Подкидыш

Наталья Алексеевна СУХАНОВА

Художник Д. А. Брюханов

ПОДКИДЫШ

ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ

НЕВЕРОЯТНАЯ

ИСТОРИЯ

ГРОЗА НАД МОРЕМ

Была гроза над морем. Дети семейства Гвилизовых, все чет­веро в ряд: Глеб одиннадцати лет, Лиля — десяти, Ивасик и Вова — каждому почти по семь,— сидели на окне, свесив ноги наружу. Они жили в пансионате на самом верхнем этаже, но окно выходило на балкон, так что ничего страшного не слу­чилось бы, даже если бы кто-нибудь из них соскользнул с подоконника. Но было очень темно, а Лиля уверяла Ивасика, что балкона под окном нет, балкон уже обломился от грозы, да еще и подталкивала. И вот Ивасик не знал, верить своему знанию или же Лиле. Он понимал, что Лиле верить не сле­дует, но все равно опасался и держался за Вову.

— Я все ррасскажу маме, — говорил Вова.

Он говорил эту фразу, что бы ни случилось, просто пото­му, что ему нравилось говорить о маме, а если она бывала близко, то привлекать ее внимание.

—  Я все расскажу маме, — сказал он настойчивее и громче.

И мама в комнате действительно очнулась от дремоты и,

близоруко щурясь на окно, окликнула папу:

—  Милый, уже поздно, а они сидят на окне.

—  Пусть закаляются,— сказал спросонья папа.

—  Надо хотя бы пересчитать их,— молвила мама уже са­мой себе, потому что папа снова крепко спал.

Но молнии были такие короткие, что она только и успевала сказать «раз, два», а потом начинала свой счет сначала. Про­считав до двух несколько раз, мама устала и до четырех до­считала уже во сне.

При вспышке молнии видно было, как гроза столбами мрака поднимается из моря и чернота разливается по правой стороне неба. Слева же были видны при вспышке молнии бесконечные гряды облаков и заводи неба. И, сколько ни вспыхивали мол­нии, каждый раз тучи и небо оказывались другими. Лиля, Ивасик и Вова во все глаза смотрели, а Глеб еще и записи вел. Он наблюдал и записывал молнии. Сестра и братья должны были помогать ему в описаниях.

Едва вспыхивала молния, Вова кричал:

—  Крючок!

— Фиолетовый, — определяла Лиля.

А Глеб записывал в журнал наблюдений. У него была тео­рия, что, если все как следует наблюдать и записывать, когда- нибудь откроешь самый главный закон природы.

Молнии вспыхивали все чаще. Берег от грома ухал. Полоса прибоя, точно раскаленная добела проволока, гнулась, и на­бежавшие волны, будто обжигаясь, шипели.

—  Есть! — кричал Вова.

—  Веточкой, — вставлял почему-то дрожащим голосом Ива­сик.

—  Белая, — говорила Лиля.

—  Еще!

—  Большим светом.

—  Голубым.

—  Зигзаг!

—  Розовый!

Молнии вспыхивали всех цветов, только зеленых молний не было. Но долго Глебовы братья и сестра сосредоточиваться на природных явлениях не умели. Вместо того чтобы описы­вать цвет, Лиля вдруг сказала:

—  А я видела глаз в небе. Честное слово. Большой, как самолет.

—  Я и сам-то видел, — присоединился Вова. — Он... глядел на меня.

Другой бы мальчик сказал это испуганно, а Вова просто как факт. Он вообще был человеком трезвого ума.

А Ивасик смотрел на молнии, которые были такие разные и такие красивые. Они вспыхивали то в одном конце неба, то в другом, и каждый раз там, где, казалось бы, ничего не было, кроме черноты, оказывалось так много всего: и облака, и небо, и снова облака, а за ними еще облака и небо — та­кого красивого мира Ивасик еще никогда не видел. Но мол­ния тут же гасла, и внезапная темнота стирала даже память о том, что только что замечали глаза Ивасика. Увидеть сразу так много было возможно, а запомнить — ни за что. И снова вспыхивала молния, и снова разливалась тьма, и тогда дождь спешил идти быстрее, пока его не настигла молния.

У Ивасика уже болела голова, но он продолжал таращиться в небо, боясь пропустить следующую молнию.

Он смотрел-смотрел и вдруг расплакался.

— Ты что, брат? — спросил Вова удивленно.

Ивасик попытался сдержаться, но не смог.

— С вами понаблюдаешь! — сказал с досадой Глеб.

Ивасик плакал так, что даже Вова забеспокоился:

— Ну, брат! Ну ты что, брат?

— Чего ты ревешь, скажи мне на милость! — всплеснула руками Лиля.

—  Они... они такие красивые,— лепетал Ивасик. — Молнии такие красивые, а живут так быстро!

—  Не быстро, а мало, и не живут, а горят, — безжалостно уточнил Глеб.

Ивасик разрыдался, проснулась мама, снова стала их пере­считывать, опять разбудила папу:

—  Ты посмотри только, они всё еще на окне. Такая гро­за, они же промокнут.

—  Пусть развиваются, — сказал, как обычно, папа и тут же уснул.

Уснула, досчитав до трех, и мама.

Ивасик продолжал всхлипывать.

—  Ты разбиваешь мне сердце! — вскричала Лиля, кото­рой, может быть, и правда стало жалко Ивасика, а может быть, вспомнился какой-нибудь фильм. — Подожди, цыпуленька, я их принесу тебе!

И она съездила на лифте вниз, во двор, и принесла ему мокрые, обломанные ветки. Без листьев; наверное, какие-ни­будь старые.

—  Вот твои молнии, — сказала она Ивасику.— Они только немного обломались, больше ничего. Можешь спать с ними в обнимку. Ви...

Но договорить она не успела. До сих пор в небе только не­много гремело. А тут вдруг так грохнуло, что папа со сна вместо «пусть закаляются» и «пусть развиваются» крикнул: «Пусть завиваются», — и сильный свет залил небо до самых глубин.

—  Зелё-оный! — ахнул Ивасик.

А Вова вытянул руку вперед:

—  Смотрите, смотрите, утки на морре садятся!

—  Утки в грозу не летают, — строго заметил Глеб.

Но сказали всё это они уже в полной темноте, потому что зеленый свет погас, темь была такая, какой они еще никогда не видели, и дождь хлестал во все стороны.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

С утра, как всегда, была суета. Семейство Гвилизовых собиралось на море. Ивасик переживал, что поломал нечаянно одну из своих «молний», и успокоился, только когда Лиля показала ему на другой, крохотный, совсем свежий листик. Ивасик как уставился на этот листик, так и отключился от окружающего.

Вова нагрузился всеми сумками и, в отчаянье от того, что мама не замечает его подвига, ныл: почему, мол, все еще до­ма, несобранные, когда он, Вова, уже снаряжен и даже пере­гружен, но это ему, конечно, ничего, лишь бы все уже дви­нулись наконец.

—  Сейчас, сейчас, Вовочка, сейчас, родной,— отвечала ма­ма, и Вова краснел от удовольствия.— Сейчас, только посмот­рим, все ли мы... не забыли ли чего...

И мама принималась в который уже раз пересчитывать ве­щи и детей, а Лиля, хохоча, перескакивала с места на место да еще хватала и путала вещи, сбивая маму со счета. Это уж вечно так, больше всего на свете любила Лиля неразбериху и путаницу.

Папа терпел, терпел, взывая:

—  Лиля, будь добра, девочка, не мельтеши, не мешай маме, постой на месте хоть немного! Ну, я прошу тебя!

Но потом не вытерпел и звонко шлепнул Лилю. От неожи­данности Лиля одновременно расхохоталась и заверещала. А мама обрушила на папу град упреков — она не выносила, когда шлепают детей, у нее были совсем другие принципы воспитания.

—  Ничего, пусть закаляется, — бормотал виновато папа. — Человек должен развиваться. Пусть она развивается. Нужно ее закаливать.

Смерив папу ледяным взглядом, мама снова принялась счи­тать детей и вещи.

Глеб не принимал в этой суете никакого участия. Он не любил каникулы. Он хотел все знать. Когда был учебный год, никто ему не мешал заниматься и читать книги. А летом все начинали отдыхать: то ехали, то в море купались. Никто с ним не считался. Мама занята была порядком, которого ни­когда не было, папа посылал его в магазины: «Пусть закаля­ется», Лиля разыгрывала свои выдумки, Ивасик хныкал, а Во­ва изображал разумного ребенка, чтобы быть лучше всех в глазах мамы. И вот вчера Глебу даже не дали закончить на­блюдения и всё записать. Так никогда не откроешь самого глав­ного закона природы, думал он, нахмурившись.

Наконец мама, папа, сумки и дети двинулись к морю.

—  Мама! Папа! — дергал требовательно родителей за руки Вова. — Утки в грозу летают?

Ивасик, который, в отличие от Вовы, шел без всякого груза и не держась за руки родителей, тоже, однако, не забывал задавать вопросы.

—  Из чего все бывает? — спрашивал он, но сам же и отве­чал: — Из молний. Они сначала умирают, но потом снова живут. Лиля мне принесла умёрлые молнии, а из них за ночь вырос листик. Вот такой изумительный листик!

Папа умудрялся отвечать сразу на все вопросы:

—  Утки в грозу не летают — зачем, собственно, такая спеш­ка: лететь в грозу? Ивасик, я не вижу в твоих рассуждениях логики: может ли быть связь между молниями и грязными ветками, которыми ты, кстати сказать, испачкал казенное белье? Лист распустился на ветке, это логично, тут есть прямая естественно-причинная связь. Однако... однако не время рас­пускаться на ветках листьям. Это... Ну да, впрочем, не в том суть...

Ивасик смотрел на умного папу с одобрением — ему очень нравилось, что папа такой образованный и знает столько муд- реных слов.

—  А молнии, — продолжал между тем пала,— молнии — это просто природное электричество. Приучайтесь, дети, смот­реть на мир глазами науки.

—  Когда в доме погаснет электричество,— сказал благоже­лательно Ивасик,— я вам свою молнию дам, и мы сделаем электричество.

Папа опешил, а мама сказала любовно:

—  Ивасик, ты такой фантазер!

Вова ревниво вскричал:

—  Я же повесил на себе все сумки, мне тяжело, что ли вы не понимаете!

В этот момент Глеб остановился и вытаращился.

— Ты что, бррат? — спросил Вова.

Но Глеб только махнул ему рукой: мол, иди-иди. Сам же пошел совсем медленно, чтобы отстать от своего громкого се­мейства. Потому что он только что вспомнил, как этой ночью при зеленом свете, вдруг озарившем весь мир, увидел в небе продолговатую штуку, ну как толстая авторучка, наверное. В наступившей после зеленого света тьме он еще пытался различить эту штуку, но, разбуженный громом, закричал не­ожиданно папа: «А ну, марш в кровати!» Сестра и братья дружно побежали, но Глеб остался на окне, пытаясь не то рас­слышать что-то за шумом дождя и рокотом моря, не то раз­глядеть в кромешной мгле. Было, однако, все так же темно, все так же плескали волны и хлюпал дождь. Глеб уже собрал­ся уйти вслед за младшими, как внезапно буквально из сере­дины тьмы протянулся вниз изогнутый, как сабля, луч, уперся в заблестевшую поверхность моря и вдруг пронзил, высветил морской мрак далеко в глубь, и море в луче стало голубым, точно днем. Не успел Глеб и глазом моргнуть, как луч под­нялся из глубины, надломился, подрожал надломленным кон­цом и исчез. Да, уж этот-то луч никто, кроме него, видеть не мог. Братья и сестра были уже в кроватях, громко шептали ему: «Глеб, иди, упадешь!», «Я скажу маме, что ты сидишь на окне», «Брат, у тебя совести нет». И он уже решил слезть с подоконника, как раздался слабый звук и расплывчатое пятнышко задрожало и погасло в небе. Глеб еще посидел, но больше уже окончательно ничего не было.

Странно, когда он лег ночью, он только и думал что о про­долговатой штуке и удивительном луче. А потом, как выра­жается мама, «заспал» — совсем забыл все это и вот только сейчас, на полпути к бухте, вспомнил. По всем правилам на­уки Глеб обязан был опросить других, хотя бы легкомыслен­ных, суетливых и нетерпеливых свидетелей, что они всё же видели и в какой последовательности. Лиля ведь говорила «глаз» — так, может, этот «глаз* и то, что видел он, одно и то же? Но Глебу почему-то не хотелось расспрашивать ни Ли­лю, ни братьев. Он только поинтересовался, догнав папу, бы­вает ли ломаный луч. И папа тут же ответил с пафосом:

Бывает ли ломаный луч! Это все равно что спросить, бывает ли квадратный круг, кубический мяч или сапоги всмят­ку! Нет ничего на свете прямее луча!

— А молния! — возразил Ивасик.

СТРАННЫЙ КАМЕНЬ