В годы большой войны

На столе под стихами — письмо Спиридонову. В письме все тот же яд, запрятанный в твердость придуманных слов. Твоя цельная мужицкая натура выдержит соблазны обольщений. Ты ведь убил жандарма, ты мне поможешь расправиться и с этим… Так ли это?

Вернулся Капитан, рассказал, что в «предбаннике» (так мы называем нашу конспиративную квартиру) ночь провели очень бурно. Погода благоприятствует заданию, но нового ничего нет. Капитан не уверен, что от Технолога будет какой-то толк: он все сулит и сулит. Капитан решил ждать не дольше сегодняшнего вечера, а потом вернуться к прежним методам слежки. Но действовать через Смольный — дело затяжное. Здесь возможности ограничены. Квартира Бонч-Бруевича в этом отношении гораздо удобнее. А Технолог вообще не внушает доверия Капитану.

Чтобы занять себя, сел за неоконченное письмо, бросил. Взялся за книги, ни одна не привлекла внимания. Несколько раз принимался за дневники. Почему же так странно, так беспричинно взволнована душа?

Накинув полушубок, ухожу в «предбанник». Здесь — как на поле брани после великой баталии. Неубранный стол с остатками новогоднего ужина. На венском стуле сидит Макс с видом ответственным и серьезным. Гитару держит наперевес, как винтовку, — твердо и крепко. Сидит прямо, как в строю, выпятив грудь. Поет романс, аккомпанируя себе на гитаре. Макс свеж и весел. Волосы тщательно зачесаны назад, на груди Георгиевский крест, на рукаве две нашивки за ранения.

Юнкер сказал — должен ехать в Финляндию. Говорят, Ленин бывает там иногда в Мустамяки, на даче у Бонч-Бруевича. А Сема показал свой новый наган, который выменял на старый солдатский, отдав в придачу еще шинель. Наган действительно хорош. Мы разговариваем о разных вещах, и очень мало о главном. А где-то внутри, в подсознании, неотступное чувство того, что предстоит совершить.

Настроение кислое, и я возвращаюсь к себе, сажусь за дневник, отрываюсь, гляжу в окно. Где-то там, в этих же улицах, уходящих в туман, в большом доме у реки Невы живет тот, жизнь которого должна столкнуться с моей в один из ближайших, роковых дней. Кто он такой? Уж много дней ходим по его следу. По газетам слежу за ним. Кто он, обольстивший собой простых и бесхитростных людей? И откуда его губительная власть надо мной? Кто лишил меня сознания правоты своего дела, как пришло в душу сомнение? Наган и бомба приготовлены у меня для него, но иногда кажется, что он у меня в груди, что мне не убить его, даже если он будет мертв. Кто он — говорящий правду или сеющий ложь? Великий Враг или Провидец, Глашатай новой правды, устремленной к человеческому счастью? Кто, кто же он?

Третьего дня бродил вокруг Смольного. Бурей поднялось неодолимое желание увидеть его. Все равно — когда увижу, тогда узнаю все.

Может быть, об этом надо сказать Капитану? Может быть, это малодушие, которого я не вправе скрывать? Капитан надеется на меня как на каменную гору. Но разве же не останусь я до конца твердым? Разве не совершу того, что взял на себя! Разве не позор — поддаться искушению пломбированного шпиона? Разве не к гибели ведет он родину? Разве не позор задумываться над тем, над чем я задумываюсь? Разве не предательством была разгромлена наша армия? Разве не лежит за это ответственность на его голове?.. Нет, Капитан, вы можете быть спокойны — рука не дрогнет!

Раздался звонок в коридоре — двойной и резкий. Условный звонок. Значит, пришел Технолог. Наш информатор — студент. Маленький, черный, в фуражке с блестящими молоточками, в ватном пальто. Принес какие-то вести. Все сгрудились в коридоре, пойду погляжу, что нового…

2 января 1918 года.

Расскажу о том, что произошло вчера.

Когда позвонил Технолог, Капитан сразу увел его в свою комнату. Потом они вышли, и Технолог, подняв воротник, ушел из квартиры. Капитан сказал нам: «Господа, вести серьезные и благоприятные. Возможно, сегодня удастся осуществить операцию. Технолог узнал, что сегодня Ленина ждут на проводах красногвардейцев. Прошу приготовиться!»

Братва пришла в возбуждение. Одевались, толкаясь разбирали шинели. Капитан сказал мне: «Я надеюсь на вас». — «Да, можете положиться». — «Тогда через полчаса двинемся. Сначала в «предбанник», оттуда на операцию».

Моя комната, книги, тетради. Горит лампа. Стало вдруг так спокойно, уверенно. Значит, книги надо закрыть, — может быть, навсегда. Очистил середину стола для нагана и бомбы. Она свободно помещается в кармане.

Я готов! Уже хорошо, что больше не придется мучиться бессонницей. Я не в силах противиться — меня влечет сила неведомая. Я — игрушка в руках чего-то сильного и большого.

Лампа горит над книгами. Среди книг и тетрадей бомба и бесконечно дорогое лицо в черепаховой рамке. Бьет час последний. Пусть исполнится предназначение!

Вошел Капитан: «Ну, нам пора».

Мы оделись, Капитан в свою шинель, я в свой романовский полушубок. На мне волчья папаха и шарф. Капитан накинул на плечи башлык. Я вернулся в комнату, посмотрел на стены, на полку, на черепаховую рамку. Ощущение как перед боем, когда передают по цепи — сейчас пойдем в атаку.

В «предбаннике» люди в серых шинелях. Одни одеваются, другие, одетые, сидят и ходят, готовят оружие, пьют коньяк. Нет электричества, и огарок, воткнутый в бутылку, освещает заговорщиков. В шинели и сбитой назад папахе сидит нахохленный Сема. «Это тебе не заставу немецкую снимать!» — говорю я ему. Он неопределенно тянет: «Да-а-а» — и улыбается виновато. «Вот такой жалобной улыбки раньше я у тебя не видывал… Может, и меня околдовала нечистая сила», — думаю я.

Появился Технолог, подтвердил — все так. Красногвардейцев провожают на фронт. Ленин обещал там быть. Ждут к восьми часам. Капитан спросил: «На какой машине он будет сегодня?» — «Вероятно, тот же номер — 4647».

Капитан распорядился: ехать немедленно, выходить поодиночке. Сбор в сквере за цирком. Макс кричит: «Шагом марш!.. Дерябнем напоследок!»

У ворот я подождал Макса. «Макс, мы с тобой вместе?» — «Вместе. Всегда вместе, и сейчас вместе. Была не была, что бог даст…»

Ночь была беспросветная, и туман был настолько густой, что в нескольких шагах не видать человека. «Эх, ночь-то разбойная! Лучше не найти», — говорит Макс.

Собрались за цирком. Лица напряжены. Идут редкие прохожие. Расходимся в стороны, словно незнакомые. Потом стоим вокруг Капитана. Капитан говорит, как нужно действовать. Убьем, когда будет уезжать с митинга. Стараться из револьвера, чтобы не побить народ. Если не выйдет — бомбу.

У цирка люди толпятся разные. Стоят красногвардейцы у входа, никого не пускают. Ждут люди, молчаливая толпа. Ждем и мы… Секунды — годы. Вот какой-то автомобиль. «Едут!» Шарахнулась, сомкнулась толпа. По раздвинувшемуся проходу трое пошли в подъезд. Я рванулся и прорвал оцепление. Красногвардеец, маленький и коренастый, в пиджаке, перетянутом подсумком, с винтовкой, кажущейся непомерно большой, ухватился за полушубок: «Товарищ, нельзя!» Но я вырвал из рук его конец полы и крикнул: «Комиссар!» Бегом направился дальше.

Слабо освещенный цирк, большой, незнакомый. Купола не видно, от редких ламп вверху — черный провал. Посредине трибуна, покрытая красным. Перед трибуной развернутый строй красногвардейцев. Народ валил, и все кричали, приветствуя того, кто приехал. Бегу вперед. Красногвардейцам скомандовали «смирно!», и они кричат «ура». Командир стоит посередь и держит шашку наголо. А на трибуне, среди каких-то незнакомых людей, стоит человек. Он! Разве я могу не узнать его сразу. Плотный. Городское пальто. Руки в карманах. Шапка. Он стоит как человек, которому кричат «ура» и который не может в этом крике принимать участие. Он стоит величаво и просто. Он улыбается и терпеливо ждет. А люди в шеренгах кричат и кричат и не хотят остановиться. И дух величайшего одушевления царит над толпой, над этим человеком. И я тоже что-то кричу. Не рот раскрываю, как нужно делать, чтобы видели другие, что кричу, а нутром кричу, потому что кричится, потому что не могу не кричать вместе со всеми, потому что все забыл я здесь, потому что рвется из нутра что-то неудержимое, стихийное, помрачающее рассудок и рвущее душу, и какая-то сила неведомая подхватывает и несет, и кажется, нет ничего, и только ощущение захватывающего простора, беспредельной шири и безграничной радости.

Потом с трибуны начали махать, чтобы утихли. Командир красногвардейцев одним замахом вложил шашку в ножны. И тогда человек в пальто стал говорить. Я не помню ни единого слова из сказанного им. И в то же время знаю: каждое из слышанных слов буду носить в себе.

Я не сумею передать то состояние, в котором находился. Выйдя на улицу, увидел автомобиль, толпу, сдерживаемую красногвардейцами. И в толпе вижу ставшие вдруг незнакомыми, чужими вытянутые физиономии пришедших со мной. Я иду в сторону, и все идут за мной. Я должен убить его…

Потом был мост, небольшой и горбатый. Справа и слева чернила незастывшей воды. Ставлю Макса в начале моста. Сам иду к его середине. Все предусмотрено. Мы действуем, как автоматы. Хожу вдоль решетки. Тянутся секунды, как вечность. Или это остановилось время? Подошел Макс, передал по цепочке — автомобиль задерживается. Макс снова исчез в тумане. Но вот мелькают огненные лучи через площадь. Автомобиль свернул к мосту. Кто-то бежит за ним. Это Макс в свете призрачных фонарей. Он машет руками. Автомобиль приближается. Бомбой, только бомбой! Я кидаюсь вперед, почти касаюсь крыла машины. Он в автомобиле. Он смотрит, в темноте я вижу глаза его. Может быть, это только кажется. Бомбу!

Я знаю, что бомба в руках, ощущаю ее, знаю, что бомбу надо кинуть, а автомобиль уходит. Чувствую весь ужас того, чего не могу совершить. Словно вдруг вся земля, все небо, все дома, люди страшной силой наваливаются на меня, сжимают стальными тисками. Автомобиль уходит… Вдруг выстрел, еще выстрел. Я слышу, как ударила пуля в кузов. Стрелял Капитан. Что я наделал — не бросил бомбу! Но что это? Автомобиль замедляет ход. Я выхватываю наган, бегу за ним и стреляю. Но автомобиль не остановился. Это просто шофер свернул машину в переулок. Я не убил его, не убил! Я не смог этого сделать…»

Следствие по делу о покушении на Владимира Ильича проводили ускоренным темпом. Через несколько дней удалось задержать еще одного участника покушения — офицера Осминина, председателя Союза георгиевских кавалеров. На первом же допросе террористы признали себя виновными. И не только в том, что хотели похитить Ленина, но и в попытке убить его там, на мосту, в первый день Нового года.

Теперь все становилось ясным — в покушении были замешаны правые эсеры и еще офицерская организация — «Армия спасения России и революции», хотя сами террористы утверждали, что действовали самостоятельно, считая большевиков виновными в развале русской армии. Террористов содержали в арестных комнатах Смольного, они ждали решения своей участи. А решение могло быть одно — высшая мера. Так думали прежде всего сами арестованные.

Но вот произошло событие, которое затмило, отодвинуло все остальное: германские войска снова перешли в наступление на фронте.

Было уже за полночь, когда с узла связи принесли телеграмму — немцы захватили Псков, продвигаются дальше, почти не встречая сопротивления. Германские войска через два-три дня могут быть в Петрограде.

Владимир Ильич еще работал в своем кабинете, и Бонч-Бруевич доложил ему о телеграмме. Положение было катастрофическим. Столицу немедленно объявили на осадном положении. Через четверть часа из Смольного во все городские районы выехали машины, находившиеся в распоряжении правительства, — не так уж много, может десяток. Прошло еще некоторое время, и тревожные заводские гудки разбудили, всколыхнули уже заснувший Питер. А утром на афишных тумбах, на стенах домов, в подъездах — по всему городу расклеили только что отпечатанные листовки с призывом к трудовому народу России:

Социалистическое отечество в опасности!!!

Григорий Беликов, голодный и продрогший на холодном ветру, пришел в Смольный, когда на улице еще светились фонари, но свет их начинал блекнуть в наступавшем хмуром рассвете. Последние часы этой февральской ночи он расклеивал листовки и вернулся в следственную комнату — измазанный клеем, с ведерком и малярной кистью, похожей на палицу от намерзшего клейстера. Наскоро хлебнув из обжигающей кружки спитого, оставшегося от вчерашней заварки чая, проглотив кусок хлеба, он пошел вниз, принимать дежурство по охране арестных комнат. В общей камере, пересчитав арестованных, бросил на койку измятый листок, оставшийся в его кармане. Листок соскользнул на пол, но Григорий не стал его поднимать.

— Вот, спасители России, почитайте! — сказал он, выходя из арестной комнаты.

Поручик Кушаков поднял листок. Вокруг него сгрудились остальные.

«Чтобы спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, — читал он, приблизив листок к окну, — мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия…»

«Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности…»

«Священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против буржуазно-империалистической Германии…»

«Совет Народных Комиссаров предлагает приложить все силы к воссозданию армии…»

Кушаков опустил руку с листовкой. В камере стояла тишина.

— Что же делать, братва? — выкрикнул Кушаков, стиснув рукой подбородок. — Кто же сохраняет армию — мы или тот, которого хотели убить?.. Что будем делать? Россия в опасности!..

Григорий Беликов приказал открыть общую арестную комнату — оттуда стучали, требовали вызвать старшего.

— Что нужно? — спросил Григорий.

— Передайте это письмо Ленину… Только очень срочно.

Конверт был заклеен, и Григорий отнес его в следственную комнату Бонч-Бруевичу, который тут же передал его Ленину.

— Письмо от арестованных офицеров, — сказал он. — Потребовали передать лично вам.

Владимир Ильич разорвал конверт и пробежал глазами строчки, написанные на обороте листовки с призывом о беззаветной защите республики.

— Любопытно, любопытно, — проговорил он. — Извольте познакомиться.

Бонч-Бруевич прочитал:

«Председателю Совета Народных Комиссаров В. И. Ленину.

Мы, покушавшиеся на Вашу жизнь, прочтя Ваше воззвание, решили просить Вас немедленно мобилизовать нас на фронт, где обещаем Вам смыть вполне осознанный позор и преступность нашего поступка в непреклонной борьбе на самых передовых позициях нового фронта».

Почерк, которым было написано письмо, показался знакомым. В конце письма стояли подписи арестованных офицеров, и первой из них — подпись поручика Кушакова.

— Это тот самый Кушаков, дневник которого я вам показывал, — напомнил Бонч-Бруевич, возвращая письмо.

— А вы знаете, что здесь самое примечательное? — воскликнул Владимир Ильич. — Даже наши недавние враги становятся на защиту Советской республики… Не будем мешать!..

Владимир Ильич взял перо и написал резолюцию:

«Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт».

Арестованных вызвали в семьдесят пятую комнату. Они стояли вокруг большого письменного стола, и Бонч-Бруевич прочитал им резолюцию Ленина.

— В каких частях вы хотели бы служить? — спросил Бонч-Бруевич.

— В тех, которые пойдут впереди, — ответил за всех Кушаков.

Недавние террористы в сопровождении рабочего комиссара ВЧК отправились на Варшавский вокзал. Там на путях стоял под парами первый бронепоезд, уходивший на фронт. Его сформировали за несколько часов. Рабочим комиссаром, сопровождавшим освобожденных офицеров, был Григорий Беликов, двадцатилетний чекист, тоже уходивший в тот день на фронт. Он ехал в одной теплушке с рядовым солдатом Яковом Спиридоновым, который помог раскрыть покушение.

Потом были скоротечные бои. Бронепоезд действовал в составе только что рожденной Красной Армии. Громя интервентов, он прорвался на Псков. Наступление гогенцоллерновских войск, угрожавших существованию Советской республики, было отбито. Судьбы бывших террористов, готовивших покушение на Владимира Ильича, судьба чекиста Григория Беликова, на много лет затерялись в событиях революции и гражданской войны.

Часть первая

НАКАНУНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОИСКИ АДВОКАТА КРУМА

1

Супруги Штайнберг растерянно остановились на углу Свен-Гединштрассе у «бомбенпарка» — аккуратного скверика, втиснутого между домами.

Скверик точно повторял планировку большого, на весь квартал, здания, стоявшего здесь до войны. Война отошла в прошлое, и зеленые пластыри «бомбенпарков», разбросанные по всем городам послевоенной Германии, создавали видимость благополучия, скрывали разрушения, причиненные бомбардировками. А стены домов, с трех сторон ограждавшие скверик, обнажали всю свою неприглядную наготу — обшарпанную штукатурку, потемневший кирпич, проемы окон, заложенные тусклыми стеклянными блоками, похожими на днища винных бутылок. Впрочем, сейчас всю пятиэтажную высоту стен прикрывали броские, намалеванные люминесцентными красками рекламные щиты торговых фирм.

На другой стороне улицы вместо былых руин поднималось новое здание из стекла и бетона, пока еще прикрытое полотнищами из грубой ткани.

Штайнберги в раздумье стояли у стены углового дома, где под рекламным щитом висело множество белых эмалированных табличек с фамилиями и адресами адвокатов.

— Может быть, поедем на Ратенауплац? — неуверенно предложила фрау Элизабет. Она протерла пенсне и осторожно опустила платочек в нагрудный кармашек.

— Там будет дороже, — ответил Эрнст. — Неизвестно еще, что из всего этого выйдет… Может быть, вообще ничего не получится. Не стоит прежде времени сорить деньгами. В центре все дороже.

— Тогда пойдем к кому-нибудь здесь.

Эрнст вдруг рассвирепел. Элизабет всегда раздражала его неопределенностью своих советов.

— Ха!.. К кому-нибудь! — вскипел он. — Скажи, к кому! Здесь целая улица адвокатов.

— Ну, выбирай, я не хочу спорить, — примирительно сказала Элизабет.

Эрнст Штайнберг боялся просчитаться. В его жизни было столько просчетов! Потом от Элизабет не отвяжешься. Она умеет пилить, надо отдать ей должное. Сейчас прикидывается овечкой, а потом начнется: «Я же говорила…» Тьфу! Вслух он сказал:

— Хорошо быть умным, как моя жена потом… Ты же всегда так…

Он закурил сигару. Эрнст позволял себе такое удовольствие лишь в исключительных случаях. Сигара его несколько успокоила. Супруги Штайнберг снова принялись перечитывать эмалевые таблички.

Они прожили вместе больше четверти века. За это время мимо них прошло столько событий: была Веймарская республика, с послевоенной инфляцией, когда деньги ровным счетом ничего не стоили; горел рейхстаг, после чего Гитлер пришел к власти. Поначалу все было хорошо, нацисты многое обещали, кричали о «лебенсрауме» — жизненном пространстве для немцев, сулили райскую жизнь, трубили о превосходстве германской расы. Они захватили Европу, двинулись на восток — многим хотелось урвать кусок пирога, обещанного Гитлером. И Эрнст вступил в партию, одно время был даже блоклейтером в своем районе. Правда, недолго.

В конечном счете фюрер не оправдал надежд. Теперь Штайнберг проклинал фюрера, но своей вины ни в чем не ощущал. Он ведь не участвовал в преступлениях, старался, как и многие другие, не замечать происходившего. Какое отношение имеет к нему, хозяину маленькой овощной лавочки, то, что было при Гитлере? Песчинка он на морском берегу!

Эрнст умел считать пфенниги, даже в отношениях с Элизабет… «Едем дас зейне!» — «Каждому свое», как гласит библейская мудрость. Это изречение, написанное плотным готическим шрифтом, украшенное цветными буквицами, Эрнст заключил в рамку и повесил под стеклом на видном месте в гостиной рядом с портретами родителей. Предки словно напоминали о мудрости веков, строго взирая на живущих в их доме.

Все в жилище Штайнбергов подчинялось заповеди собственников. Каждый супруг имел свою сберегательную книжку, каждый отдельно вел свои финансовые дела, отдельно учитывал доходы и расходы, и даже паек, причитавшийся им по карточкам, фрау Элизабет и рассудительный Эрнст хранили отдельно. Сахар стал дорог, когда после капитуляции оккупационные власти ввели продовольственные карточки. Чтобы не портить отношений, Штайнберги по отдельности ходили в магазин, Элизабет, сосчитав кусочки, перекладывала их в фарфоровую сахарницу, а Эрнст хранил сахар прямо в бумажном пакете, засовывая его подальше в ящик кухонного стола.

Так и прожили бы супруги Штайнберг отведенные им судьбой годы, не вникая в дела друг друга, если бы не обстоятельства, понудившие их совместно обратиться к помощи адвоката.

Шевеля губами, Эрнст беззвучно перечитал все таблички, потом несколько раз ту, что висела последней.

— Я думаю, — сказал он, — это нам подойдет: солидная фирма.

Он ткнул пальцем в табличку «Адвокатская контора Крум и сын».

— Не будет ли слишком дорого?

— А ты бы хотела даром?

— Но ты сам только что говорил…

Эрнст отмахнулся и пошел вперед.

— Запомни адрес, — бросил он на ходу.

Владелец адвокатской конторы Леонард Крум жил на шестом этаже в старом запущенном особняке довоенной постройки, и супруги Штайнберг изрядно намучились, поднимаясь по крутой лестнице. Эрнст уже на полдороге стал раскаиваться, что выбрал не того адвоката — сюда лишний раз не придешь.

— Солидные люди не открывают свои конторы так высоко, если нет лифта. Они заботятся о клиентах, — сказал он, останавливаясь, чтобы передохнуть. — Этот Крум должен был написать, какой этаж. Незачем вводить людей в заблуждение…

— Внизу было написано, — робко возразила Элизабет.

Эрнст не ответил. Не возвращаться же теперь назад — и супруги побрели дальше, впереди тучный Эрнст, за ним высокая сухопарая Элизабет.

Дверь открыла молодая женщина в белом переднике и кружевной наколке.

— Вы к господину Круму? Пройдите в кабинет, вот сюда, он сейчас выйдет… Леонард, к тебе посетители! — крикнула она и скрылась за дверью.

Стены кабинета были сплошь заставлены книжными стеллажами; книги лежали на подоконниках, на столе, заваленном бумагами и папками. Рядом с настольной лампой высился громоздкий том свода имперских законов. Эта книга в прочном кожаном переплете с потускневшим золотым тиснением сразу заставила Эрнста Штайнберга проникнуться доверием к адвокату. Он собирался что-то сказать по этому поводу Элизабет, но тут в комнату вошел адвокат — человек средних лет, с приятным интеллигентным лицом, в костюме из серого трико в узкую полоску.