Подкидыш

—  Всё на один день! Всё на один день! — бормотал оби­женный садовник.

Только Ивасик появился возле садовника. Но, вместо того чтобы помогать, принялся растаскивать из кучи мусора вет­ки. Он долго думал, правильно ли он делает и не нужно ли веткам сначала сгореть, а потом уже превратиться в молнии, но ведь в природе, думал он, садовников не бывает — значит, превращаются ветки в молнии как-нибудь по-другому.

А Вова продолжал зудеть, что их камень — это все-таки мина. Что ни говори, он действовал на нервы. Глеб подумал- подумал и куда-то исчез.

На другой день в пансионат въехала машина саперов и на­чала миноискателями прощупывать и проверять пансионатский парк. Проверили, и старший лейтенант закричал:

—  Где этот мальчик, который нас вызвал? Я ему уши на­деру за такие шуточки! Причудилось, что ли? Никаких сна­рядов и мин тут и близко нет.

—  У нас никогда нигде не было мин,— бормотал расстро­енный директор пансионата.— Что за мальчик? Какой маль­чик? У нас тут много мальчиков, но таких хулиганов нет,

клянусь своими детьми! Это хулиган с улицы. Уезжайте спо­койно, товарищи воины.

—  С ума посошли! — возмущался старший лейтенант.— То в Тихую бухту вызывают, кому-то с перегрева почудился там снаряд. То в пансионат.

—  Солнце в этом году вредное,— сказал директор пансио­ната. — Слишком много пятен и повышенная радиация. И вот — то солнечные удары, то ливневые грозы, а то и вовсе хулиганство.

Саперы уже садились в свою машину, когда к ним подбе­жала Лиля.

—  Товарищ старший лейтенант! — бойко крикнула она, прикладывая ладошку к лохматой своей голове. — Оставьте, пожалуйста, бумагу.

—  Какую бумагу? — очень удивился старший лейте­нант.

—  Как положено: «Проверено. Мин нет».

—  Ты что, девочка? — удивился еще больше старший лей­тенант и потянулся к виску уже не для того, чтобы отдать честь, а чтобы покрутить пальцем, но понял, что это несолид­но, и рука у него опустилась.

—  Товарищи воины, а правда? — вмешался вдруг дирек­тор.— В самом деле, у кого-нибудь опять сделается солнечный удар, кто-нибудь сплетню зловредную пустит, а мы к вашему заключению — пожалуйста: «Проверено. Мин нет».

И, поглядывая на директора так, словно это у него солнеч­ный удар, старший лейтенант написал на принесенной ему фанерке: «Проверено. Мин нет».

К вечеру строгий Глеб ввел, кроме дневных, ночные де­журства — с их балкона был виден угол парка, где они за­рыли камень. Как раз он сам дежурил, когда в «квадрате на­блюдения* мелькнул человек и юркнул в кусты. Все четверо выскочили за дверь. По лестницам неслись так, что Ивасик два раза упал, а Вова зашиб пальцы. Но никто не плакал — не до того было. Они подбежали как раз в тот момент, когда один мужчина другому передавал через забор какой-то тяже­лый сверток.

—  Стой! — закричал Глеб. — Стрелять буду! — и поднял игрушечный револьвер.

Младшие братья кричали:

—  Грабители!

—  Воры!

А Лиля недолго думая вцепилась в сверток. Сверток упал, развернулся, в нем были белые и синие джинсы. Грабители убежали, но джинсы, снятые с чьей-то веревки на балконе, были спасены, и наутро всем детям Гвилизовым объявили в столовой благодарность. Больше всех гордился, конечно, Вова. Он так гордился, что камень ему показался уже совсем не нужен.

Поэтому, когда за день до отъезда всё младшее поколение собралось на экстренное совещание — решить, что делать с камнем, Вова сказал равнодушно:

—  Да пусть лежит зарытый. Это совсем и не клад, я знаю.

—  Еще чего! — возмутилась Лиля. — Не ты спасал камень, не тебе о нем и решать.

—  А если взорвется? — вспомнил из вредности старую свою версию Вова.

—  Проверено: мин нет! — хором ответили ему сестра и братья.

—  Лиля, — сказал дрогнувшим голосом Ивасик, — пусть он будет твой и мой, этот камень, хорошо?

—  Не твой, не мой и не ее! — решительно сказал Глеб. — Он принадлежит науке, этот так называемый камень.— И произнес он это таким голосом, что Лиля и братья замерли.

Подойдя к двери, Глеб посмотрел, не стоит ли кто-нибудь в коридоре, слушая их от нечего делать, как это частенько бывает на отдыхе. Вслед за ним выглянули и младшие. И пока Глеб не оглядел коридор, не закрылся потом изнутри и не отошел в глубь комнаты, все молчали.

—  Ну? — не выдержала Лиля, но и тогда Глеб не сразу взялся рассказывать, словно бы приглядывался к ним, стоят ли они того.

—  Помните грозу ночью? — сказал он наконец.

—  Молнии! — воскликнул Ивасик.

—  Дождь хлестал во все стороны! — добавил Вова.

—  «Глаз» и зеленая молния,— подытожила Лиля.

Глеб помолчал.

—  Кто знает, что такое метеориты? — спросил он.

—  Лиля у нас метеор,— вспомнил мамину шутку Вова, но Глеб оставил шутку без внимания.

—  Метеоры — это то, что мы видим, а метеориты — это то, что падает с неба. В действительности же это одно и то же — небесные камни.

—  Наш камень! — вскрикнула Лиля.

Но и ее восклицание Глеб пока что оставил без внимания.

—  Сихотэ-Алинский метеорит взорвался в воздухе и оскол­ками выпал в тайге,— продолжал он.

—  Наш камень! — прошептал на этот раз Ивасик.

—  Откуда они, эти метеориты? — недоверчиво спросил Вова.

—  С неба, Вова, из космоса, — ответил Глеб. — Есть метео­рит весом шестьдесят тысяч килограмм. А на месте падения Сихотэ-Алинского метеорита сделан заповедник. Чтобы изучать.

Вредный Вова заметил тут же:

—  Вот и нужно отвезти камень туда, где ты его взял, и устроить заповедник.

Ивасик и Лиля сердито взглянули на брата, а Глеб покачал головой:

—  Если бы ученые заметили, что был метеорит или, пра­вильнее сказать, болид, они бы уже тут как тут были! А так его или в море унесет, или кто-нибудь необразованный на нем станет колоть орехи. Очень даже просто! А то еще в частный дом утащат и в ограду вцементируют. Тогда его уже никакая наука не найдет!

—  Но дело даже не в этом, — медленно и значительно ска­зал Глеб. — Дело в том, что, возможно, этот камень с... — Он открыл дверь, выглянув в коридор и, вернувшись, потребо­вал: — Поклянитесь, что сохраните тайну!

—  Клянемся, — сказали хором младшие.

—  Ты отдельно поклянись, — подозрительно поглядел Глеб, на Вову.

—  Почему отдельно? — запротестовал тот.

—  А потому.

—  А если я не хочу отдельно?

—  Тогда выйди за дверь.

Вова тяжело задумался: с одной стороны, трудно это было — не рассказать маме о чем-то серьезном, что-то таить от нее, с другой — ему и любопытна была Глебова тайна. И к тому же боялся он, вдруг Глеб в самом деле откроет что-нибудь величественное и тогда все они прославятся, мама будет ими гордиться, а Вову только жалеть.

—  Да клянусь, клянусь я, — сказал он ворчливо.

Но и после этого Глеб не сразу выложил им свою до­гадку. Сначала он спросил, видел ли кто-нибудь метеорит, который бы каждые десять минут изменял вес. Хотя никто из младших вообще не видел метеоритов, но на этот вопрос они дружно ответили: «Нет». Слышали ли они когда-нибудь о зе­леных молниях?

—  Зеленый луч бывает,— сказала Лиля.

—  Но не молния, — оборвал ее Глеб. — Слышал ли кто-ни­будь когда-нибудь о темных, нераскаленных метеоритах? И, может быть, Лиля скажет, что за глаз она видела в небе? И, пожалуйста, натуралистически подробно!

—  Ну, он был продолговатый...

—  А зрачок у него бегал вокруг глаза,— вдруг перебил Вова.

Ивасик и Лиля дружно рассмеялись, но Глеб одобрил:

—  Молодец, Вова! Ты можешь стать большим ученым, если не зароешь дар своей наблюдательности в землю.

—  Как мы камень, — прошептал Ивасик.

—  Нет, мы его не оставим зарытым,— торжественно пообе­щал Глеб. — Терпение, ребята, еще несколько вопросов. Поче­му вы сказали «глаз», а не «звезда», например, или та же «молния»?

—  Молния освещает, а глаз не освещал,— объяснила Лиля.

—  Как же вы его рассмотрели?

—  Он сам светился, — сказал Вова.

—  Светился, но не освещал? — допытывался Глеб. — Если окно светится, то оно и вокруг освещает, правда же?

—  А глаза светятся, но не освещают, — опять сказал Вова, и опять Глеб на него посмотрел с одобрением.

—  Так вот, это был не глаз, а... инопланетный корабль.

И камень наш не метеорит, а...

—  Каменное письмо, — прошептал Ивасик.

— Может быть, письмо, может быть, исследовательский зонд, а может быть, осколок,— сказал Глеб.— Потому что сам корабль, наверное, взорвался. Как Тунгусский феномен, назовем это так!

Младшие сидели пораженные. Даже о Тунгусском «фено­мене» не расспрашивали. И, когда Глеб поставил на голосова­ние вопрос, что делать с камнем, все четверо единогласно проголосовали за то, чтобы половину банок с вареньем, заго­товленных мамой на отдыхе, спрятать в парке, а вместо них поместить в сумку на колесиках камень, хорошенько его замас­кировав. На вокзал выехать заранее, имея в виду, что камень периодически утяжеляется, во время вынужденных остановок разыгрывать приступы слабости или чего-нибудь еще, а вер­нувшись домой, спрятать камень где-нибудь в квартире. До лучших времен, как сказал Глеб.

КАМЕНЬ СТАНОВИТСЯ ОБЫКНОВЕННЫМ

Как давно уже ясно было всем друзьям, знакомым и сосе­дям, в семье Гвилизовых было четыре «заковыристых», муд­реных ребенка. Чего стоили бедным родителям «исследования» Глеба, фокусы Лили, фантазии Ивасика и упрямая ревни­вость Вовы — это и передать невозможно. Не исключено, что мама и папа тоже когда-то исследовали, фокусничали, фанта­зировали, упрямились и хотели быть взрослее, чем они есть, но теперь все их жизненные силы уходили на то, чтобы — раз-два-три-четыре — не спускать глаз с мудреных детей, отве­чать на их заковыристые вопросы, зарабатывать деньги на эту ораву, кормить их, обстирывать, лечить и отдыхать от них хотя бы во сне. И всем этим предстояло маме и папе зани­маться, наверное — раз-два-три-четыре-восемь-семнадцать,— наверное, еще лет двадцать. Так что родителям было уже не до фокусов.

Но был в семье еще один не простой, очень даже не простой человек — бабушка Нина, которую для простоты и краткости дети звали просто Ниной, но, конечно, с очень большой бук­вы. Главная заковыристость бабушки Нины состояла в том, что она видела насквозь своих заковыристых внуков и даже любила в них эту заковыристость, любила в нее проникать и торжествовать, что ничто не укрывается от ее зоркого, соко­линого, как говорил Глеб, взгляда.

Ее-то и боялись больше всего, возвращаясь домой, Глеб и младшие.

И, конечно же, Нина сразу увидела, что внуки и внучка что-то удумали, замыслили, затеяли, натворили, предприняли и учинили. Но ее сбили с толку искореженные в чемоданах туфли, белье и одежда, измятые так, что уже не разгладить. Она решила, что фокусы внуков на этом и кончились. После такой порчи добра ее уже не удивило, что не только хозяй­ственный Вова, но и все остальные взяли на себя полностью уборку в своей комнате — еще бы, конечно, теперь стараются! Так что камень был благополучно задвинут в самый угол под старинный огромный диван, на котором спала Лиля, и за­маскирован всякими игрушками. Да и вытащи его, этот ка­мень, бабушка вдруг из-под дивана, что бы она нашла осо­бенного или странного в нем — у ее внуков и не такое води­лось!

Ну а маме и папе было теперь уж вовсе не до их комнаты: работа, транспорт, магазины, дом, в котором даже семижиль­ная бабушка управиться одна никак не могла.

А вскоре настал сентябрь. Младшие братья пошли в пер­вый класс. У Вовы не получались прямые палочки. А Ива- сик никак не мог хорошо считать — внимание его постоянно рассеивалось. Просто прибавить два к двум он никак не мог.

— Чего два? — спрашивал он. — Два яблока, или. может, два кубика, или два пионера?

—  Ой, да не все ли тебе равно? — выходила из себя Ли­ля. — Ну пусть два яблока и еще два яблока.

—  Большие или маленькие?

—  Как ты не понимаешь?! Просто яблоки. А может, два яблока и две груши — сколько всего фруктов?

—  Два яблока и две груши!

—  Я думала, ты отличником будешь, а ты, как дурачок. Учись у Вовы. Вовик, сколько два плюс два?

—  Четыре.

—  А что ты складываешь? — спросил с любопытством Ивасик.

—  Копейки или рубли. Потому что копейки все одинако­вые, а яблоки стоят по-разному. Ну, конечно, поторговаться нужно.

—  Да,— сказала, покачав головой, Лиля,— уж фокусни­ком никто из вас не станет, это точно: тут надо считать быстро и в уме!

Лиля представляла, как выходит на арену цирка или на ка­кую-нибудь сцену. Нет уж, она не будет ассистенткой «ма­эстро». Она сама будет фокусником-иллюзионистом. Ей во­обще не надо ассистентов. Раз-два-три — смотрите, цилиндр с моей головы, ничего в нем нет; тех, кто не верит, просим пройти на сцену и убедиться. На Лиле фрак, а волосы распу­щены, как у Аллы Пугачевой. И вот она начинает вытаски­вать букет за букетом из цилиндра, сцена уже завалена. Кто не верит, просим убедиться. Не верить невозможно — аромат от цветов перебивает запах тигров и лошадей, хотя неизвестно, что лучше. И вот Лиля из-под цветов поднимает камень. Раз- два-три — опля, камень перелетает из руки в руку, скользит по спине, снова в руке, как мяч у гимнастки, вверх по руке, на плечо. Только не пропустить миг, когда камень тяжелеет! Тогда она кладет его на пол и — пожалуйста, кто-нибудь может из публики поднять камень? Не то чтобы играть им, как она играла, а хотя бы поднять. Первыми не выдерживают, конечно, мальчишки: подумаешь, девчонка какая-то; да одним пальцем! Выскакивает первый, пыхтит, а камень ни с места. Второй, третий. Вызывают ученого Мишку, но и он тоже не

может. Тогда — прошло как раз столько времени, сколько нуж­но — и она снова играет с камнем, как с мячом, и гремит туш, и светящимися буквами вспыхивает: «Девочка-силачка Лиля Гвилизова!» И когда схлынут аплодисменты, овации, восторженные крики и еще кто-нибудь попробует поднять снова неподъемный камень, она попросит тишины и скажет:

— В этом нет никакой ловкости и никакой силы, как нет и каких-нибудь сверхъестественных явлений. Это просто ино­планетный камень, и в этом его волшебство и загадка!

Так мечтала Лиля. А уж Глеб да Ивасик — те еще боль­ше мечтали о всяких делах, связанных с необыкновенным камнем.

Но вот беда, вот штука — камень вдруг стал обыкновен­ным — он перестал тяжелеть и легчать. Глеб даже заподоз­рил, что камень подменили, и устроил допрос, но рассудитель­ный Вова сказал:

—  Ты же сам сделал метку — свою, Особенную, в тайном месте — вот и посмотри, там ли твоя метка.