Помоги проекту - поделись книгой:
В годы большой войны
ПРОЛОГ
В тысяча девятьсот восемнадцатом году, первого января по старому стилю, в Петрограде было совершено покушение на Владимира Ильича Ленина. Случилось это поздней туманной ночью на мосту через речку, недалеко от Михайловского манежа. Террористы обстреляли машину, в которой Владимир Ильич возвращался с митинга. К счастью, покушение не удалось.
Через день в газете «Правда» появилось короткое сообщение:
«Первого января, когда товарищ Ленин только что отъехал от Михайловского манежа, где он выступал на митинге перед первым отрядом социалистической армии, уезжающим на фронт, автомобиль его был обстрелян каким-то негодяем. Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах».
В день после того, как правительство особым декретом учредило Всероссийскую Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Расследование этого покушения стало одним из первых дел в работе комиссии Дзержинского, которая расположилась в бывшем доме градоначальника на Гороховой улице.
Среди сотрудников комиссии самыми молодыми были восемнадцатилетняя работница Обуховской мануфактуры Праня Путилова да ее сверстник Григорий Беликов, который недавно переехал с семьей в Питер откуда-то с юга России. Отец Григория работал там кузнецом в селе немецких колонистов. Григория взяли в ЧК самокатчиком, но людей в комиссии не хватало, и ему поручали самые разные задания: ходил на обыски, доставлял почту, дежурил ночами в ЧК и еще находил время помогать Пране убирать помещение. Назывался Григорий рабочим комиссаром.
Праня Путилова трагически погибла в первые месяцы революции, растерзанная врагами при подавлении очередного контрреволюционного восстания. Судьба Григория Беликова сложилась иначе…
На место покушения выехал Феликс Эдмундович Дзержинский с тремя комиссарами. В машине не все могли поместиться. Остальные взобрались на мотоцикл: двоих посадили в коляску, третий взгромоздился на заднее сиденье. Вел мотоцикл Григорий Беликов. С виду — мальчишка. Был он выше среднего роста, крутолобый, худой как жердь. Такому парню впору бы играть в бабки на заставе с ребятами. Григорий ходил в косоворотке, перепоясанной витым шелковым пояском, а поверх носил кожаную куртку и портупею с маузером в деревянном чехле-кобуре, болтавшемся у колен.
На мосту ничего не нашли. Скорее всего, террористы стреляли из нагана, и гильзы остались в барабане. Это подтвердилось и осмотром машины: в задней стенке автомобиля «Готхолл», в котором ездил Владимир Ильич, обнаружили пробоины от револьверных выстрелов. А из спинки сиденья выковыряли искореженную тупоносую пулю. Значит, стреляли из нагана. И это все. Больше никаких следов.
Шофер, сидевший тогда за рулем, рассказал, что перед тем, как началась стрельба, рядом с машиной мелькнула фигура человека. Водитель даже отвернул машину, чтобы не задеть его крылом. Но как он выглядел — не припомнит. Стоял густой туман, и свет уличных фонарей едва пробивался сквозь сизую пелену. Единственно, что успел заметить водитель, — романовский полушубок да мохнатую папаху на голове, — видимо, офицер. Но в Питере были тысячи таких, наехавших с фронта, — поди разыщи виновного…
В Смольном была еще комиссия, тоже чрезвычайная, — по охране Петрограда. Возглавлял ее Бонч-Бруевич, управляющий делами Совнаркома. Комиссия размещалась в комнате № 75, где ежедневно дежурили чекисты.
На следующее утро после покушения Бонч-Бруевич зашел в кабинет Владимира Ильича. Он взволнованно говорил, что следствие уже началось, но пока не дало результатов. Начал расспрашивать — как же все произошло там, на мосту. Ленин укоризненно взглянул:
— А разве других дел у вас нет, Владимир Дмитриевич? Что тут удивительного. Революция! И конечно — недовольные, которые начинают стрелять… Это в порядке вещей… Не торопитесь, все прояснится. — Владимир Ильич перевел разговор на другую тему.
Но обстоятельства покушения не прояснились. Дни проходили в раздумьях и безнадежных поисках. А через три недели произошли новые события, приоткрывшие завесу таинственности над несостоявшимся преступлением.
Бонч-Бруевич жил на Херсонской улице. Владимир Ильич, поздно задерживаясь в Смольном, приезжал иногда к нему ночевать. Никто не замечал, что время от времени у дома Бонч-Бруевича появлялся солдат-фронтовик в затертой шинели. Единственное, что отличало солдата от множества других, были красные самодельные разводы, нашитые на лацканах его шинели. Как-то раз солдат зашел в дом и спросил, не нужен ли дворник. Дворника не требовалось…
Прошло несколько дней, и тот же солдат с красными нашивками толкнулся в квартиру Бонч-Бруевича. Спросил по имени-отчеству Владимира Дмитриевича — значит, знал его. Ему ответили, что Бонч-Бруевича нет дома, а принимает он только в Смольном, куда и посоветовали обратиться. Солдат потоптался в прихожей. На сапогах его таял снег, оставляя мокрые пятна на полу.
— А не врете? — спросил он вдруг. — Может, скрываете?.. Ну да ладно, если что, извините… Наследил я вам.
Владимиру Дмитриевичу рассказали о странном посетителе, а вскоре Бонч-Бруевич встретился с ним сам. Как-то, отправляясь в Смольный, он задержался у подъезда дома, разговаривая с мастеровыми соседней фабрики, живущими здесь же, на Херсонской. День был воскресный, и они от нечего делать толпились около машины, приехавшей за Бонч-Бруевичем. Со многими он был знаком, другие знали его — управляющий делами Совнаркома не раз выступал на фабрике. Засунув руки в карманы легонького своего пальто, в шляпе с большими полями, бородатый, в пенсне, чуть сутулясь и придерживая локтем портфель, Владимир Дмитриевич разговаривал с соседями. Потом, взглянув на часы, заторопился, быстро пошел к машине. Тут к нему и обратился солдат, тот самый, с кумачом на лацканах. Брови его были насуплены, черные глаза горели. Он негромко спросил:
— Когда я могу с вами поговорить?
— О чем? — спросил Бонч-Бруевич, открывая дверцу автомобиля.
— Убить я вас хотел, как было приказано, — негромко сказал солдат. — С виду вы барин, а с людьми говорите запросто, будто свой. Совесть у меня неспокойна…
— Это с какой же стати, батенька, вы решили заниматься моей персоной? — спокойно спросил Бонч-Бруевич. — А рассказать хотите, так садитесь в машину, в Смольном поговорим…
— Нет уж, лучше я сам туда приду.
— Да не придете, — усмехнулся Бонч-Бруевич. — Не хватит духу!
— Приду! — с мрачной решимостью ответил солдат.
Действительно, в конце дня солдат пришел в Смольный. Дежурный позвонил куда-то, выписал ему пропуск и велел идти в семьдесят пятую комнату, где находился следственный отдел Комиссии по охране революционного Петрограда. Солдат приоткрыл дверь и, увидев Владимира Дмитриевича, вошел в комнату.
— Вот и пришел… Не верили? — Солдат в приметной шинели вытащил из кармана наган и, взяв его за ствол, протянул Бонч-Бруевичу. — Из этого нагана я должен был в вас выстрелить… А фамилия моя Спиридонов Яков Михайлович… По-деревенски — Чепурников, — добавил он, — мы воронежские…
Спиридонов присел к столу, оглядел людей, находившихся в комнате, и воскликнул:
— Мать ты моя честная!.. Хотел я с вами, Владимир Дмитриевич, с глазу на глаз говорить, да тут, видать, нечего мне таиться…
Солдат начал рассказывать издалека. Жил в деревне под Новохоперском. Случилось так, что перед войной мужики взбунтовались: не стало житья от помещика. Наехали жандармы усмирять. Спиридонов вспылил и убил сгоряча одного. Ну, конечно, судили, закатали на каторгу. После Февральской революции освободили, послали на фронт в Бессарабию. Стал председателем солдатского комитета. Служил в команде разведчиков, а командиром ее был поручик Кушаков, георгиевский кавалер, человек смелый, даже отчаянный. Команда была дружная, как говорят — один за всех, все за одного.
Про большевиков Спиридонов знал мало. Офицеры говорили, что все они немецкие шпионы. Верил. А тут армия стала разваливаться, винили большевиков. Вышла демобилизация, и поехали кто куда, по домам. В деревне у Спиридонова ни кола ни двора. Кушаков предложил ехать с ним в Москву или в Питер. Согласился. Только сперва решил заглянуть в деревню, давно там не был. А в деревне обернулось все по-иному: большевиками-то оказались сплошь бедняки и требовали они делить помещичью землю. Какие же это шпионы! Тут и взяло раздумье. Но уговор уговором, нельзя идти против военного братства. Приехал в Питер, нашел поручика Кушакова. С того все и началось. Убить Ленина решили еще на фронте, перед отъездом.
Среди рабочих комиссаров, собравшихся в 75-й комнате, был и Григорий Беликов, молодой чекист, прикомандированный к Смольному. В разгар затянувшейся беседы Бонч-Бруевич вышел из комнаты, вызвал за собой троих комиссаров, в том числе и Григория. Он строго-настрого приказал не спускать глаз с Якова Спиридонова — вдруг передумает и предупредит своих.
— Поведите его пообедать, дайте койку в своем общежитии, поговорите с ним по душам, но из Смольного — никуда! — закончил Бонч-Бруевич.
А Спиридонов тем временем заканчивал свои показания. Кто стрелял в Ленина, он не знает. Руководил покушением капитан, из соседнего полка. Фамилию его тоже не знает. Но ему известны другие, прежде всего председатель Союза георгиевских кавалеров Осминин — они с поручиком Кушаковым хотели похитить Ленина как заложника. Вот ему, Спиридонову, и поручили следить за квартирой Бонч-Бруевича. В ней, как известно было заговорщикам, часто ночевал Владимир Ильич. Спиридонов назвал адрес конспиративной квартиры, явку неподалеку от Херсонской улицы, в продовольственном магазине. Она служила также и пунктом наблюдения за квартирой Бонч-Бруевича.
— А мне за это, если задание выполню, обещали двадцать тысяч рублей, — закончил свой рассказ Спиридонов. — Что и говорить, иудины это деньги! Вас-то, Владимир Дмитриевич, я должен был убить так, между делом, а главное было захватить Ленина.
Сбросив шинели и куртки в углу 75-й комнаты, рабочие комиссары пошли обедать, пригласили и Якова Спиридонова. После обеда показали Якову его койку в общежитии и предупредили, что ему лучше не появляться в городе. Не ровен час, офицеры-заговорщики прознают, что он приходил в Смольный. Тогда ему несдобровать. Спиридонов согласился, сказал, что и сам не раз хаживал к Смольному, примечал, какие машины выезжают отсюда, кто в какой ездит. Наверняка кто-то и сейчас бродит вокруг.
Григорию в те дни не довелось больше встретиться с Яковом Спиридоновым. В ту же ночь все наличные силы Чрезвычайной комиссии бросили на внеочередную операцию. На Перекупском и Забалканском переулках, на Охте, на Захарьевской улице — по всем адресам, сообщенным Спиридоновым, одновременно провели аресты, обыски. Задержали и обезоружили несколько офицеров, взяли хозяйку продуктовой лавки, какого-то студента и доставили всех в 75-ю комнату Смольного. В Союзе георгиевских кавалеров нашли много оружия, в том числе готовые самодельные бомбы.
Поручик Валентин Кушаков был широкоплечий офицер с крупными чертами лица, лет двадцати двух, в мохнатой папахе из волчьего меха. Примерно такого же возраста и остальные. Григорий приметил, что Кушаков будто бы сторонится других офицеров. Когда он расстегнул романовский полушубок и размотал шарф, небрежно сунув его в карман, на его гимнастерке блеснули георгиевские кресты на муаровых лентах. «Не тот ли это человек, которого видел шофер Владимира Ильича на мосту?» — подумал Григорий.
Допрос отложили до утра, а перед тем как развести по арестным комнатам, приказали им снять верхнюю одежду и сложить на полу. Кушаков, бросая свой полушубок, метнул взгляд на шинель с красными нашивками, лежавшую на скамье. В глазах офицера мелькнуло изумление, но он мгновенно погасил его и присоединился к остальным арестованным.
В ту ночь дежурить по Комиссии безопасности поручили как раз Григорию Беликову. Когда все разошлись, а красногвардейцы, выделенные в наряд, вповалку улеглись на полу, положив оружие в головах, Беликов проверил охрану в арестных комнатах и вернулся в комнату № 75. Уж которую ночь неотложные дела не давали выспаться молодому чекисту, и в наступившей вдруг тишине его неудержимо потянуло ко сну… Как он ни сопротивлялся, веки слипались и в глазах ходили огненно-красные круги. Чтобы преодолеть сон, Григорий решил разобрать бумаги, захваченные при обыске у заговорщиков. Они лежали на краю стола, связанные в отдельные пачки. Здесь же лежал и портфель, взятый у поручика Кушакова. Кушаков выбросил его в форточку, но это заметили, и портфель принесли с улицы. В нем был револьвер-наган и какие-то бумаги.
Сначала Григорий просто перекладывал страницы, не вникая в их содержание. Это не отвлекало, и дремота туманила сознание. Но вот Григорий взял в руки клеенчатую тетрадь, исписанную неразборчивым размашистым почерком. Тетрадь принадлежала все тому же поручику Кушакову и начиналась записями, сделанными на фронте осенью минувшего года.
Беликов вяло листал записки арестованного офицера, с трудом разбирая отдельные строки, пропуская слова. И вдруг сон отступил… В его руках был дневник участника покушения на Владимира Ильича Ленина! Теперь было ясно, что именно поручик Кушаков был исполнителем неудавшегося покушения. Он арестован, но комиссия пока ничего не знает. Григорий решил немедленно доложить Дзержинскому или Бонч-Бруевичу, но тут же передумал — зачем их будоражить среди ночи? Утром узнают… «А что, если выписать из этого дневника самое важное? — подумал Григорий. — Кто найдет время читать все подряд?» Это ему, Беликову, нечего делать на дежурстве…
В пачке других документов Григорий нашел почти чистый блокнот, вырвал использованные страницы и принялся писать. Писал до утра, когда за окном чуть забрезжил свет.
Через несколько дней дневник поручика Кушакова при непонятных обстоятельствах исчез из следственного дела, и записи, сделанные чекистом Григорием Беликовым, долгое время оставались единственным свидетельством раздумий и мыслей белого террориста.
Вот что выписал чекист Григорий Беликов из дневника.
Раннее утро, крепкий мороз. Сижу в теплушке перед распахнутой дверью. Дорога из Москвы благополучно кончается. Подъезжаем к разъезду, где найду наконец свой полк. Скоро буду дома — полк для меня родной дом, не менее родной, чем далекий, засыпанный сугробами — отцовский, на краю земли.
Сегодня праздник георгиевских кавалеров. Удачно получилось — приезжаю в полк в день нашего военного братства…
На окраине села, где поселились разведчики, у коновязи стояли знакомые люди. Дневалил Ерохин, первым увидел меня, побежал навстречу. Из домов повыскочили разведчики. Я очутился среди преданных и близких людей. Ну как не любить мне свой полк!
Днем отслужили молебен и провели парад в честь георгиевских кавалеров. А вечером на собрании разгорелся спор с большевиками. Выступал солдат третьей роты Мезенцев, земляк моему денщику Трушину. А Трушин тоже вдруг спросил у меня: «Господин поручик, кто же эти большевики есть на самом деле?» А я уже знаю его настроения по тому, как он волнуется, спрашивая меня о большевиках. «Вот приедем домой, разберемся, увидишь», — отвечаю ему.
Армии грозит развал, окончательный. Катится девятый вал по стране. Он скоро будет здесь! У нас в полку еще ничего не случилось, но разве не ясно — когда докатится волна, нам не избежать своей участи.
Вечером зашел к вахмистру Орлову. В хате живут вчетвером — еще каптенармус, писарь и председатель солдатского комитета Спиридонов. Удивительный человек этот Спиридонов! В команду он вошел с репутацией пострадавшего от старого режима. Отбывал каторгу за убийство жандарма. Это создало ему несколько привилегированное положение в команде. С виду простой, деревенский, с угловатым и острым лицом. Странные у него глаза, сверкающие глубокой страстью из-под белесых бровей. Ощущается большая воля, которую несет он в себе. Председатель комитета авторитетный. А я не могу с ним сблизиться, мешают его тяжелые, тускло горящие глаза. Сидел под лампой в уютной молдавской горнице, ушивал свою шинель, в разговоре участия не принимал. Обтягивал лацканы кумачом. Это не по уставу, да что поделать.
В команде только половина конников. Остальных Сема увел в уезд на охрану помещичьего имения. В уезде погромы. Сегодня и мы пришли в подкрепление.
По деревянному, грохочущему под копытами мосту переехали речку, поднялись в гору, остановились у подъезда графского замка с готической башней. Встретил Сема, рассказал, что имение это единственное во всей округе не разграбленное до сих пор. Каждый день толпа окрестных мужиков подступает к замку, ждут погрома, а солдатам приказано не стрелять.
По широким ступеням вошли в вестибюль и по мраморной лестнице, обставленной пальмами, устланной мягким ковром, поднялись наверх. Стены украшены дорогими картинами известных мастеров. Всюду красивые статуэтки, бронзовые группы, редкостные растения, фрески. Большая комната — библиотека. Сема сказал: «Мужики рвутся сюда недаром — будет чем поживиться».
В графских покоях остановились перед редкостным гобеленом, цены ему нет. Почему-то очень простая мысль пришла в голову: сколько же лет пришлось крестьянам на помещичьих полях кланяться колосьям, чтобы через хлеб, превращенный в червонцы, оплатить такой вот гобелен…
Вышли на широкую террасу, откуда видны деревенские убогие халупы, крытые соломой. Гляжу на серые избы, которые напоминают мне избы родного села. Будто проклял кто и деревню и замок. Вот из деревни выйдут люди, с топорами, с дубьем двинутся к замку. Но ведь и я мог бы идти вместе с ними, мне даже пристало бы идти впереди них с увесистой рогатиной в руках. А между тем я поднялся на террасу для того, чтобы на основе современной оборонительной тактики определить, как дать отпор мужикам, как защитить замок.
В графской столовой, превращенной в казарму, пьем разбавленный спирт. Для нас это праздник единения, военного братства. Все воодушевлены до крайности. Клянемся во взаимной верности друг другу. Евтеев сказал: «Господин поручик, век будем жить вместе, не расстанемся… Командуй нами, всех разгоним. Командуй!» А Сема говорит зажигательную речь. Как выпьет, говорит речи. Трибуна — стул, тема — бей большевиков, спасай революцию.
Солдаты со мной, я с солдатами. Наше дело сражаться и не думать ни о чем… Но почему же так взволновано сердце и так неспокойна душа?!
Утром разбудил вестовой. «Опять большевики громить пришли», — сказал он.
Оделся, вышел. У ворот стоит толпа спозаранок. Сема рассказал — хотели громить паровую мельницу. Он взял наряд, разогнал мужиков.
Весь день за оградой замка бушевала толпа. Весь день солдаты были на ногах. Ночью не ждем погрома, потому снял все посты, послал отдыхать. Оставил только один наряд, конный разъезд.
Все угомонились. Я не спал, не спал и Спиридонов. Ночь коротали вдвоем. Сначала он занимался комитетскими делами, потом пили чай, согретый на костре у входа в замок. Говорили про старую жизнь, про революцию. Спиридонов приблизился ко мне и спросил: «Господин поручик, хотел бы я знать от вас, как вы думаете — кто такой Ленин?»
Его глаза смотрели прямо, в них все та же скорбь и напряженная воля к правде. «И ты как Трушин, как другие…» — подумал я и ответил: «Ленин?.. Ленин германский шпион. Его привезли к нам в запломбированном вагоне».
Волосы на голове Спиридонова спутаны. Я знаю, у него на душе ворочаются жернова; знаю потому, что они ворочаются и у меня.
Потом поехали с ним в объезд. Проехали через парк, повернули к мельнице. Долго ехали молча. Вдруг Спиридонов сказал из темноты: «А я все про свое думаю». Проехав немного, добавил: «Коль что надумаете, меня с собой берите. Службу сослужу верную… Вот только в деревню наведаюсь — и к вам…»
Ночью вернулся ординарец полка. Привез приказ от командира — охрану поместья передать соседнему батальону, команде нашей возвращаться в распоряжение полка. Показал письмо Спиридонову, разбудил Орлова, Сему. Приказ приняли с облегчением. Он освободил нас от охраны осточертевшего замка. Выступать решили ранним утром.
В полку получили официальный и форменный, с подписями и печатями, приказ главнокомандующего о выборном начале в армии, о снятии погон, о мире повзводно и поротно. Никто не ожидал, что таким стремительным будет действие приказа на организм армии. В два дня полк перестал существовать. Солдаты толпами осаждают поезда, кидаются в порожние вагоны, громят груженые. Как говорят — голосуют ногами. Наша разведкоманда пока еще держится…
Я заболел. Лежу под овчинным тулупом. На улице голос: «Где живет поручик?» Кто-то вошел в избу, в сени. Незнакомый солдат: «Я от доктора, там лазарет громят, за вами послали». Вскочил, лихорадка трясет. Скомандовал: «Седлать! Живо!»
Семка был готов раньше всех. Через минуту уже вертелся на своем коньке во дворе. Набралось восемь всадников. Боялся, что загоним коней. В первой же деревне следы погрома. Кто тащит часы, кто подушку, стол, стулья. Едут фурманки, груженные домашним скарбом, а навстречу им мчатся порожние.
Рядом со мной скачет Сема, на рыжей кобыле мчит Спиридонов, в шинели с кумачовыми разводами. В поле два солдата тащат трюмо в позолоченной оправе. Мой Копчик шарахнулся в сторону, увидев себя в зеркале… У моста все забито подводами. Кое-как пробились. Погром был в полном разгаре. Помещение госпиталя разграблено, жилые помещения тоже, разгромили сараи. Проскакали к мельнице. Хлеб уже развезли, растащили, мужики отвинчивали медные части. К господской усадьбе вернулись затемно. Открыли огонь, стреляли вверх, подняли панику. Вскоре усадьба опустела. Посидели, погрелись у костра, тронулись в обратный путь. За рекой на горе остановились. Приказал всем ехать в полк, сказал — скоро нагоним. Остался с Семой. Направили лошадей обратно к замку. Пашней, задворками проскакали к винному заводу, подожгли огромные стодолы и помчались обратно — теперь замку несдобровать. Издали увидели, как разгоралась усадьба. Притихшие, глядели на пожар халупы. Деревня будет жить. Но зачем же мы сделали это? Кто объяснит — зачем?
Говорю Семе: «Надеяться не на что. Больше ждать нечего. Пиши приказ о демобилизации».
Нас тридцать человек в команде разведчиков. Разве мы не старые солдаты и разве мы не выполнили всего, что требует воинский долг? Спиридонов скрепил приказ печатью, а вахмистр Орлов принял его к исполнению. «Становь последний раз команду!» — приказал я. «Как становить?» — «В полном боевом».
Несколько торжественно происходило прощание. И, наверное, кончилось бы торжественно, если бы Семка не испортил всю музыку. Он не умеет говорить торжественных речей. Вышел и заплакал. Заплакали и другие. Я тоже отвернулся и махнул рукой. Тогда вахмистр скомандовал — расходись, и мы все разошлись.
В ту ночь проводил Спиридонова, уговорились с ним о встрече в Питере. Он уехал в деревню повидать родных.
Мы назначили отъезд на завтра. Приказал оседлать мне Копчика. В последний раз. Хотелось проехать на ту сторону хребта, где тянутся по склону давно брошенные нами позиции. Долго кружу, не пускают глубокие нити ходов сообщения, которыми изрыто все поле. Вот окопы, вот землянки… Такие землянки были и в Польше, в Галиции, на Висле, землянки в тылу, землянки зимой и летом. И в каждой — кусок твоей жизни, твоих снов, твоих дум, твоих записей.
Добрался. Окопы разрушены. Бревна пошли на дрова. Проехал еще и остановился у проволочных заграждений. Будто бы все так просто: колья, обтянутые тенетами проволоки. А это символ трех лет войны, символ всего пережитого. Неужели отдать три года жизни — войны, отдать раны и убитых твоих товарищей, отдать скорбь и печаль, отдать труды и лишения — все отдать «за мир поротно и повзводно»?…
И где-то там, за холмами, «он», враг. Он знает все, он покрыл наш тыл полчищами шпионов. Он выжидает, когда станут пустынными позиции, и кинется на беззащитную землю. Измена творится, торжествует враг, люди обезумели, страна гибнет. Что же мы-то — любившие и присягавшие? Спасти во что бы то ни стало, спасти какой угодно ценой! Спасти и погибнуть…
Куда же мы едем? В Москву. Зачем в Москву? Спасать революцию. Как спасать? Великая тайна. Мы уезжаем гурьбой — я, Орлов, Евтеев, Николаев, Сема и другие. Можно сказать, что мы демобилизуемся в составе команды. Мы едем шайкой, скопом, с оружием. Мы сила, нас боятся.
Медленно тащился поезд. Столь же медленно тащился день, другой, несколько томительных дней. От всего отрешенный, сидел я в углу теплушки на своем походном чемодане и думал. Все вспомнил, все привел в порядок. Все обдумал, ничего не упустил. И я решил…
Ночь зимняя стоит над лесом. Ночь рассказывает про страшные испытания, данные земле, про брань междоусобную, про революцию, гибнущую в измене. Обо всем говорит ночь. Все найдено, все стало ясным. Больше не думаю ни о чем. Во мне чувство святости подвига. Я — как воин, получивший приказ на смерть. Я приму на себя самое большое, что может взять человек. Я решил: я убью его!
Сегодня утро Нового года. Смутно, туманно, морозно начинается его первый день. Проснувшись, нахожу свои книги на полу и свечку, сгоревшую до основания. Не хочется двигаться. Завертываюсь удобнее в одеяло и оглядываю знакомые стены комнаты, вспоминаю вчерашнюю встречу и стихи Ирине. Слышу, как в столовой Ксения Александровна гремит посудой. По коридору мягкие, уверенные шаги Капитана, шаги сильного зверя. «Я вернусь через полчаса», — говорит он в столовой. Хлопнула входная дверь. Ксения по-прежнему бряцает посудой.
Шаги Капитана и голос его нарушают нити новогодних мечтаний. Нет радости впереди, впереди только бездна и неизвестность. А на рабочем столе, рядом с любимыми книгами, лежит наган и готовая к действию бомба…
За углом в переулке наша секретная квартира, где живут беспечный Макс, Кутило Капитоныч, Моряк, Юнкер, Сема и другие. Капитан, наверное, ушел туда. Там живут охотники, которые выслеживают зверя. Они смелы, настойчивы и упорны. Однако зверь не дается. Напали на след — след оборвался. Ждали в засаде — не вышел. Когда его выследят наверняка, придут ко мне и скажут. Я убью его. Затем явился сюда и жду. Но где же большая радость грядущего подвига? Тайным ядом сомнений отравлен разум. Как мучительна зараза петроградских дней! Кто же разорвал мне надвое душу, какой ценой вернуть утраченную твердость?
Поделиться книгой: