Подкидыш

Едва Гвилизовы обогнули длинную гору Ящерку, как перед ними предстала зеркально-неподвижная после ночной бури Тихая бухта. Любители бухты были уже здесь, прохаживались по берегу, загорали, но почти никто еще не купался. Ивасик и Вова бросились было с визгом к воде, но с таким же визгом выскочили обратно — после жаркого солнца вода казалась очень холодной. Папа разулся и шевелил пальцами ног. Мама пересчитывала детей и сумки и искала для навеса забытую в пансионате простыню.

Ивасик втыкал всюду ветки. Мама, разворачивая вещи, на­ткнулась и укололась об его ветку.

—  Господи, — сказала она. — Зачем это тебе?

—  Сначала будут листики, — сказал Ивасик, — потом цве­ты, из цветов вылетят молнии, улетят в небо, а потом...

Папа сильно пошевелил пальцами на ноге, вздохнул и сказал:

—  Мне очень грустно, Ивасик, что ты или не слушаешь, или не понимаешь, или не хочешь понять, что я тебе говорю. Из ветки молнии быть не может; это все равно что положить в инкубатор камень и ждать, что из него вылупится цыпленок.

Так говорил папа, едва сдерживая раздражение. А между тем... Но об этом позже.

Ах, какое зеркальное было море, как меняло оно голоса людей! Как визжали от восторга Ивасик и Вова, плюхаясь в уже потеплевшую воду! Как приподнимала тихая волна ноги лежащей у самого берега Лили, и она чувствовала себя водо­рослью, разнеженной водою и светом! Но ничего этого не су­ществовало для исследователя Глеба. Он не видел ни голубого неба, ни дремлющей горы Ящерки, ни изумрудного моря, ни солнечной ряби на воде, ни сказочных превращений сол­нечных бликов у песчаного дна, где свет ходил тонкими тенями. Он уже не думал о ночных загадках. Бодрым шагом ходил он вдоль моря и размышлял, как его сегодня исполь­зовать. Конечно, море могло бы оказаться и поудачнее. Слиш­ком уж хорошим оно было, это море: почти всегда спокойное, с песчаным пляжем и песчаным дном. И живности мало во­дилось в этой бухте — может, потому, что в ней не было ни камней, ни пещер. Проплывала изредка стайка мелких рыбок и улепетывала куда-то — наверное, в ту сторону, где море было похуже. Но настоящий исследователь всегда найдет, что исследовать. Глеб, например, вначале исследовал соленость воды. Для этого он брал из дому мешочек с поваренной солью, обыкновенную воду и две банки. В одну банку он наливал морскую воду, а в другую обыкновенную и чайной ложкой отмерял и растворял в обыкновенной воде соль. А потом братья пробовали, обыкновенная или морская вода солонее, и Глеб проверял их и записывал. Два дня назад этот опыт за­кончился рвотой у Ивасика и коликами в животе у Вовы. Пришлось исследование приостановить. А Лиля для этих опы­тов вообще не годилась. Она сказала, что обыкновенная соль сладкая, а морская нет, и поэтому сравнивать нельзя. Глеб был возмущен, но для точности эксперимента записал и это заявление.

Но вот Глеб взял маску с трубкой и вошел в море. Он уже знал, что будет нынче изучать — рельеф морского дна после ночной грозы! Дно он знал достаточно хорошо — у него были даже рисунки дна и подводных морских дюн. При пер­вом же погружении Глеб отметил, что дно изменилось: там, где накануне были ложбины, сегодня простирались продоль­ные песчаные бугры. Изменилось расположение песчаных извилин. Он вышел из моря и сделал рисунок в журнале на­блюдений.

После второго погружения он вытащил из воды краба, мертвой хваткой вцепившегося в покалеченную рыбку.

Какой ужас! — сказала мама. — Пойди брось в море.

Ивасик смотрел, болезненно морщась, из-за спины сестры.

—  Это краб,— спокойно определил Вова.— Можно сделать консерву, а рыбу мама пожарит.

—  Живодеры, — обругала Лиля братьев. — Естествопытатели.

Мама посмотрела выразительно на папу, но тот был доволен.

Ничего, пусть закаляются, — сказал он. — Ученый дол­жен быть объективен. Законы биологии лежат вне нравствен­ности. Так же как и законы кухни, между прочим.

Но тут Лиля вырвала у Глеба его находку и выбросила в море. Хотелось Глебу пхнуть ее, но чувство собственного до­стоинства не позволило, да и осторожность: Лиля была не слабее его, а главное — быстрее. И отправился Глеб снова в море, и отплывал все дальше и дальше от берега, и нырял.

Каждый уже занимался своим делом. Как вдруг Глеб под­скочил над водой, замахал руками и закричал невнятно что-то.

—  Он тонет! — вскричала мама, и все семейство броси­лось в воду спасать Глеба.

Кто плыл, кто, подпрыгивая в воде, бежал, кто подныри­вал для быстроты — каждый, как умел,— и все были уже близко, когда Глеб, снова вынырнув, выкрикнул:

—  Камень!

Это уже все разобрали. И решили, что его тянет под воду камень. Папа нырнул и увидел, что Глеб в самом деле прилип к какому-то камню, не такому уж и большому, размером с трех­литровый баллон. Папа рванул Глеба вверх, Глеб всплыл, крикнул «камень» и снова ушел под воду. Тогда папа еще раз нырнул и ухватился за камень. И вдруг камень легко, как пузырь, всплыл, и вместе с камнем всплыли Глеб и папа, удив­ленно уставившиеся друг на друга. Глеб и папа одновремен­но отпустили камень, но и тогда он не пошел ко дну.

—  Ты что? Это что? — задал папа сразу два вопроса, хотя обычно он не задавал вопросы, а, наоборот, отвечал на них. Но Глеб не в состоянии был ответить — стянув маску, он отпыхивался.

» Нужно... его... на берег, — наконец выговорил Глеб.

К этому времени подплыли уже остальные Гвилизовы и принялись толкать плавающий, как пенопласт, камень. Ско­ро роли разделились. Глеб, папа и мама подталкивали камень, плывя, Ивасик и Вова просто держались за него, как за спасательный круг, а Лиля кувыркалась впереди, расчи­щая, как она говорила, дорогу.

Они были уже в нескольких шагах от берега, когда ка­мень вдруг ухнул под воду. Конечно, Ивасик и Вова от неожи­данности тоже булькнули вниз. Папа нырнул за детьми, а Глеб за камнем. Было уже неглубоко, и дети тут же встали на ноги, а бедный папа чуть не воткнулся головой в песок. Но вот камень лег так плотно, что никакими силами ни Глеб, ни папа с мамой не могли его сдвинуть с места.

—  Тащи палки! — закричал Глеб так, будто на голом пес­чаном пляже были какие-нибудь палки. Разве что стояла одна кривобокая скамейка. Хозяйственный Вова к ней и напра­вился. Но скамейка так глубоко ушла в землю, что нужен был бы экскаватор, чтобы выкопать ее.

—  А почему, собственно, мы должны тащить на берег этот камень? — возмутилась вдруг мама.

Но Глеб и не подумал объяснять. Он пыхтел, пытаясь сдвинуть камень с места. Рядом с ним точно так же пыхтел и старался папа — не то из солидарности с натуралистом- сыном, не то разозленный странным коварством неодушевлен­ной природы. Ивасик в это время уже лежал на песке, дро­жащий от переохлаждения и, если бы не крупная дрожь, вполне бы мог сойти за утопленника: синее лицо, закрытые глаза, прилипшие ко лбу мокрые волосы, приоткрытый рот. Мама, перекатывая его с промокшего песка на сухой и горя­чий, попутно растирала мохнатой простыней. От ревности к брату Вова так расшатывал скамейку, что, казалось, вполне обойдется и без экскаватора.

—  А ну... взяли,— натужно крякнули Глеб с папой, и — камень вдруг всплыл и с размаху, под напором не успевших ослабить натиск рук выскочил на берег.

—  Ур-ра! — закричало семейство, даже дрожащий Ивасик.

Но Глеб глазам своим не верил. Он вернулся в воду, туда, где только что лежал камень, обнаружил глубокую вмятину, но ничего другого, что держало бы камень, не давая ему сдвинуться с места, не было. Он вылез на берег, подвигал камень — камень как камень, только очень легкий.

Меж тем к камню тянулся заинтересованный народ. Ка­кой-то здоровый дядька, наблюдавший, как они не могли сдви­нуть камень с места, нагнулся и с силой рванул его вверх. Рванул и сам опрокинулся — камень был удивительно легок. Какие-то мальчишки начали пинать камень, как футбольный мяч. Глеб стоял, раскрыв рот. И точно так же был раскрыт рот у папы, словно папа был просто большой Глеб. Наконец Глеб опомнился и бросился к камню, чтобы отогнать от него разыгравшихся мальчишек. Но вмешательства не потребова­лось. Мальчишка, только что пнувший камень, заорал и схва­тился за ногу — он чуть не свернул палец себе на ноге, а ка­мень даже не шелохнулся. Глеб вместе с мальчишками попы­тался сдвинуть камень с места — но тот лишь чуть подви­нулся. Недоверчиво взялся за камень силач и даже побагро­вел от натуги, но только приподнял и тут же выронил его.

—  Тут что-то не так,— сказал силач.— Где ты его взял?

Глеб молчал, но никто уже и не собирался его слушать.

Все заговорили разом:

—  Это не камень — это какой-то аппарат!

—  Бросьте морочить голову!

—  Это фокусы!

—  С вами шутят, а вы уж и развесили уши!

—  Где? Что?. Кто утонул?

—  Нашли клад!

— Надо сообщить!

Вдруг кто-то сказал:

—  Это же мина замедленного действия!

И тут же все бросились бежать. Мама схватила за руки Ивасика и Вову, папа — Лилю и Глеба. Мгновение — и все они были у поворота за Ящерку.

—  Сумку, сумку забыли! — вывернулась вдруг Лиля и кинулась назад.

—  Сейчас же вернись! — кричала мама.— Папа, беги за ней, верни ее!

Но Лиля уже добежала до пляжа и возвращалась с сум­кой к ним.

Между тем на оставленном в панике пляже все было спо­койно.

ОБРАЗЦОВО-ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

Через неделю Гвилизовы благополучно уезжали с моря.

Правда, последнее время у них то и дело пропадали ве­щи. Исчезли термос, плавки, купальник, махровое полотенце, панама, очки, косынка, губная помада, крем для загара, крем от загара, два пояса и расческа. Кое-что пропадало и раньше, но чтобы так массово!..

Зато никогда еще не были так дисциплинированны дети. Когда мама пересчитывала вещи, перед тем как ехать на вок­зал, они наперебой обращали ее внимание на еще не пересчи­танные вещи, создавая, правда, при этом тоже некоторую пу­таницу. Никакой расхлябанности. Именно дети убедили роди­телей заказать такси заблаговременно и ехать на вокзал по­раньше. Да и укладывать вещи они помогали наперебой. И ни за что не соглашались, чтобы мама с папой что-нибудь несли, а ведь раньше этого в помине не было. «У нас прямо образ­цово-показательные дети!» — сказала папе тихо, чтобы не испортить детей, мама. Она была счастлива. Единственное, что омрачало ее счастье, это странные приступы слабости у детей в последнее время. Первый такой приступ был у Лили неделю назад, когда они в панике бежали из Тихой бухты. Обычно Лилю никакая усталость не брала. А тут вдруг, уже близко к пансионату, она села посреди дороги и сказала, что ей что-то плохо, и в самом деле была бледна. Но через пятнадцать минут ожила и бежала в пансионат впереди всех.

И в день, когда они собирались на вокзал, то одному, то другому ребенку становилось нехорошо, и мама кляла на чем свет стоит здешний климат. По дороге на вокзал, однако, никому из детей плохо не было. Плохо стало почему-то такси — на колесах просели шины, и шофер ругался, что машину перегрузили детьми и вещами. Но машина быстро починилась, и они приехали на вокзал за полчаса до поезда.

Если бы кто-нибудь в этот теплый южный вечер посмотрел со стороны на вокзал и привокзальную площадь, то очень удивился бы: все люди, что толпились здесь, избивали себя. Били себя по щекам, по рукам и ногам, по шее и плечам, по животу и по голове. И при этом подпрыгивали и припля­сывали. Одно только семейство Гвилизовых стояло спокойно возле своих вещей да несколько человек рядом с ними.

—  Что это такое творится с людьми? — спросила наконец мама. Как ни занята она была пересчитыванием вещей и де­тей, не обратить внимание на это массовое самоизбиение было просто невозможно...

—  Комары, — ответил коротко папа, однако с каким-то не­доумением в глазах.

—  Но почему же нас комары не кусают? — удивилась мама.

В то же самое время дети стали наперебой говорить, что

пора пройти на перрон. И семейство Гвилизовых двинулось. Тут же на том месте, где только что они пребывали в покое, люди начали подпрыгивать и бить себя. Но папа и мама Гвилизовы этого уже не видели, потому что спешили за очень быстрыми и организованными детьми.

На перрон пришли рано. Однако на поезд чуть не опоздали. А все из-за того, что опять, на этот раз у Глеба, случился приступ слабости, и даже неприкосновенности, потому что, когда папа хотел его взять на руки, чтобы нести в поезд, Глеб закричал, как резаный. И братья, и сестра тоже подняли гвалт: «Не трогай его! Ты же видишь, ему покой нужен! Па­почка, пусть он отдохнет!» А потом за пять минут до отправ­ления поезда приступ Глеба прошел, и он сам повез к вагону клетчатую сумку на колесиках, которая топорщилась от ба­нок с вареньем.

В вагоне, не ожидая указаний, дети принялись расклады­вать по ящикам вещи.

—  Мама и папа, — сказал Глеб, — пора нам уже разви­ваться и закаляться. Папа прав: если все время нас опекать, мы

никогда не повзрослеем. Идите в соседнее купе и отдыхайте, А мы устроим здесь детскую коммуну. За порядок отвечаю я,

И папа с мамой ушли в соседнее купе и даже растерялись от полного отдыха.

— Но я даже не посчитала, — сказала жалобно мама.

— Ничего, пусть развиваются, — успокаивал ее папа.

—  А если они не поладят?

—  Вот тогда и вмешаешься.

Мама с надеждой прислушалась, но в соседнем: купе все было тихо и спокойно.

СПАСЕННАЯ НАХОДКА

—  А пол в вагоне не провалится? — спросил испуганно Ивасик.

—  А мы подложим, а мы подложим,— приговаривал де­ловито Глеб, подсовывая под сумку с колесами чемоданы,

—  А он... там? — забеспокоилась Лиля.

Глеб раскрыл пошире молнию и под кульками с курагой и изюмом, между банкой с инжирным вареньем и банкой с персиковым нащупал камень.

Да, это был тот самый камень, который нашел в море Глеб после ночной грозы с молниями.

Еще когда в Тихой бухте силач, дернувший на себя ка­мень, опрокинулся, потому что камень оказался неожиданно легок, а мальчишка, пинавший камень, зашиб палец, от того что тот стал неожиданно тяжел, Лиля решила, что во что бы то ни стало увезет этот камень домой и станет выступать с ним как фокусница в цирке. И когда началась паника и папа схватил ее за руку и потащил прочь из Тихой бухты, она испу­галась, что теперь ей камня не видать: они-то убежали, а при­дут в бухту другие и куда-нибудь утянут этот камень, или бросят в море, или возьмут себе. Мама тащила за руки Ива- сика и Вову, папа — ее и Глеба, вещи же бросили на пляже. И тогда Лиля выдернула руку у папы, увернулась от него и бросилась назад на пляж, вроде бы за вещами. Прежде всего она схватила, конечно, сумку, потом наклонилась к камню — о, счастье, камень как раз был легкий. Мгновенно она впих­нула его в сумку, кое-что из брошенных ими вещей напихала сверху, а то, что не поместилось, ткнула в песок и под лавку. Так пропали купальник, плавки, панама, очки, косынка и кре­мы — до них ли было Лиле, если она больше всего в эти минуты боялась, что хитрость ее обнаружится? Все шло, одна­ко, блестяще. Папа уже бежал навстречу. Он ухватил ее за руку, и вскоре они нагнали своих. Потом все выбились из сил и пошли медленнее. Сумку Лиля из рук не выпускала. Они зашли уже за Ящерку, когда сумка вдруг отяжелела и плюхнулась наземь. И тут же плюхнулась на сумку Лиля и так испугалась, что побледнела. Мама бросилась к Лиле, а та только лепетала:

—  Сейчас, сейчас я... Только немного посижу.

Папа принялся обмахивать ее шляпой.

—  Не волнуйся, мамочка,— сказал он дрожащим голо­сом. — Девочка просто перекупалась. А потом, мы так бежали. Сумасшедший день. Да еще сумасшедшая ночь — они же си­дели в грозу на подоконнике до поздней ночи.

— Бедная моя доченька,— сказала любовно мама.

Вова сильно нахмурился. Он-то нисколько не верил Лиле: конечно, она побледнела, но взгляд у нее был острый, а во­все не расслабленный. «Я все расскажу маме»,— подумал он, но не знал, что рассказать.

Глеб стоял мрачный, потом вдруг сказал:

—  Пока Лиля приходит в себя, я, можно, сбегаю в бухту?

—  Не смей! Умоляю! — закричала панически мама.

—  Не смей, кому я сказал! — закричал и папа.

—  Я знаю, он за камнем, — проворчал Вова.

И тут родители подняли такой крик, что, когда в этом гаме Ивасик сказал спокойно Глебу: «Камень у Лили в сум­ке»,— кроме Глеба, услышал Ивасика только Вова. От ужаса, что папу и маму не послушали, Вова так надулся, что плечи его взъехали вверх, а глаза вытаращились. «Я все расскажу маме!» — готов уже был он вскричать, когда Глеб оттащил его в сторону и зашептал:

— Молчи, Вова! Разве ты не понимаешь, это же клад. Ты не слышал, как женщина говорила: «Клад нашли!»? Это клад, Вова. Мама сама убедится. Только пока ей лучше не го­ворить.

—  А кто отдаст маме клад? — спросил недоверчиво Вова.

—  Конечно, ты. К Новому году.

—  О чем вы там шепчетесь? — подозрительно спросила мама.

—  Да так...

Ивасик молчал. «Молнии тоже бывают разные,— думал он.— Из тех молний, что принесла вчера ночью Лиля, сделал­ся листик. А этот камень, может, сделался из другой молнии. Когда он хочет взлететь в небо, он делается легким, а ко­гда...» — Но он недодумал.

—  Мне уже хорошо, — сказала вдруг Лиля и подхватила свою сумку. Папа хотел взять из рук Лили сумку, но его отвлек ка­ким-то умным вопросом Глеб. И, умно отвечая на умный во­прос, папа забыл про Лилю и сумку. Так Лиля и не выпусти­ла из рук сумку с камнем.

Естественно, в пансионат они камень втаскивать не стали. Во-первых, почти каждый день приходила уборщица. Во-вто­рых, они ведь и сами не знали, что это за штука. Вова, на­пример, одно твердил:

— Это мина. Всё расскажу маме. Вы глупые дети, никого не слушаетесь. Взорвется, и всё.

Зарыли камень в дальнем углу парка. Организовали ка­раул — на всякий случай, чтобы камень куда-нибудь не исчез. Особенно волновались, когда садовник стал окапывать кусты. Изобразили из себя натуралистов, крутились возле, расспра­шивали садовника о его ремесле. Даже помогали ему пропа­лывать и копать. Садовник очень удивился, когда на другой день в другом месте никто из них даже не подошел к нему.