь эти ага были (во многих случаях) ее наследственными сборщиками. Это оттолкнуло от него мусульман; следующим шагом было превращение советов в послушные его воле инструменты. Тайна переписки стала нарушаться; на вино и другие предметы были введены новые пошлины; а пошлины на экспорт масла увеличены; все, что поставлялось его правительству, оплачивалось по низким ценам.

Эти меры позволили Мухаммеду Али получить с Крита за год на 6 тысяч фунтов больше прибыли, чем раньше. Но самое худшее было еще впереди. В 1833 году Мухаммед Али в сопровождении полковника Кемпбелла, британского генерального консула, посетил Крит и издал указ о том, что люди, не обрабатывающие свои земли, будут наказаны, а если положение не будет исправлено в течение трех лет, то эти земли будут конфискованы. Однако население Крита уменьшилось, теперь там проживало всего 129 тысяч человек, а этого было недостаточно, чтобы обработать все земли, и они перешли в руки наместника. Его приказ о создании двух школ на Крите (благое начинание) жители восприняли как ловушку, направленную на то, чтобы отобрать у них детей и отвезти их в Египет.

В Мурниесе, в 5 км от Ханьи, было устроено традиционное собрание островитян в составе нескольких тысяч человек (в основном там были мусульмане), чтобы исправить положение. Были отправлены петиции резидентам, находившимся в Нафплионе, и консулам трех держав на Крите.

Албанский губернатор Мухаммеда Али Мустафа сначала предложил пойти на уступки, а офицер военно-морского флота Британии Палтни Малькольм, оказавшийся здесь проездом, убедил членов Ассамблеи их принять. Но Мухаммед Али настаивал, что необходимо повесить нескольких бунтовщиков в назидание другим; по его приказу Мустафа вздернул на виселицу десять жителей Крита – эта жестокость внушала людям ужас в течение восьми последующих лет.

Тем не менее христиане вовсе не хотели сменить власть турецкого наместника на управление султана; их желание соединиться с греческим королевством усилилось под влиянием речей Пальмерстона. В Греции был создан Критский центральный комитет; среди греков, желавших помочь критским инсургентам, был и будущий премьер-министр Александр Комондрос.

В 1841 году воинственные сфакиоты подняли восстание и сформировали временное правительство. Но туркам удалось быстро подавить восстание; его провал вошел в список обвинений, выдвинутых против правительства короля Оттона I.

Маврокордатос, тогдашний премьер-министр, посчитал для себя невоможным оставаться у власти из-за постоянного вмешательства короля и продолжил свою карьеру под другим названием – тайного советника баварцев, который стоял между королем и его министрами. После отставки Маврокордатоса король снова стал присутствовать на заседаниях кабинета министров в роли его председателя.

Напрасно Пальмерстон и Пиль убеждали его даровать Греции конституцию; отец Оттона Людвиг I говорил сыну, что если он уступит этому требованию, то лишится трона.

Недовольство личным правлением короля усиливалось в народе еще и тем, что Россия требовала уплаты процентов по займу, а для этого надо было уменьшить жалованье чиновникам из соображений экономии, что привело к разочарованию ведущих политиков Греции в своем короле. Сочетание этих причин и привело к революции 3 (15) сентября 1843 года.

Эту революцию подготовили двое из трех лидеров партий: Андрей Метаксас, который после смерти старого Колокотрониса в феврале этого года стал лидером русской партии, и Андрей Лонтос, который руководил британской партией после падения Маврокордатоса. Еще один экс-министр Зографос сотрудничал с движением, которое, как ему казалось, могло вернуть ему сочувствие широкой публики. Французская фракция, шеф которой все еще был в Париже, воздержалась от активного участия в движении.

Как это обычно бывает, обе фракции этой коалиции имели совершенно различные цели. Это правда, что они мечтали избавиться от баварцев и других иностранцев, не принимавших участия в войне за независимость; но если британская фракция собиралась посадить на трон конституционного монарха, то русская давно уже мечтала о православном. Лидеры обеих партий предполагали, что Оттон, не желая им уступать, уйдет в отставку.

Люди, особенно те, кто жил в провинции, почти не проявляли интереса к революционным идеям, поэтому можно было рассчитывать только на армию. Понимая это, политические лидеры, выбрав инструментом своих замыслов Деметриоса Калергиса, в ту пору полковника кавалерии в Аргосе, добились его перевода в Афины. Калергис, бывший в ту пору в самом расцвете сил, принадлежал к древней критской семье, которая сыграла столь важную роль в восстании против венецианцев. Шестнадцатью годами ранее он был захвачен в плен в битве при Фалероне; жизнь ему спасла лишь жадность захватившего его в плен албанца, и он смог стать человеком, сбросившим абсолютную монархию Оттона.

После убийства Каподистрии Калергис поддерживал его партию; его храбрость, умение владеть собой и желание выдвинуться стали хорошей рекомендацией для главарей заговора. Его помощником стал другой офицер, полковник Макрияннис, завоевавший себе славу под Смирной и во время турецкой осады Акрополя.

За сутки до начала восстания весть о нем достигла ушей короля, но приказы об аресте главарей и отдаче их под военно-полевой суд были отданы слишком поздно.

Ночью 14 сентября Калергис, который, чтобы усыпить подозрения двора, отправился в театр, после окончания спектакля явился в дом Макриянниса. Обнаружив с удивлением, что его коллега мирно беседует с несколькими штатскими людьми, он решил действовать по своей инициативе. Пройдя по пустынным улицам, он подошел к казарме пехотинцев и, пробормотав что-то, выхватил меч и закричал: «Да здравствует конституция!» Солдаты услышали его крик и отправились вместе с ним через уснувший город к большой площади перед дворцом, которая теперь называется площадь Конституции.

В это же время, узнав, что в дом Макриянниса ворвались полицейские, Калергис отправил отряд солдат на помощь Макрияннису, а остальным велел открыть тюрьму и убеждал всех прохожих присоединиться к их демонстрации у королевского дворца.

Был час ночи 15 сентября; король еще работал в своем кабинете, когда звуки военного оркестра и крики «Да здравствует конституция!» заставили Оттона I подойти к окну. Его адъютант и военный министр, вышедшие для того, чтобы отдать приказ солдатам разойтись, были арестованы по приказу Калергиса, а прибытие Макриянниса и его друзей вместе с отрядом солдат, прогнавших полицию, усилило революционеров.

Король, не обращая внимания на мольбы рыдающей королевы, выглянул в окно и спросил Калергиса, чего он хочет. Революционный лидер ответил, что и армия, и народ желают конституции, на что король сердитым голосом приказал солдатам разойтись, пока он будет рассматривать их требование. Но они не двинулись с места, ибо ждали приказа Калергиса; вскоре к ним присоединились артиллеристы, которых король вызвал на помощь.

После этого на сцену вышли штатские руководители восстания; они быстро собрали Государственный совет и велели ему послать депутацию к королю с просьбой даровать стране конституцию.

Пока депутация народа была еще во дворце, подъехали представители пяти держав и потребовали, чтобы их допустили к королю.

Э. Лайонс уже успел, однако, намекнуть Калергису, чтобы солдаты не пускали дипломатов во дворец, пока Оттон не даст обещание даровать Греции конституцию, ибо посол Великобритании боялся, что из-за их присутствия он заупрямится, что будет на руку русской партии. Калергис сыграл свою роль с замечательным хладнокровием и тактом. Он объявил послам, что они не смогут войти во дворец, пока не закончится аудиенция, данная депутатам, а когда австрийский и прусский представители попытались настоять на своем, он напомнил им, что «дипломатический этикет требует от них следовать примеру их дуайена, русского посла».

Король уступил и подписал декрет о сборе в течение 30 дней Национальной ассамблеи в составе 225 депутатов для составления конституции; об удалении всех иностранцев с его службы, за исключением старых филэллинов, и назначении нового министерства под руководством Метаксаса.

Тем не менее революционеры не были удовлетворены; тогда Оттон пообещал наградить тех, кто принял участие в революции, и поблагодарил Калергиса и Макриянниса.

Наконец в 3 часа ночи солдаты с криками «Да здравствует конституционный король Оттон I!» ушли.

Так в ходе практически бескровной революции, ибо во время стычки в доме Макриянниса погиб лишь один человек, Греция после десяти лет баварского деспотизма стала конституционной страной. «Большая честь греческому народу, – писал лорд Абердин, – за то, как он повел себя во время этих важных событий, – гораздо цивилизованнее, чем народы, считавшие себя таковыми». Греки по праву считают 3 сентября (по старому стилю) днем рождения своей парламентской системы, которая, со всеми ее недостатками, никоим образом не присущими одной Греции, является единственно возможной формой управления для столь политизированного народа. Названия главной площади и главной улицы Афин увековечили дарование конституции в ходе революции 3 сентября; меч, поднесенный Калергису афинянами, сохранился до сих пор; а сцена во дворце, произошедшая в то незабываемое утро, чаще всего встречается в печати.

Баварское самодержавие пало; но мы не должны забывать, как много оно сделало для Греции в течение десяти лет. В большинстве стран, не только на юге и востоке Европы, люди процветают вопреки усилиям правительств, а не благодаря им. С интеллектуальной точки зрения прогресс Греции был ознаменован основанием археологического и других обществ и открытием университета; ученый Бушон, посетивший в 1841 году Афины, отмечал, что греческий язык очистился от иностранных слов, а в стране появились уже две публичные библиотеки. В молодой стране увеличилась площадь засеянных земель и число плантаций винной ягоды; экспортировалось много шелка, торговый флот оправился от урона, нанесенного ему войной, а благодаря усилиям уроженца Эпира Георгия Ставру открылся Национальный банк.

В мраморных карьерах Пентеликона снова стали добывать мрамор для украшения дворца; население Афин достигло уже 35 тысяч человек; Пирей, Патрас (Патры) и Эрмуполис на острове Сирос превращались в цветущие торговые города.

За пределами королевства патриотично настроенные греческие сообщества помогали развитию торговли и промышленности в своей родной стране.

Их отношения с греческим государством стали одним из главных вопросов, которые обсуждались Национальным конвентом, собравшимся 20 ноября 1843 года. Он назвал себя конвентом Третьего сентября, когда было покончено с правлением абсолютного монарха и его иноземных советников. С тех пор судьба Греции перешла в руки самих эллинов, а с иностранным владычеством, продолжавшимся несколько веков, было покончено.

Глава 9. Греческая и ионическая конституции (1843–1853)

Первой проблемой, с которой столкнулось Национальное собрание имени 3 сентября, начавшее свою работу 20 ноября, было решение, кто должен в нем участвовать. В аналогичных съездах, которые собирались в годы войны за независимость, участвовали представители греческих сообществ, находившихся тогда под игом Турции, но на этой учредительной ассамблее из представителей иностранного эллинизма были приняты только делегаты Крита, Фессалии, Македонии и Эпира. Депутаты проголосовали за то, чтобы другие греки Турецкой империи, не принимавшие участия в войне, были сняты со всех официальных постов. Так Ассамблея провела разграничительную черту между «автохтонными» греками королевства и «гетерохтонными» греками внешнего мира. Аналогичным образом во второй статье конституции было записано, что, признавая «догматический союз православной церкви Греции с великой церковью Константинополя», Ассамблея объявляет первую «автокефальной и управляемой Святейшим синодом архиепископов».

Два других вопроса вызвали бурную дискуссию на Ассамблее – вопрос о наследии и создании сената. В 40-й статье конституции было записано, что наследник греческого трона обязан принадлежать к православной церкви; другие статьи создавали вторую палату.

Были и такие депутаты, которые вовсе не желали сената; другие, в основном приверженцы русской партии, требовали, чтобы сенаторы назначались на срок в 10 лет, а не пожизненно.

Так в Греции появилась двухпалатная система, просуществовавшая до 1864 года; парламент состоял из палаты с не менее чем 80 депутатами старше 30 лет, которая должна избираться на срок три года одними мужчинами пропорционально населению, и сената из 27 человек, достигших 40-летнего возраста. Число сенаторов могло быть увеличено до сорока. Сенаторов назначал король пожизненно из четырнадцати категорий граждан. Такой же метод пополнения сената существовал и в Италии. И сенаторы, и депутаты нижней палаты должны были получать жалованье за свою работу. Предполагалось, что сенат будет контролировать работу нижней палаты и станет в стране консервативной силой. Но случилось так, что он стал местом первых атак на Оттона и обеспечил оппозиции постоянную трибуну для выражения своих идей. 30 марта 1844 года король принес клятву на конституции; о том, как свершился этот «великий политический поворот», с энтузиазмом писал Латонс. «Такое самообладание в народном собрании, созванном при столь волнующих и критических обстоятельствах, – писал Абердин, – делает честь греческой нации».

Настало время создавать первое министерство конституционной монархии. В то время на голову выше всех общественных деятелей были два политика: Маврокордатос, глава английской партии, и Колеттис – глава французской. Оба стремились обеспечить родной стране процветание, как они его понимали и о чем давно уже мечтали, но их программы достижения этой цели радикальным образом отличались. По мнению Маврокордатоса, в первую очередь греки должны были сделать свою страну образцом управления для всего Ближнего Востока, а потом, и только потом, если они останутся верны некоторым принципам, можно будет присоединить Крит, Эпир и Македонию.

Колеттис придерживался прямо противоположного мнения: сначала надо расширить границы Греции, ибо искренне верил, что дополнительные силы, которые приобретет ослабленная Греция, окажут ей помощь в развитии.

К сожалению, эпироты отказались создавать коалиционный кабинет с фанариотами; Маврокордатос стал премьер-ми нистром, который не имел поддержки этого кабинета, и очень скоро столкнулся с оппозицией. Оба политика, выросшие при системе управления, очень сильно отличавшейся от той, что появилась в Афинах, считали самой лучшей такую систему, при которой вся власть сосредоточивается в центре.

Нет никакой необходимости исследовать сейчас, справедливы ли были обвинения, брошенные Маврокордатосу одними из его современников и отвергнутые другими, в том, что он использовал нечестные методы, которые помогли ему получить большинство на выборах 1844 года, ибо даже в наши дни во многих, а вполне вероятно, и во всех странах принцип свободы выборов больше уважается в политических программах, чем на избирательных участках в день самих выборов. Но как бы то ни было, сторонники министров не получили от своего предполагаемого вмешательства в выборы никакой выгоды. Маврокордатос, подобно более выдающемуся, чем он, государственному деятелю следующего поколения, проиграл в Месолонгионе, такое же поражение ожидало и Калергиса в Афинах. Здесь герой революции лишился своей популярности и был даже поставлен вопрос о законности его участия в выборах. Все это вызвало волнения в столице, королю пришлось вмешаться, и кабинет ушел в отставку.

К власти пришел Колеттис; он сохранил свой пост до самой смерти в 1847 году, благодаря своему уму и такту в обращении с людьми.

Его живописного соперника поддержали более европеизированные греки, которые носили черные сюртуки и обсуждали западные теории управления. Среди них был бывший враг сына Али-паши, ходивший в национальной одежде и куривший длинную сигару. Он был окружен гораздо более многочисленной группой эллинов, облаченных в фустанеллу[44], воинами-храбрецами, которых он вел в бой через перешеек, и всеми живописными элементами того, что называлось национальной партией.

С утра до вечера в его кабинете толпились люди, желавшие получить какой-нибудь пост, пенсию или знак отличия; его умение общаться с людьми было таким, что ни один не уходил из министерства без обещания выполнить его просьбу. Пользуясь безграничным доверием короля и поддерживаемый всей мощью французского правительства, Колеттис не тратил время на произнесение речей в палате, где после целой серии выборных прошений осталось лишь двенадцать членов «английской партии».

Его хорошо известная политика расширения территорий, естественно, вызвала подозрение турок, и три года его пребывания у власти ознаменовались несколькими серьезными инцидентами, из-за которых отношения Греции со своим соседом ухудшились. Турецкое правительство начало с того, что запретило свободную продажу греческой прессы в своих землях, ибо в этих газетах проповедовалась «Великая идея». Попытка одного грека убить правителя острова Самос усилила раздражение турок, и в 1847 году одна дипломатическая проблема в Афинах чуть было не спровоцировала кризис.

Каратассос, адъютант Оттона, подал прошение о выдаче ему турецкой визы для посещения Стамбула. Турецкое правительство уже давно относилось к нему с подозрением, поскольку несколько лет назад он вторгся в Фессалию; и турецкий посол в Афинах Мусурос, родившийся на Крите и желавший выслужиться перед своими хозяевами, отказал ему в выдаче визы. Об этом отказе доложили королю; на следующем придворном балу тот громко объявил дипломату, что надеется, что суверен заслуживает большего уважения и не потерпит, чтобы с ним обращались подобным образом.

Турецкое правительство потребовало от Колеттиса личного извинения за слова короля, но тот ответил отказом, и Мусурос уехал из Афин. Последовала длительная дипломатическая переписка; греческие дипломаты были высланы из Турции; а греческим кораблям было запрещено появляться у турецких берегов.

Отношения Турции и Греции прекратились; и это продолжалось до смерти Колеттиса; турки согласились восстановить отношения с Грецией лишь после вмешательства России. Посол Мусурос вернулся в Афины, но попытка убить его убедила Порту, что если он и дальше будет здесь находиться, то это приведет к новым неприятностям. Его перевели в Лондон, где он прослужил долгие годы и прославился тем, что стал самым образованным послом Османской империи при британском дворе, о чем свидетельствует его перевод Данте на греческий язык.

Напряженные отношения с Турцией были не единственной проблемой, с которой пришлось столкнуться Колеттису во время своего долгого правления. Греческое общество в Афинах было возбуждено борьбой за дипломатическое влияние между британским и французским послами. Правительство Англии надоедало франкофильскому премьеру своими жалобами на грабителей и требованиями выплатить проценты по кредиту. В этом деле ему великодушно помог Эйнард, филэллин из Женевы, который выделил 20 тысяч фунтов на удовлетворение требования Великобритании.

Однако нестабильная ситуация в стране привела к еще большой беде. Колеттис, верный своей старой политике превращения нарушителей закона в его защитников, усмирил Федора Гриваса, который поднял мятеж в Акарнании, даровав ему важный пост в армии. Однако успокоение, как и следовало ожидать, было временным, и вскоре вождь-ветеран снова возглавил банду на западе страны; а Криезотис, еще один ветеран войны, возглавил бунт на Эвбее.

После смерти Колеттиса его преемники Кицос Цавеллас, сулиотский вождь и выдающийся военачальник, не имевший, однако, никакого опыта управления страной, и Георгий Кунтуриотис столкнулись с необходимостью подавить несколько восстаний, среди которых самыми опасными были: бунт Фармакиса в Лепанто; восстание Цамаласа и Валенцаса (которые вторглись в Грецию, перейдя границу с Турцией, и сожгли прекрасное собрание рукописей в Ипате), восстания Перротиса в Каламате и Мерендитиса (который захватил прекрасный замок Патраса, угрожая сжечь процветавший город дотла, а потом бежал на Мальту на британском корабле, прихватив с собой большую сумму денег).

Тем не менее, несмотря на все эти восстания, вызванные в основном личными мотивами, французский дипломат, живший в ту пору в Афинах, писал, что в 1849 году Греция «в материальном смысле была одной из самых счастливых стран мира».

Министры приходили и уходили, ибо французская революция 1848 года привела к отставке Цавелласа, а кабинет Кунтуриотиса и знаменитого адмирала Канариса пробыл у власти совсем недолго. Впрочем, людей в стране политические кризисы, вызванные личными ссорами и дворцовыми интригами политиков, почти не касались.

В начале 1850 года ссора, показавшая, что дипломатии Пальмерстона доверять нельзя, привела к временному ухудшению отношений между Грецией и Великобританией. В прошлом были предприняты попытки добиться от греческого правительства удовлетворения требований некоторых британских и ионических подданных. Самым крупным было требование некоего Дона Пасифико, гибралтарского еврея, бывшего генерального консула Португалии. Его дом во время антисемитских выступлений на Пасху 1847 года был разгромлен толпой из-за того, что правительство запретило сжигать чучело Иуды Искариота. Когда Дон Пасифико выставил счет своих убытков, афиняне с изумлением узнали, какими ценностями обладал этот непримечательный с виду человек. Он потребовал компенсировать ему потерю 31 534 фунтов стерлингов, 1 шиллинга и 1 пенса (из них 26 618 фунтов 16 шиллингов и 8 пенсов составляли ваучеры на определенные суммы, которые, по его словам, ему задолжало португальское правительство) и еще дополнительно 500 фунтов компенсации за «муки и страдания» его самого и всей его семьи.

Другим человеком, тоже требовавшим компенсации, был выдающийся историк средневековой и современной Греции Джордж Финлей, который участвовал в войне за независимость, осел в Греции и в 1830 году купил себе в Афинах земельный участок. Часть этой земли позже была включена в состав королевского сада, и Финлей потребовал, чтобы ему выплатили за это 45 тысяч драхм.

Три других требования поступили от ионических подданных: некоторые добивались выплаты шести тысяч франков компенсации за разграбление их банков в Селасине, стоявшей недалеко от устья реки Ахелоос, а другие – за плохое отношение к ним в Патрасе и Пиргосе. В шестом заявлении описывался арест нескольких британских матросов в Патрасе, за который власти должны были принести извинения. И наконец, британское правительство заявляло, что острова Серве и Сапьендза, расположенные у южного побережья Пелопоннеса, не относятся к Греческому королевству, а входят в состав Ионических островов.

Это заявление, датированное 1839 годом, было основано на договорах 1800 и 1815 годов, а также на законе Республики Семи Островов, принятом в 1804 году, в котором объявлялось о независимости Семи Островов. Но Серве издавна принадлежал жителям соседнего греческого побережья; они владели им еще во времена турецкого владычества. Географическое положение обоих островов свидетельствовало о том, что они являются продолжением Ватики и Модона (Метони), а не удаленного от побережья Пелопоннеса острова Сериго (Китира).

Первые шесть этих требований, изложенные в одном ультиматуме, были переданы греческому правительству 17 января 1850 года с просьбой удовлетворить их в течение 24 часов Томасом Вайзе, который в прошлом году сменил Эдмунда Лайонса на посту британского посла в Афинах. За этим ультиматумом последовала блокада Пирея, которую осуществляла эскадра Уильяма Паркера, захватившего греческий линейный корабль и несколько торговых судов.

Эти действия британского правительства, естественно, вызвали глубокое возмущение общественности европейских стран, всегда готовой поддержать слабых в их борьбе с более сильными державами, а король Оттон стал очень популярен среди своих подданных. Греческие власти вели себя патриотично, но не агрессивно. Офицеры афинского гарнизона предложили правительству половину своего жалованья, а многие частные лица предоставили ему право распоряжаться их состоянием. Однако правительство стремилось избегать того, что могло быть истолковано как провокация; и везде, кроме острова Корфу (Керкира), где британские солдаты подвергались риску быть оскорбленными на улице, греческий народ сохранял спокойствие.

А тем временем Франция и Россия, две другие державы, защищавшие Грецию, отправили свои послания Пальмерстону, который 12 февраля принял «добрые советы» Франции. В Афины был отправлен барон Гросс, чтобы оценить сумму, причитавшуюся британцам, но его услуги были отвергнуты Вайзе, и блокада возобновилась. Через полтора месяца, 27 апреля, греческое правительство уступило требованиям Вайзе, то есть согласилось выплатить 30 тысяч драхм Финлею, 12 530 драхм жителям Ионии, 137 538 драхм Дону Пасифико плюс еще 150 000 драхм в качестве депозита на счета газет, в которых излагались доказательства справедливости требований португальского правительства.

Эти суммы были выплачены греческим правительством в тот же самый вечер; и хотя в Лондоне между Пальмерстоном и французским послом было заключено другое соглашение, Афинская конвенция сохранила свою силу, и французский посол был позже отозван в знак недовольства его действиями.

Поскольку Россия тоже жаловалась на британскую блокаду и на то, что, по ее мнению, Великобритания потребует, чтобы ей передали острова Серве и Сапьендза без согласия двух других стран – защитниц Греции, в Лондоне поняли, что Пальмерстон не только угнетал небольшое государство, которому Великобритания помогла появиться на карте мира, но и оттолкнул две другие великие нации. Даже Финлей вынужден был признать, что «британское правительство проявило насилие и нарушило международное право». Журнал «Панч», всегда очень верно выражавший мнение обычного человека, задавался вопросом: «Почему британский лев не укусил кого-нибудь, кто равен ему по величине?»

Палата лордов, большинством в 37 голосов, потребовала объявить политике Пальмерстона вотум недоверия. Однако палата общин одобрила принципы, на которых она была основана; за нее проголосовало на 46 человек больше, чем против. Это произошло после дебатов, которые остались в истории парламентского красноречия багодаря тому, что премьер-министр процитировал знаменитое высказывание «Civis Romanus sum» («Я римский гражданин»)[45].

Но когда риторика стихла и англо-франко-греческая комиссия, заседавшая в Лиссабоне, обнаружила в португальских архивах оригиналы якобы утерянных, по словам Дона Пасифико, документов, и установила, что во время его жизни в Португалии он никогда не предъявлял никаких требований. После того как выяснилось, что он солгал, он согласился на то, чтобы ему выплатили всего 150 фунтов, и люди могли задаться вопросом: а стоило ли вообще защищать этого космополитического гражданина Британской империи? Что касается островов Серве и Сапьендза, которые не были включены в ультиматум, то о них предпочли забыть.

Адмирал Криезис, назначенный премьер-министром как раз перед тем, как возник англо-греческий кризис, и остававшийся на этом посту более четырех лет, с удовольствием наблюдал, как была разрешена другая давняя проблема – отношения между греческой церковью и вселенским патриархом. Православная церковь Греции стала автокефальной в 1833 году, а в 1844 году ее статус был подтвержден конституцией; однако патриарх так никогда официально не признал ее административную независимость. Общественность Греции была взбудоражена соперничеством двух партий; лидером одной из них был ойкономос, добивавшийся признания его патриархом, а другой – архимандрит Феоклит Фармакидис, который считал, что такое признание свершившегося факта вовсе не нужно и нежелательно. В конце концов, в 1850 году греческое правительство попросило патриарха признать подобное распределение ролей. Благодаря русскому влиянию непокорные священнослужители, собравшиеся в Константинополе, уступили, и 11 июля был зачитан синодальный томос (указ), в котором церковь Греции объявлялась автокефальной. В томосе указывалось, что президентом Святого синода Греческого королевства должен быть митрополит Афинский; во всех вопросах управления церковь Греции должна быть независимой; она должна получать святой елей от вселенского патриарха и по всем основным вопросам догмы должна интересоваться его мнением.

Случилось так, что в тот же день, когда во всех церквях Греции был зачитан томос, был убит Корфиотакис, министр церковных дел. Однако ни это, ни постоянная оппозиционная борьба Фармакидиса не помешали окончательно уладить церковные дела, и в 1852 году греческая палата утвердила все вышеперечисленные постановления. Так была решена главная церковная проблема Греции.

Другая теологическая проблема, так называемое движение фил-ортодоксов, которое возглавил монах по имени Папулакос, осуждавший власть короля-католика и восхвалявший православного царя, была решена заключением этого монаха в тюрьму на острове Андрос. На этом прекрасном острове, где росли рощи лимонных деревьев и журчали ручьи, жил учитель Кайрис, ставший мучеником, отрицавшим православие. Его идеи и смерть в тюрьме привлекли внимание англичан.

Разногласия между британским и греческим правительством по поводу Дона Пасифико стали не единственным конфликтом того периода. События последних двадцати лет на Ионических островах породили открытые призывы к объединению. В 1832 году, после назначения лорда Наджента преемником Ф. Адама, либеральные идеи впервые нашли своего выразителя в лице лорда верховного комиссионера, чья политическая карьера у себя дома внушила реформаторам Ионических островов надежду на его поддержку. Наджент начал свое правление с обещания реформ, но первой же попыткой выполнить его стала незаконная замена системы выборов по тройному списку кандидатов двойным списком, как было записано в конституции 1817 года. Это расширение свободы выбора привело к тому, что король велел распустить Ассамблею еще задолго до истечения срока ее полномочий.

Назначение на административные посты молодых и неопытных чиновников, которые придерживались либеральных взглядов, усилило влияние либеральной партии; но, к счастью, верховный комиссионер был порядочным и деловым человеком. Благодаря ему Мейтленд создал на островах пенсионный фонд, ввел ссуды для крестьян под небольшие проценты, ограничил ежегодную сумму, которую жители Ионии должны были платить протекторату, и завещал своему преемнику, Ховарду Дугласу, большой остаток денег.

Однако четвертый лорд верховный комиссионер, убежденный консерватор, вернулся к деспотизму Мейтленда и Адама, будучи уверенным в том, что жители Ионических островов еще не созрели для более либеральной формы управления. Его отход от правил Наджента, естественно, возмутил либеральную партию, а присутствие в колониальном управлении такого доктринера, как лорд Джон Рассел, во время последних лет комиссионерства Дугласа заставило выдающегося историка с острова Корфу (Керкира) Мастоксиди отправить ему меморандум, в котором он изложил свой взгляд на состояние островов.

Мастоксиди признал, что островитяне предпочитают британский протекторат всем другим формам управления, ибо независимость пока еще недостижима; однако он потребовал, от имени этих островитян, более свободной системы выборов, ежегодного созыва Ассамблеи и свободной прессы.

Эта записка произвела на колониального секретаря некоторое впечатление, но он предпочел поддержать своего заместителя, и в течение последних лет службы Дугласа никаких изменений не произошло. Конфликт с партией филправославных усилил непопулярность его правительства. Попытка реформировать таблицу родства и свойства вызвала недовольство константинопольского патриарха, который заявил, что православие в опасности, после чего султан попросил Британию отозвать своего посла в Стамбуле. Неосторожное высказывание протестантского миссионера привело к тому, что комиссионера обвинили в том, что он хочет обратить греков в свою веру и потому не позволил восстановить католическую кафедру на Корфу (Керкире). И наконец, его попытки захватить бумаги Мастоксиди, Виаро и Августиноса Каподистрия, брат которого Георгий был членом общества ревнителей православия, увенчались успехом. Обнаруженные в декабре 1839 года документы, дали историку и его семье, давним врагам Великобритании, законное основание для жалоб – ибо в бумагах, очевидно, не было никакой крамолы, иначе они были бы опубликованы.

Ассамблея вновь была распущена, но колониальный секретарь не одобрил ее роспуск. Это разозлило оппозицию; тем не менее, несмотря на то что Мастоксиди давно уже жаловался на него колониальному секретарю, Дуглас близко к сердцу принимал интересы островов, о чем свидетельствовал его ремонт акведука и дорог на острове Корфу (Керкира), а также наведение порядка в тюрьмах и школах. Впрочем, эти работы привели к тому, что острова при британском протекторате приобрели первый внешний долг.

Он продолжил работу своих предшественников – уменьшение ежегодных вкладов в казну Ионических островов и подготовку нового кодекса. Кроме того, он приказывал британским чиновникам учить греческий язык. Он был очень популярен среди землевладельцев, которые, естественно, предпочитали стабильность и порядок, о чем свидетельствует поставленный ему на острове Корфу (Керкира) памятник. Даже после своей отставки, став членом британской палаты общин, он продолжал защищать интересы островитян, что очень раздражало его либерального преемника Маккензи.

Правление нового комиссионера закончилось после его конфликта с сенатом. Убежденный сторонник реформ, он обнаружил, что сенат и в особенности президент Петрициопулос не разделяют его идей. Поэтому, когда срок его президентства истек, Маккензи позволил себе, впервые за всю историю Ионических островов, не назначать нового президента (это право давала ему конституция), а посадить в это кресло умеренного либерала графа Делладисима. В Англии в ту пору у власти были консерваторы, и лорд Дерби, колониальный секретарь, этого назначения не одобрил. Напрасно граф Делладисима просился в отставку, чтобы спасти комиссионера; Маккензи ушел, пробыв президентом меньше двух лет, и за это время сделал очень мало – лишь уменьшил долг своего предшественника. В 1843 году его место занял лорд Ситон, правление которого оказалось самым удачным за всю историю протектората.

Военный, пэр из партии тори, победитель канадских инсургентов – таков был Ситон, и никто бы не мог подумать, что он превратится в радикального реформатора. Первые пять лет своего правления, несмотря на сентябрьскую революцию в Греции, в действиях Ситона нельзя было заметить никаких признаков реформаторских замашек; он следовал традиционной политике протектората: открывал школы, создавал районные суды для слушания мелких дел, ремонтировал дороги, начал строительство канала на острове Айия-Мавра (Лефкас) и планировал создать образцовую ферму, чтобы показать местным жителям, как надо заниматься сельским хозяйством.

Однако революции 1848 года, произошедшие в других странах, превратили солдата-консерватора в продвинутого демократа. Сразу же после их начала он получил от своего правительства разрешение на проведение трех реформ: обеспечение свободы прессы (которая, как он полагал, поможет отразить атаки мальтийских и афинских газет, выражавших в своих статьях недовольство жителей Ионических островов); предоставление Ассамблее права голосовать за расходы, возникшие при непредвиденных обстоятельствах; и свободные выборы всех муниципальных властей.

Не удовлетворившись этим, Ситон предложил сделать Ассамблею более демократичной, хотя граф Грей, его начальник, советовал ему вводить реформы постепенно, дождавшись результатов уступок, данных ранее, а уж потом переходить к новым.

Неустойчивое состояние Кефалонии (Кефалинии), которая была самой радикальной из всех семи островов, могло оправдать совет колониального секретаря. Национальное и классовое чувство здесь было оформлено гораздо лучше, чем у других жителей Ионических островов; барон д’Эвертон, британский чиновник, когда-то состоявший на итальянской службе, в ту пору живший на Кефалонии, не мог положиться на свою полицию.

Во время крестного хода в день кефалонского святого Герасима начался бунт, который усилил недовольство островитян: резидент сообщил о существовании тайного общества, целью которого было освобождение греков. 26 сентября 1848 года отряд крестьян атаковал город Аргостолион. Нападение на него было отбито, но вскоре после этого был издан указ о свободе печати; сразу же появилось огромное количество газет: в одной только Кефалонии стало издаваться четыре. Они выходили на греческом языке и были по большей части враждебно настроены к протекторату.

Статья в одной из этих газет вынудила Ситона отдать приказ об аресте двух кефалонских политиков, Зервоса и Ливароса; их выслали на остров Пакси; но ни этот результат его собственного указа, ни волнения в Кефалонии не помешали ему выполнить другие части его программы. 26 апреля 1849 года он объявил о коренном изменении конституции 1817 года; была одобрена хартия радикалов, которая вводила прямые выборы членов Ассамблеи путем голосования. Число членов этого органа увеличивалось с 40 до 42, однако электорат возрос более чем в три раза по сравнению с прежними временами.

С другой стороны, сенаторов должен был назначать лорд верховный комиссионер из членов Ассамблеи – и этот пункт был более консервативным, чем в 1817 году.

Власть правительства над второй палатой еще более усилилась, когда преемник Ситона внес в закон поправку, которая давала лорду верховному комиссионеру право назначать двух сенаторов, которые не были членами Ассамблеи. Более того, поскольку Ассамблея собиралась раз в год и единственное финансовое решение, которое она могла принимать, – это сокращение жалованья местным чиновникам, ее реальная власть была по-прежнему ограниченной.

Тем не менее Ситон даровал жителям Ионических островов такие средства выражения своих проблем, которых у них еще не было; и с тех пор они получили возможность выступать за союз с Грецией в Ассамблее и в газетах. Однако убийство капитана Паркера, отвечавшего за сохранение леса на Кефалонии, менее чем через две недели после того, как Ситон объявил о своих реформах на Корфу (Киркире), стало дурным предзнаменованием.

Ситон поручил своему преемнику, Генри Уорду, депутату британского парламента от либеральной партии, трудное задание наблюдать за проведением его реформ, ибо срок его службы закончился менее чем через месяц после их начала. Либеральный простолюдин сразу же зарекомендовал себя более консервативным, чем пэр, принадлежавший к партии тори (консерваторов), и в своем первом постановлении он сообщил членам Ассамблеи, что реформы его предшественника следует считать окончательным решением всех проблем. Когда же Ассамблея продемонстрировала признаки недовольства, она была распущена. После этого на Кефалонии начались волнения локального и общеполитического характера, и 26 августа Генри Уорд даровал амнистию прошлогодним мятежникам и велел вернуть из ссылки двух политиков.

В селах поднялись крестьяне; они стали жечь дома землевладельцев, один из которых погиб в огне, а в одной деревне убили старосту, который встал на сторону лорда верховного комиссионера. В стране было введено военное положение – единственное подготовленное мероприятие для реализации людьми широкого избирательного права и голосования; Зервоса снова отправили в ссылку; многих крестьян выпороли плетьми, а 21 человек, включая двух заводил: Влахоса и священника по имени Нодарос, прозванного его же собственными земляками «отцом бригандом» (то есть бандитом), были казнены.

Либеральная партия в Англии попыталась провести голосование против подобных методов подавления бунтов, но сделать это ей не удалось. К тому времени на Кефалонии уже была объявлена вторая амнистия, и за все время протектората больше никаких бунтов не случилось.

Первая Ассамблея, избранная по новому закону, собралась в марте 1850 года. На Ионических островах существовало три партии: радикалы, более умеренные реформаторы и реакционная «подпольная партия», которая поддерживала протекторат. Большинство на Ассамблее принадлежало реформаторам, и только 11 человек из 42 членов были радикалами. Но они, хотя и находились в меньшинстве, были самыми шумными и популярными, особенно на острове Занте (Закинф) и острове Кефалония (Кефалиния).

Среди депутатов от Кефалонии были два радикальных редактора: Зервос и Монферратос, которые попали в списки избранных главным образом потому, что они побывали в ссылке. Политическая «карьера радикала», как заметил один кефалонский сатирик, «начинается в тот самый момент, когда в дверь к нему стучат полицейские». И в самом деле, шесть из десяти депутатов от этого демократического острова принадлежали к радикальной партии, а с острова Корфу (Керкира) – только один.

Многие впервые попали в парламент и не имели никакого опыта. В самом начале работы Ассамблеи ее депутаты предложили опустить в присяге слово «нераспускаемая»; это прилагательное описывало ту связь, которая существовала между островами и протекторатом. Оно было удалено, с согласия лорда верховного комиссионера, который написал новый текст клятвы. Несмотря на протест, подписанный пятью членами Ассамблеи, четверо из которых были кефалонцами, ссылки на Парижский договор и «право защищающего суверена» во втором варианте клятвы сохранились.

На совет верховного комиссионера о том, что Ассамблея должна посвятить себя практическим реформам: улучшению церковной администрации и статусу священников, реорганизации системы образования – и завершению строительства канала на острове Айия-Мавра (Лефкас), спикер ответил осуждением политики британского правительства в деле Дона Пасифико, обвинением протектората в том, что торговля и сельское хозяйство Ионических островов захирели, требованием новых реформ и объединения в единый союз всех рассеянных членов греческой семьи.

С самого начала стало ясно, что демократические перемены 1849 года не насытили аппетит политиков Ионических островов, а, наоборот, еще сильнее его разожгли. Единственным отличием между двумя либеральными партиями стало то, что реформаторы требовали конституционных реформ, которые не приведут к устранению протектората, а радикалы желали заключения немедленно союза с Грецией, не больше и не меньше.

Таким образом, радикалы и протекционисты выступали против реформ, поскольку первые опасались, что они вызовут в народе недовольство протекторатом, а вторые опасались потерять свои привилегии. Но когда 8 декабря кефалонец Типальдос вышел на трибуну и заявил о «желании» островитян объединиться, Ассамблея была немедленно распущена на семь месяцев, а еще до окончания 1851 года вообще прекратила свою работу. Ионические историки считают эту краткую Ассамблею первой исторической вехой на пути к объединению.

Новая Ассамблея, на которой лорд верховный комиссионер, как он думал, получил поддержку сторонников реформ, а на самом деле оттолкнул от себя многих протекционистов и на которой он впервые произнес свою речь на греческом, а не на итальянском языке, оказалась столь же неуправляемой.